Кафе Воронов

Роллинс запирает дверь и тут же идёт на кухню, принимаясь греметь шкафами. Когда он скрывается из виду, Каз первым делом достаёт телефон и быстро просматривает сообщения в командном чате, удостовериваясь, что все в порядке. Джеспер ранен, но ничего серьёзного, Уайлен кудахчет над ним, Инеж забрала несколько папок из машины азиатов, Нина и Маттиас добрались до промежуточного аэропорта в Кракове. Всё по плану - не считая парочки мелочей, вроде ран и Каза в богом забытой дыре вместе с Роллинсом. Каз пишет, что он в безопасности, и выключает телефон. Этот номер не знает никто, кроме команды - и уж точно не отслеживают сомнительные подельники Роллинса - и выключает Каз его не из соображений безопасности. Ему нужно подумать, он очень, очень устал и не готов отвечать даже на собственные на вопросы, не то что вопросы команды. Им понадобилось почти шесть часов, чтобы добраться до места - хотя можно было управиться за два; но Каз объехал половину региона, путая след, и только ко второму часу припарковался у нужного дома. Тихий пригород мелкого городишки, домик на самой окраине, непримечательный, безликий; на улице глубокая ночь, и, если им повезло, даже самые внимательные соседи проспали их прибытие. Роллинс отлично продумал место, где заляжет на дно - и даже команде Каза понадобилось бы несколько месяцев, чтобы его здесь найти. Невысокие кредитные домики, дешевые забегаловки, палестинские магазинчики на углу, ни одной камеры на все улицы, что они проехали, ни одной машины дороже двадцатки - и их серая Хонда неплохо вписывает в такой же серый пейзаж. Не здесь Каз собирался оказаться этой ночью. В плане Роллинса тоже скорее всего не было Каза. Квартирка совсем небольшая, узкий коридор, кухня в несколько шагов, всего одна комната - всё обшарпанное и покрытое пылью, явно купленное вместе со всем содержимым у какого-нибудь сторчавшегося одиночки. Простое, бедное, привычное, живое, невольно напоминающее детство - то, что могло бы быть уютным, если бы у Каза были другие воспоминания. Его детство закончилось сырым подвалом, мышиным писком, сотней маленьких лап и окоченевшим телом брата. Каз отгоняет воспоминания, возвращая себя в реальность - и в реальности видеть Роллинса в захолустье до комичности непривычно. Его образ слишком надежно сплелся с непристойно дорогими машинами, кричащими костюмами и люксовыми побрякушками - тщательно выстроенный, щедро присыпанный роскошью - настолько, что легко забыть, из какой канавы на самом деле он выполз. Его не смущает ни старая колымага, ни продавленный диван, ни крошечная кухня. Он шуршит пакетами, и, расправившись с телефоном, Каз идёт за ним на кухню. Роллинс уже скинул куртку, рубашку, бронежилет и оттёр с руки кровь - оставив её грязными разводами на коже. На плите перед ним - разворошенная аптечка, баночки, бинты, Роллинс шипит, морщится - и неуклюже пытается левой рукой перевязать правую. Рана расходится от движений, снова раскрывая кровотечение, Роллинс матерится, беспорядочно плещет на руку антисептик, разлив почти половину, и снова пытается приладить бинт, ухватив зубами второй конец. Каз неловко замирает в проходе, наблюдая за ним, и не знает, что делать. На столе небрежно брошены вещи из его карманов - несколько телефонов, бумажников, стопка ай-ди, наверняка фальшивых, ключи - и пистолет. Свой Каз обронил на той стоянке, ни разу не вспомнил про него в дороге, и только теперь, в относительной безопасности, наконец, думает то, что должен был подумать с самого начала. О том, что сейчас лучшая возможность убить его - и избежать закона. Недостаточной, слишком простой, быстрой местью - но местью надежной и, возможно, единственной, которую Каз сможет совершить. Хоть какой-то. Роллинс уехал тайно, сам скрыв свою встречу, сам позаботился о том, чтобы всё выглядело, как запланированное отсутствие и сам попрощался с близкими. Всю его охрану перестреляли, и они вдвоём - только вдвоём в квартире, специально предназначенной для того, что здесь никто его не нашёл. Роллинс чертыхается, пытаясь приладить повязку, бинт соскальзывает, и по телу его размазана засохшая кровь и расплываются синяки. Каз думает все правильные, здоровые мысли о его смерти - и о том, как дернулось от удара его тело - встав между ним и пулей. Как он пахнет и как смеётся; как загораются его глаза от смеха или сужаются от тревоги, и, вспышкой - как двигается его рука внутри, выбивая волны наслаждения, какой вкус его поцелуя - за секунду до того, как он окончательно лишит сознания. Думает - всего на короткий, сводящий с ума миг - наваждением, приступом, и Каз тут же мотает головой, прогоняя каждое из видений. Нет. Рано. Он ещё не отомстил.  - Давайте я помогу.  Роллинс выплевывает мокрый кусок бинта и, поморщившись, вытирает губы. Свежей крови совсем немного, она почти сразу снова останавливается, и, если присмотреться, рана правда не серьезная - ничего такого, что могло бы его убить. Если не постараться, и Роллинс не собирается помогать смерти. Он скептически осматривает Каза - как если бы тот и сам был не в лучшем виде для помощи. - Этими грязными перчатками? Нет уж, спасибо. Будет глупо, если после всего я умру от заражения крови. Пиздец как глупо. Каз стоит перед ним, быстро теряющий решительность, и понимает, что Роллинс имеет в виду. Пиздец как глупо. Они бежали вместе, прикрывали друг друга, работали и жили под одной крышей уже слишком много месяцев для того, чтобы это игнорировать, они... занимались тем, чем занимались, в его постели, на его столе, в кабинке того туалета - но Каз всё ещё не может коснуться его без перчаток. Что бы они ни сделали друг с другом - не может быть с ним по-настоящему - и не сможет быть никогда. Глупо было бы думать иначе. У Роллинса предостаточно причин не доверять Казу - он понимает это и сам, и на месте Роллинса проявил бы куда меньше невнимательности и снисхождения. Каз пытался выкрасть его файлы, пробраться в его сейф, отлично поладил с его сомнительными криминальными дружками и заявился на его разборки с вооруженной командой и взрывчаткой по периметру. Любой, кто не является полным идиотом, счёл бы весьма сомнительным такого студента, и Роллинс совсем не идиот - но почему-то он не спрашивает и не обвиняет. Он беззлобно смеётся и не пытается заставить Каза снять перчатки - вместо этого снова неловко начиная оборачивать бинт вокруг руки. - Следил за мной, негодник. Так невыносима мысль остаться без меня? Пустая подначка, провокация, которые Каз учится игнорировать - и он не опускается до ответа. "Я не смогу отомстить тебе, если ты будешь мёртв".  Каз вздыхает, набираясь решимости - и одним быстрым движением стягивает обе перчатки. Не оставляя себе времени передумать - и кладёт их на стол, к вещам Роллинса и пистолету, которым стоило бы его пристрелить. Вместо этого он закатывает рукава и тщательно моет руки, обрабатывает антисептиком - и только потом подходит к Роллинсу. Избегая встречаться взглядом, касаться больше необходимого минимума - больше всего избегая кожи. Каз промачивает повязку антисептиком, кладёт поверх раны - голыми пальцами, кивает, набираясь решимости - и только после его кивка Пекка осторожно кладёт руку рядом, придерживая повязку. Рядом, не касаясь кожи - всё равно слишком близко, и дрожь вместе с тошнотой прокатываются по телу, заставляя дрожать ноги. Каз справится. Каз может справится. Он справлялся с вещами и пострашнее - и, убедившись, что Роллинс держит повязку, Каз отрезает истрепанный бинт и берется за ровный край. Ему нужно всего лишь обернуть бинт вокруг руки - вокруг его бицепса, совсем рядом с плечом, с россыпью блеклых веснушек, части его тела, закрывая рану - перевязать, ничего сверхъестественного, требующего выдающейся отваги. Каз собирает всю свою смелость, сглатывает и двигает пальцами - быстро и осторожно. Бинт совсем тонкий - ощутимыми волокнами ткани и теплом кожи между ними, настолько близкой, что Каз - почти - чувствует её касание. Не кончиками пальцев, но чем-то мельче, все такое же неотвратимое - на уровне молекул, атомов, которые отравляют его, даже если он может еще этого ощутить. Пускай. Виски сжимает, еще не приступом, но - прелюдией приступа, краем уха Каз слышит тонкий, мелодичный писк - и он сглатывает и старается не видеть ничего, кроме белой ткани между своих рук. Пекка замирает - удивительно послушно, опираясь о столешницу, и, кажется, даже дышит осторожнее - не оставляя неплавных, не ожидаемых движений. Тех, которые могли бы заставить их случайно соприкоснуться - без тонкой защиты бинтов, и, всё равно - напряжение звенит в миллиметрах, остающихся между ними. Трепещет, заставляет дрожать - словно они оба могут взлететь на воздух от одного неверного жеста. Аккуратно, сапёром, проскальзывающим между неправильных проводков - Каз в несколько оборотов обматывает бинт вокруг раны и фиксирует. Не слишком ловко, торопливо, но - пока его еще слушаются руки. Закрепив повязку, Каз отступает на шаг - и только теперь понимает, что почти не дышал. Сердце бешено колотится в груди, и руки его дрожат - заметно и жалко. Каз смотрит на свои глупые ладони, опускает их, бессильно сжимает кулаки - и должен как можно скорее надеть перчатки обратно, но перчатки лежат на столе, среди вещей Роллинса - и Каз замирает перед ним и ничего не может поделать. Пекка даже не проверяет повязку, просто стоит - так же спокойно, словно не уверенный, можно ли уже двигаться; смотрит на него и хмыкает - беззлобно и тихо. - Откуда ты только взялся такой, Бреккер.  - Маттиас говорит, что я демон, сбежавший из Ада, - сам не зная почему отвечает Каз.  Тут же прикусывает язык, но слова не поймать, не вернуть обратно - и Роллинс смотрит на него задумчиво и терпеливо. Как если бы Каз сказал одновременно очень забавную, но и важную шутку, что-то вроде откровения, случайно оброненного секрета. Каз помнит ощущение бинта в руке, его близкой, теплой, чуть влажной кожи в нескольких миллиметрах - и невольно потирает друг о друга пальцы, пытаясь отогнать это чувство. Ничего не выходит, и оно остается - навязчивое, зудящее, заставляющее вздрагивать от ужаса и хотеть - хотеть чего-то большего. Ни в коем случае нельзя его трогать. Ни в коем случае нельзя ему доверять. Роллинсу не нужно знать ничего о том, что говорит о нём Маттиас - кто угодно из команды. Не нужно знать о непоседливом мельтешении Джеспера, как иногда заикается Уайлен, о том, какое из пирожных больше всех обожает Нина, и - особенно - ничего об Инеж. Каз позаботится об этом - первым делом, как только разберется с самим собой. Роллинс смотрит на него с непонятным выражением на лице, видимо, наконец-то уделив размышлениям о студенте чуть больше трудозатрат, чем нужно для пошлых шуток. Он хмурится, сжимает губы - Казу кажется, недовольно, задумчиво, может, наконец, начиная подозревать, с кем же он связался. Приписывая Роллинсу хоть каплю мозгов и здравого смысла - и очень скоро понимает, как же ошибался. Роллинс хмурится, старательно, с минуту, а потом, не выдержав, раскрывает рот - и хохочет. Звонко, от души, запрокинув голову - легко, как глупый детский кошмар, сгоняя напряжение между ними. - Серьёзно? Выходит, из вас, воронят, ты ещё и не самая нежная сладкая булочка? Блондинчик ещё слаще?  Волна ярости прокатывается по телу, Каз возмущенно втягивает носом воздух - и усмешка Роллинса становится только шире. Каз тут же пересматривает идею пристрелить его немедленно, не дожидаясь случая получше. - Шучу, шучу, Бреккер. Ты слаще блондинчика.  Каз всё ещё чувствует злость - но и то, как уступает страх, напряжение, даже усталость - и как он, наконец, впервые за последние несколько дней, может спокойно вдохнуть. Отвратительной, противоестественной сверхспособностью, которая не имела права доставаться человеку вроде Роллинса - подлому и безжалостному. Он умеет заставить чувствовать себя в безопасности. Больше, чем запахом парфюма, теплом тела, чем- то, что отзывается забытым чувством сытости, защищенности, дома, уверенностью в том, что всё теперь будет хорошо - всеми несбывшимися детскими мечтами.  Каз кивает, отходит, снова моет руки, пытаясь успокоиться - и Роллинс поводит плечом, привыкая к повязке. - Что же мне делать теперь с тобой, Бреккер? Студенту не стоит знать о секретах начальства вроде сомнительных сделок с азиатами и их суперсолдатах - но слова Роллинса вовсе не похожи на угрозу. Напротив - как если бы Каз был мальчишкой, из упрямства увязавшимся за взрослым в его настоящих взрослых делах. "Чванливый идиот. Без меня ты мог бы быть уже мертв" - думает Каз, но думает без злости. Каким-то иным, непонятным чувством, похожим на усталость - и похожим на зуд. Бессонная ночь накануне, перестрелка, побег, шесть часов в дороге - конечно, тело измучено; Каз с трудом держится на ногах - и, помимо неуместности возникшей мысли, может, это чем-то оправдывает его ослабшее, поплывшее сознание. Адреналин ещё колотит изнутри, мышцы его только сейчас начинает отпускать напряжение, и Каз смотрит на него - в высохших разводах крови, близкого, живого, и хочет - невыносимо хочет чего-то, что не в силах объяснить. Хочет его рук, его тела, его тепла, его глупых шуток, смеха, его фальшивых ласковых слов и ощущения того, как бьётся его сердце. Через все слои ткани, кожи, плоти - живое, горячее, жадное. Хочет его нежности, хочет снова очутиться там, где больше не окажется никогда, тем, кем никогда больше не будет - там, где был жив Джорди, и глупый мальчишка думал, что все беды мира могут решить деньги и рыжий мужчина со смешливыми глазами. Хочет ощутить безопасность, беззаботность - даже если это вновь окажется ложью, на короткий, фальшивый миг. Хочет, чтобы он был рядом - близко до тремора, тошноты, обмороков, с ним, в нем, заполняя его без остатка - и чтобы его не было никогда. Хочет так сильно, что кружится голова и сильнее дрожат руки - запоздалой реакцией тела. Позволяющего себе слишком многое - то, чему не место в перестрелке и не место после, с ним рядом. Необъяснимое, властное, всё затмевающее желание, властное, как жажда кислорода. Что это? Каз не знает. Каз знает. В нем ещё слишком много адреналина, пыли, крови, пролетевших слишком близко пуль - и отчаянной, глупой надежды. Агонизирующей и всё никак не желающей сдохнуть до конца.  Той, которая его отравила. - Мы могли бы заняться сексом.  Каз сам вздрагивает от собственных слов, но - не берет их обратно. Он говорит именно то, что хотел сказать, самое близкое к тому, что может выразить - даже если это не объясняет ничего по-настоящему. Они стоят на обшарпанной кухне, в покосившемся домике на окраине захудалого городишки, и это самое неподходящее и самое подходящее место на свете. Маленькая кухня вдруг становится крошечной до неловкости, молчание - вязким и неуютным, возвращая отступившее было напряжение, и уже есть слишком много всего между ними, что никогда не должно было произойти. Пекка молчит, и Каз добавляет - тише, всё-таки опуская глаза. - Если вы хотите.  Пекка удивлённо поднимает брови, осматривает его - тщательно, как если бы выискивал следы смертельных ранений  - и отвечает очень медленно и очень осторожно.  - Ты всего лишь перенервничал, а не умираешь, Бреккер. Рановато для предсмертной потери девственности.  Каз знал, что Роллинс будет смеяться - предсказать это легко, элементарно, и Каз знал, чем это кончится, еще до того, как открыл рот. Знал - и все равно предложил. Роллинс всегда смеётся над ним - и Каз сам дал ему повод для издевок.  Невероятно тупая идея. - Впечатлен моим героизмом по спасению твоей задницы? Задница решила, что я все-таки её заслужил? Я, такой весь классный, закрываю тебя собой... Встаёт на такие вещи?  Роллинс усмехается шире и - конечно же - опять обращает всё в шутку. Даёт ему шанс подыграть, отступая - или заставляя еще раз повторить унижение. Бровь Каза нервозно дёргается, и только невероятное самообладание удерживает его от того, чтобы передумать или всё-таки его застрелить.  - Не особо. С бронежилетом вам ничего не угрожало. - Моя рука другого мнения. - Просто царапина. - Они все ещё могли попасть в голову.  - Вероятность этого была не более пятнадцати процентов.  - Более чем достаточно, когда рискуешь собственной жизнью, не находишь?  Это правда. Они оба знают, что это правда. Каз мотает головой - и упрямо вздергивает подбородок. Вопреки всему, что кричит тело - заставляет себя посмотреть ему в глаза.  Только так он может поймать обман.  - Почему вы это сделали?  - Пошёл ты, - смеётся Пекка, зеркаля множество его собственных ответов. - Сам не знаю. Чёрт дёрнул вытворить такую фигню. Так что же, впечатлен?  - Я не малолетняя барышня, чтобы вестись на подобную ерунду.  - В самом деле? Тогда почему? Точно не поэтому? - спрашивает Пекка весело, как будто поймал Каза на мелком вранье.  Как будто речь идёт не о смертельной опасности, а о забавной игре, где максимум, что можно потерять - немного денег, а не свою жизнь. У Каза нет для него ответа, и Роллинс хмыкает - примирительно, щедро подкидывая Казу новые, не такие уж плохие объяснения, в которых слишком много от оправданий. - Может, ты понял, что ещё лет десять, пока ты набираешься храбрости, я могу не прожить? Если так, то тогда так спешить не стоит, убить меня сложнее, чем кажется. Да, ещё сложнее. - Не сомневаюсь.  Это свойство Роллинса могло бы быть проблемой - будь у Каза на него другие планы. Его месть более тонкая, безжалостная, жестокая, длящаяся куда дольше, и Каз не собирается его убивать.  Роллинс не умрёт - но вряд ли после мести у Роллинса останется желание делать с ним подобные вещи. Совершенно точно не останется. Роллинс еще не знает об этом, и он рассматривает Каза - пытаясь разобрать его, как забавный, необычный механизм.  Загадку, которая не может длится вечно, и скоро Каз сам даст ему ответ. Выложит на стол все карты - навсегда прекращая фарс, растянувшийся между ними. Скоро. Еще чуть-чуть. Роллинс трёт глаза, вздыхает - и, наконец, говорит с ним всерьез. Внимательно, проговаривая все детали - не оставляя шанса после сказать, что кто-то из них понял другого иначе. - Под сексом ты имеешь в виду, что я отдрочу сначала тебе, а потом себе? Это ты называешь сексом?  - Всё, что вы захотите, - отвечает Каз, и сам одергивает себя, поправляя излишне самонадеянное предложение. - Всё, что вы сможете сделать.  Роллинс молчит долго, тяжело, неуютно - так долго, что Каз даже не подозревал, что он может так долго держать рот закрытым. Так долго, что Каз успевает рассмотреть блеклые обои на кухне, вспомнить всё, что он знает об этом городишке, проверить время, которое нужно на путь до Европы и обратно, но Роллинс всё молчит, испытывая его терпение - и Каз не выдерживает, с досадой отмечая, как ломается голос. - Собираетесь вечно молчать? Или все-таки дадите ответ? Хотите... - Каз подбирает слова, стараясь говорить об этом просто, как Роллинс. - Скрасить свой досуг или нет?  Просто - как о незначительной мелочи, не имеющей большого значения, тем, чем это и должно быть. Всего лишь секс. Разрядка тела - и ничего кроме. Каз старается, ему даже кажется, что получается вполне неплохо, получается отлично, так хорошо, что он сам бы себе поверил, но Роллинс смотрит на него - смотрит, смотрит, просто смотрит, и Каз не может выдержать его взгляд. - О, то есть ты предполагаешь, что ответ может быть и отрицательный. Как очаровательно. Каз предполагает всё, что угодно - и, конечно, и отрицательный ответ. Он считает его возможным, вполне вероятным - даже желательным. Роллинс устало отталкивается от столешницы здоровой рукой - и медленно подходит к нему, оказываясь рядом. Снова делая недостаточным расстояние между ними, и отсутствие футболки на нем с этого расстояния ощущается непристойным, просто недопустимым. На Казе всё ещё нет перчаток, и он не может остановить его, не коснувшись кожей, и мог бы отойти - но не отходит. Роллинс говорит тихо, вкрадчиво - и тянется еще ближе. - Стоило бы проучить тебя. Стоило бы заставить тебя отвечать за твои капризы. - Это "нет"? Каз спрашивает прямо и с трудом заставляет себя не отшатнуться от его близости. Роллинс не хочет отвечать прямо. Он ничего не делает прямо и просто, как бы ни пытался показать обратное - еще одной ложью из тысяч его обманов. Он плавно проводит губами - почти касаясь уха, вдоль шеи - вдыхая воздух рядом, и от дыхания тут же - легко, такой простой, физической реакцией - разбегаются растревоженные мурашки. Тепло, сладко, плавяще - так, что подгибаются колени, и Каз ощущает отсутствие перчаток на своих руках отчетливо, как содранную кожу. - Заманчивое предложение. Очень заманчивое. Но последнее, чего я хочу, это чтобы завтра ты понял, что погорячился. Роллинс ведет ладонью рядом с его щекой - костяшками, не касаясь, но - обозначая касание. То, что могло бы им быть. Ласковым, тёплым, почти нежным - тем, которое никогда не ощутить Казу Бреккеру. - Ты устал. Я устал. И подстрелен, между прочим. Давай поспим. Если через пару дней ты не передумаешь - посмотрим, что можно сделать. Голос Роллинса мягкий, успокаивающий - как если бы он говорил с неразумным ребенком, собирающимся совершить редкую глупость. Стыд прокатывается по телу жаром - будоражащим, откликающимся на его голос; обволакивающую заботу, в которой нет ничего настоящего. Пекка Роллинс - разумный и сдержанный из них двоих. Пекка Роллинс заботится, чтобы он не наделал ошибок, поддавшись порыву. Комедия, безумие, но, но, но - он действительно старше Каза на больше, чем на целую жизнь. К стыду Каз тоже начинает привыкать. - Хорошо. Я лягу на диване. Каз часто моргает, сгоняя с лица недопустимое выражение, и снова отступает на шаг - разрывая их почти-близость. Не близость - но то, что было бы ей в другой, совсем другой упущенной жизни. - Нет. Никто из нас не будет лежать на диване. Как ты собрался трахаться со мной, если не можешь даже просто лечь рядом? - Рассчитываю разделаться с этим быстрее, чем за ночь. - Не стоит меня так недооценивать. Каз закатывает глаза, демонстративно игнорируя насмешку - и замирает, мешкая. В словах Роллинса может быть смысл.  Может быть крупица истины, а, может, хуже всего - Каз сам хочет дать себя уговорить.  Пекка идёт мимо него, не дожидаясь ответа, и расстилает постель. Спорить бессмысленно - если не собираешься всерьез поступить иначе, и Каз молча идёт за ним. Они по очереди отмываются, Роллинс находит для них сменную одежду в шкафу в углу - футболки и спортивные штаны, совсем не похожие на его обычные вычурные костюмы. Одежда великовата для Каза, всё ещё слишком яркая, и он выбирает наименее пёструю из футболок, с логотипом какой-то группы, закатывает глаза, ворчит - но всё-таки ложится на кровати. Ложится и терпит, когда Роллинс забирается под одеяло рядом, когда он гасит свет, когда накрывает его плотнее, и, когда рука перекидывается через талию, притягивая ближе. Специально или нет - Каз не знает, но дыхание у Пекки спокойное, ровное, похожее на дыхание спящего; тело тёплое и тяжелое, и на руке от локтя до кончиков пальцев нет никакой ткани. Пришлось бы коснуться её, чтобы убрать - и Каз выбирает меньшее из двух зол; оставляет её, тревожащую, опасную, способную в любой момент до приступа его отравить. Всё его тело кричит об опасности, то и дело, спохватываясь, вздрагивает от ужаса - как если бы он пытался устроиться поуютнее рядом с гадюкой, и Каз должен вырваться, спастись, срочно придумать хоть что-то - если хочет сохранить разум. Он думает об этом всю ночь, иногда забываясь беспокойным сном - и лежит очень осторожно, чтобы не потревожить раненую руку.