Кафе Воронов

Они живут здесь уже почти неделю - стараясь как можно реже показываться на глаза соседям, не открывать окна, не заказывая доставку и не включая засвеченные телефоны. Вполне успешной стратегией - если считать успехом то, что оба они до сих пор живы, и армия азиатов-мутантов не ломится в хлипкие двери типового домишки. Временем бездействия, отпуском, которого никогда не было в жизни Каза с тех пор, как он выбрался из того подвала. С тех пор он не мог позволить себе терять ни минуты - пытаясь урвать своё место и отрастить броню достаточно прочную, чтобы дожить до следующего дня. Один, на улице, когда желудок скручивало от голода, а кости ломило от побоев, учась отражать укусы - пока не научился кусаться сам; как следует, точно и наверняка, пока броня не стала холодной и крепкой, пока он не стал самой страшной крысой в этой канаве, пока у него не появились секунды - чтобы понять, почему он на самом деле не может позволить себе расслабляться, целью гораздо более важной, чем выживание. Пока не будет уничтожен, Пекка Роллинс; и Пекка Роллинс находится с ним под одной крышей, спит в одной постели и живёт самой обычной, скучной жизнью, даже не подозревая, как недолго ему осталось - и что совсем не его азиатских дружков ему стоит опасаться в первую очередь. Он спит до обеда, ест с аппетитом, слушает своё старье, насвистывая под нос, иногда - совсем не так часто, как стоило бы - переписывается с кем-то на нескольких телефонах, смотрит телек, болтая на весь их небольшой домик, и комментирует всё, что видит - от переживаний Хуаниты до курса валют и новостей на Дальнем Востоке, как несмолкаемое радио. Ничуть не тяготясь праздного времяпрепровождения, и, издеваясь - совсем не пытается приставать к Казу. Не по-настоящему, ничем большим, кроме едких намёков и мимолётных касаний, которые даже в офисе были бы недостаточны для того, чтобы в чем-то его обвинить. Не напоминает об их разговоре - даже когда меняет повязку на быстро заживающей ране, даже когда, дразня, притягивает его к себе - на диване или на кухне, поймав после обеда, даже когда ложится спать рядом - и закидывает на него руку. Роллинс не делает ничего вообще - и Каз начинает терять терпение.  Может быть, Каз просто не выносит безделья, и это - единственное занятие, доступное ему в изоляции, в этом доме, с этим человеком, если только не собирается его убить. Наверняка, скука - а ещё упрямство, а ещё глупость, а ещё слабость, а, может быть - он начинает сходить с ума, пробыв с Роллинсом близко слишком долго; отрава уже разъела его мозги и можно начинать отсчитывать минуты до момента, когда он окончательно тронется умом - и мысли его снова и снова возвращаются в тому проклятому предложению, о котором Роллинс и не думает вспоминать и о котором стоило бы забыть Казу. Стоило бы - но он не может позволить Роллинсу выставить себя сглупившим дурачком, порющим ерунду, перепугавшись, и не способным отвечать за свои слова.  Этим вечером Роллинс смотрит регби, развалившись на диване, и Каз никак не может найти себе места вокруг него. Он наводит порядок на кухне, раскладывает вещи в шкафу, несколько раз проверяет сообщения, даже кидает пару смайлов Джесперу в ответ на какие-то нелепые картинки. Всё что угодно - и взгляд его все равно то и дело возвращается к Роллинсу, натыкаясь на него, как на сводящее с ума несовершенство. Их комнаты слишком малы, чтобы можно было его не замечать, и Каз смотрит, как Роллинс раздражающе расслабленно почесывает живот над резинкой домашних штанов, омерзительно лениво отпивает пиво из бутылки и иногда посмеивается замечаниям комментатора. Он выглядит абсолютно довольным жизнью - как если бы это и было самым естественным занятием миллиардера. Совсем не подразумевающим роскошных ресторанов, виски пятидесятилетней выдержки и моделей вокруг. Отматывая назад годы, превращая его из богача в простого, хваткого мужика или чьего-то наконец дорвавшего до отдыха усталого папашу. Каз не может понять - делает это его лучше или хуже, и невозможно объяснить, чем именно Роллинс раздражает его больше обычного; невозможно, но раздражение копится в нём - бурлящее, взрывоопасное, назойливое, как зуд - и Каз понимает, что всадит в него нож, если не сделает хоть что-то. Убивать его еще рано, и Каз не выдерживает - и встает перед ним, складывая на груди руки. - Уже ложишься? Роллинс говорит просто, даже не поднимает на него взгляд, пытаясь рассмотреть экран телевизора за ногами Каза, но веселье в голосе выдает его - довольное, неприкрытое. Насмешка, которая бы заставила отступить кого-то другого, кого-то менее упрямого - и Казу нужно научиться отступать. Он знает, ему вообще много чему надо научиться. - Нет. - Есть хочешь? - Нет, - кисло отзывается Каз. - Ммм. Что же тогда не так? Чем займёмся? - невинно спрашивает Роллинс. Он знает, чего ждет Каз. Каз знает, что он знает. Игрой, в которой карты уже просчитаны, но никто не спешит вскрывать их - даже если это всё ещё не может изменить расклад. Каз ненавидит такие игры. Они для слабаков, для простаков, и Каз с вызовом сдергивает перчатки - одну за другой - и швыряет Роллинсу практически в лицо. Тот дергается, ловит их, посмеиваясь, и аккуратно складывает на столик у дивана. - Вызываешь меня на дуэль? - Да. Очень удачное сравнение, больше всего это похоже на схватку - всегда похоже, всё, что бы ни делали они вместе. У Роллинса фора, Каз ранен, припадает на левую ногу - и всегда должен быть внезапнее и безжалостнее, чтобы победить. Быть напористее, откровеннее, жёстче - не давая ему увернуться, и Каз сжимает зубы и так же грубо кидает в него шуршащий пакет, который Роллинс игнорирует уже несколько дней. В магазин всегда ходит Каз - один, как стемнеет, оставив дома трость и выбирая места подальше от приличных районов, где посетители имеют свойство запоминать новые лица. Разумно - его лицо менее приметно, чем у Роллинса, даже если забыть об обложках журналов. Каза не нужно учить очевидным вещам, и он прошёл два квартала прежде, чем зайти в магазин - чтобы не примелькаться. Прошел мимо полок - не слишком торопливо, но и не задерживаясь, взял самое обычное, не выделяющееся - чтобы никому не пришло в голову запоминать мальчишку. Холостяцкий набор продуктов, чуть более здоровый, чем стоило бы - как оказалось, Роллинс готовит, а Казу наплевать, что есть, и ни яйца, ни овощи не должны быть чем-то выдающимся в этом захолустье. Помешкав, Каз также положил в корзину чипсов и колы - для образа, какой же подросток без этого, сладкого - хотя Каз никогда не видел, чтобы Роллинс ел сладкое, тюбик смазки "на твой вкус" и шуршащую коробочку презервативов. Каз достаточно взрослый, чтобы грабить, убивать, подделывать документы, оставлять в дураках криминальных боссов и миллиардеров - и уж точно достаточно взрослый для того, чтобы не мяться в магазине, выбирая товары для взрослых. У него есть поддельные документы - не только для алкоголя и клубов, есть пистолет - был, пока он не бросил его на той стоянке, внушительная репутация среди банд города, весьма существенные суммы на нескольких раскиданных по миру зашифрованных счетах, и Каз уверен - у него отлично вышло не покраснеть на кассе. Уверен - и ни в коем случае не хочет представлять лицо Джеспера или Нины, если бы они видели его за подобным. Логично, что в магазин ходит он - Каз понимает, но все равно не может отделаться от ощущения, что Роллинс отправил его за покупками просто из вредности. Роллинс открывает тюбик смазки и с усмешкой демонстративно вдыхает запах - оценивая, как парфюм. - Клубничная. Кто бы мог подумать. Каз честно пытается уничтожить его взглядом - но безуспешно, тот даже не думает поперхнуться, напротив - только и ждёт его ярости. В телевизоре за спиной Каза что-то бубнит комментатор, кажется, кто-то неправильно кидает тупой мяч или врезал сильнее, чем следовало. Роллинс фыркает, откидывает на диван тюбик и берет, демонстративно рассматривая, пачку презервативов. - Хороший глазомер.  Похвала? Насмешка? Казу плевать. Ему одинаково нечего ответить на идиотский комментарий. - Если бы ты не делал такое лицо, сладенький, возможно, кто-то мог бы подумать, что твоей девушке повезло с заботливым парнем, а не то, что ты умоляешь тебя как следует трахнуть. Каз неопределенно двигает пальцами, борясь с необходимостью вцепиться ему в горло, и очень медленно, ровно дышит, не давая Роллинсу лишить себя последнего самообладания. Роллинс может издеваться сколько угодно - но в итоге Каз всё равно его уничтожит; и ему приходится напоминать себе об этом, чтобы не выйти из этого проклятого дома немедленно, хлопнув дверью. Выйти, забраться в машину - и ехать настолько долго, насколько хватит бака, пока машина не остановится на проселочной дороге посреди леса - где-то, где никто никогда, особенно Роллинс, не сможет его найти. Маттиас с Ниной уже в Хитроу, проходят контроль, добраться до посылок они смогут максимум за пару дней, и совсем скоро они выяснят, что же по мнению Роллинса стоит больше суммы денег на счёте. Что он отправил в Европу через полмира перед тем, как залечь на дно - возможно, на годы. Отправил вместо денежного перевода - как прочим своим бывшим, какой-то самой особенной. Кто она, чем так отличается от остальных - нет, Каз не думает о ней больше необходимого, не представляет её, ту, что заставляет даже Пекку Роллинса быть сентиментальным. Она - всего лишь инструмент, и Каз перехватит посылку - и узнает, куда бить, чтобы сделать ему больно по-настоящему. Узнает, должен будет действовать - и малодушно не уверен, что хотел бы знать прямо сейчас. Ему нужно еще немного времени. Еще совсем чуть-чуть. Роллинс смотрит на него, задумчиво, весело - но спрашивает спокойно, как если бы правда имел в виду то, что говорит. - Хорошо подумал? Каз понимает, о чём Роллинс - понимает сразу, хотя тот бросает фразу так же буднично, как все остальные. Еще бы - ведь он сам предлагает ему снова, настойчиво, нелепо, зря, и Каз отвечает честно - потому что, увы, сделал честно уже слишком многое. - Нет. Роллинс кивает, ничуть не удивившись, удобнее откидывается на диване - и Каз понимает, что снова должен будет вынести пытку его болтовнёй. - Я тоже думал, - произносит Пекка, и Каз знает, что он добавит, ещё до того, как слышит - потому что это худшее, что он может сказать. - О нас.  Издевается, конечно же - получая максимум из его унижения, и Казу совершенно не хочется - но, видимо, все-таки придется его слушать. - И?... - И пришёл к выводу, что наши отношения, радость моя, очень несправедливы. Я просто подарок, терпелив, щедр, весел, обаятелен - и очень терпелив, я говорил о терпении? А ты просто мелкий капризный пакостник, который то хочет, то не хочет, то отпустите меня, то я передумал. Что ты порядком потрепал мне нервы, и я заслужил моральную компенсацию за все твои закидоны. "Этот мелкий капризный пакостник, возможно, тоже спас вам жизнь" - мог бы сказать Каз, но не уверен, что Роллинс бы не выбрался без него, и ненавидит говорить то, в чём не уверен. Роллинс собирается поторговаться - знакомым им обоим языком выгоды и сделок, тем языком, который отлично знаком Казу, и о сделке - он готов поговорить. - Чего  же вы хотите? Каз ждёт условий, и Роллинс неспешно тянется к пульту и выключает игру, наконец, затыкая назойливого комментатора. Он любит регби - но это повтор не самого важного матча, и предложение Каза всё же перевешивает среди прочих развлечений на вечер. На Роллинсе спортивные треники, футболка - обычная, простая одежда, которую Каз никак не может привыкнуть видеть на нём вместо пестрых костюмов, платков и идеально отглаженных рубашек. Роллинс выглядит домашним, обманчиво мягким, и Каз как никто знает - не стоит верить его внешности; его словам, его касаниям, его улыбкам. Не стоит верить тому, как спокойно, неспешно проходится Роллинс до шкафа, открывает ящик, выбирая что-то - как если бы собирался принарядиться, ровнее поправить белье, проверить забытую мелочь или сделать еще что-то - что-то, совсем не имеющее отношение к Казу. Роллинс находит, что искал, достает, наматывая на руку, ремень, и Каз слышит металлическое позвякивание пряжки. Каз никогда не краснеет - ни в коем случае, нет, но - на миг его голос ломается и выходит невнятный хрипом. - Даже не думайте. - Или так - или ничего не будет, - отрезает Роллинс. Каз отлично умеет торговаться, но на стороне Роллинса - больше тридцати лет форы, стремительно утекающее время и то сводящее с ума наслаждение, которое могут доставлять его руки. Каз знает, чем закончится их спор - может просчитать его настолько отчётливо, что аргументы рассыпаются, так и не произнесённые. Кроме себя Казу больше нечего ему предложить - и он очень далек от гуру постельных утех или даже приятной компании. - Нужно было думать об этом раньше, когда ты выпендривался. Нужно было быть хорошим мальчиком. Каз хочет послать его - хочет так сильно, что готов умереть девственником хоть завтра, лишь бы больше никогда не оказываться с ним рядом. Хочет, но Роллинс оглаживает кожу ремня - медленно, словно лаская, и у Каза пересыхает в горле. - Справедливо? - с нажимом спрашивает Роллинс. Он шлёпает ремнем по раскрытой ладони, усмехаясь шире - и Каз невольно вздрагивает от резкого звука. На улице он терпел куда более страшные вещи, и вряд ли Роллинс собирается ломать ему кости или лупить до крови, но, может быть - это к худшему. Может быть - Каз бы предпочёл боль. Простую, понятную, знакомую, и без настоящей боли то, что собирается сделать Роллинс будет совсем о другом. О том, что не имеет к Казу Бреккеру совершенно никакого отношения. - Тебе понравится. Как мы уже выяснили, тебе нравится всё, что я делаю.  Роллинс провоцирует его специально, подначивая - и Каз не посылает его только назло. Каз не отвечает - но и не запрещает, и у Роллинса отвратительная привычка принимать его молчание вместо ответов. Он проходится по их небольшой комнате: гасит свет - оставляя только ночник, приглушенным полумраком скрадывая очертания комнаты. Откидывает покрывало с постели - кивает на неё, приглашая, фамильярно и прямо, и включает совсем тихую музыку, похожую на мурлыканье. - Для атмосферы, - поясняет он, стараясь сделать всё как можно невыносимее. В полутьме, под мягкую музыку, происходящее становится еще абсурднее - безумной химерой из романтичного вечера для парочек и наказания для провинившегося мальчишки. Казу одинаково отвратительно и то, и другое - и то, и другое одинаково не подходит Казу Бреккеру; и Каз сглатывает и делает неуверенный шаг к кровати. Он не позволит Роллинсу выставлять себя нелепой дрожащей девственницей - неважно, от ужаса или предвкушения. - Как давно я мечтал это сделать, маленький ты засранец. - И давно у вас такие желания? - отвечает Каз как можно насмешливее, и как можно тише сглатывает, скрывая сухость в горле. - Выдрать тебя? Очень давно, Бреккер. Очень давно. Когда же я ощутил такое желание в первый раз... Даже не знаю, может, когда ты нахамил мне в первую же нашу встречу? Или, может быть, когда выкрал файлы с моего рабочего компьютера? Когда пытался вскрыть мой сейф? Или, может, когда ты следил за мной, малолетний сталкер? Тебя могли убить. Самонадеянность еще никому не помогала дожить до моего возраста. - Сейф хороший, - пожимает плечами Каз, с удовольствием отмечая меткость ответа. Комплимент от Каза Бреккера - именно такой, какой должен быть; безразличный, даже унизительный - не имеющий ничего общего с тем, что происходит - и может произойти - между ними. Показывающий, насколько же ему плевать, и холодные, едкие слова стекают с Пекки, как вода - легко и бесследно. - Так боишься капельки боли? Каз не боится. Не боли.  Перчатки его остались на столике у дивана, и он чувствует их отсутствие отчётливо до тошноты. Возможно, в этом действительно есть что-то от справедливости - как бы невероятно это ни звучало. Каз живёт с ним, спит под одной крышей, принимает его подарки, его ухаживания, его ласку - и всё ещё собирается его уничтожить. Роллинс заслужил всё, что Каз собирается с ним сделать - и, возможно, гораздо худшее. Заслужил, но, если говорить о справедливости - возможно, Каз заслужил наказание тоже. Не меньше, уже успев испачкать руки в крови и деньгах, поддельных чернилах и детских слезах - не так уж сильно отличаясь от чудовища. Одним из сотен своих преступлений: Каз хочет его - даже когда ненавидит. Каз не отвечает, морщится, переминается с больной на здоровую ногу - и идёт к кровати. Быстро, не давая себе времени передумать - и ложится вниз животом, оставляя тело открытым для ударов. - Вот и умничка. Быстрей согласишься - быстрей сможем перейти к самому сладкому.  По крайне мере, он не собирается доставлять Роллинсу удовольствие, позволяя себя уговаривать. Он просто вытерпит это - безразлично, не проронив ни звука, и никакое его унижение не сравнится с тем, какое испытает Роллинс - позже, когда Каз, наконец, узнает его слабое место. Каз чувствует, как Роллинс встает рядом - бедром чувствует его тепло - и как он легко проходится ладонью по его спине, оглаживая - как если бы недостаточно было осмотреть глазами. Пряжка ремня звенит от движения, но вместо того, чтобы ударить, сперва Роллинс укладывает под Каза несколько подушек. Под живот - приподнимая повыше задницу, под больную ногу - действительно облегчая напряжение в мышцах. Устроив его, Роллинс отстраняется - и только тогда Каз чувствует прикосновение ремня. Ощутимо, плавно, почти нежно ведёт он от лопаток - вниз по позвоночнику, и в какой-то момент Каз думает, что, возможно, всё закончится на этом. Роллинс посмеется, насладившись его покорностью и позором, скажет, что, конечно, никто не будет никого лупить - что за глупость, они ведь оба взрослые люди; и уйдет обратно, досматривать второй тайм, может быть, откроет еще одну банку пива. Каз держится за эту мысль, как за страх, как за надежду - и сначала слышит, и только потом, запоздало, чувствует удар. Шлепок. Звонкий, диссонирующий с приятной мелодией, раздающийся от колонок - разбивающий всё, что могло бы быть нежностью. Превращая её во что-то ещё более неотвратимое; губительное; знакомое. - Жалеть тебя не буду. Ты заслужил. Роллинс не затыкается даже когда бьёт его - невероятно, ещё одной гранью унизительной пытки. Делает с ним всё то, что никогда, ни в коем случае не должен был делать - и никак не хочет заткнуться.  Слова его мурашками бегут от затылка - вниз, по позвонкам - и сжимаются сладким, болезненным спазмом в пояснице.  Каз хочет попросить, чтобы он заткнулся. Перестал делать происходящее еще хуже; хочет - но не просит.  Следующий удар гораздо сильнее первого - он жаром остается на коже, и полоса зудит самой настоящей болью. Совсем не похоже на игру, для которой наряжаются в латексные костюмы - Роллинс бьет его с силой, всерьез, и за вторым ударом следует еще один. И еще один, и еще. У Роллинса тяжелая, крепкая рука, шлепки разлетаются под маленькой комнате, сбивая ритм музыки, и на четвертом ударе Каз сжимает кулаки, а на шестом - закусывает губы. Роллинс бьет его всерьез, по-настоящему больно - но недостаточно для того, чтобы сделать это опасным. Недостаточно для того чтобы спастись. Каз вздрагивает - от каждого удара, сжимаясь всем телом, дёргается, когда ремень проходится по бёдрам - и хрипло вдыхает, когда Роллинс останавливается. - Вот так, хороший мальчик. Пекка стягивает с него штаны, оголяя ноги - ладони несколько раз мимолетно касаются кожи, и Каз чувствует головокружение, но не успевает ужаснуться как следует - потому что прикосновение рук стирает следующим ударом. Уже без защиты ткани - ремень звонко касается обнаженной кожи, и Каз закусывает губу, чтобы не застонать. Не от боли. Не только от боли. От того, что он не может отличить от боли - яркого, сводящего с ума, спазмом скручивающего мышцы. Роллинс бьёт - снова, резко и сильно, оставляя алеющие, набухающие отметины на бедрах и ягодицах. Тело трясёт, сбитое с толку, растерянное, Каз жмурится - и никак не может осознать, что происходит - потому что совершенно точно никто не может пороть Каза Бреккера. Так били только мальчишку - под крышей приюта, слишком давно для того, чтобы Каз Бреккер мог это помнить.  Мальчишку, у которого был жив брат, которому ни разу не ломали рёбер, и который верил, что небольшая порка, каша с комочками и задира Джош самое страшное, что с ним может случиться. Который верил, что все беды на свете может решить рыжий мужчина со смеющимися глазами. Каз дрожит, до боли кусает губу - и выгибается, невольно приподнимая бедра. Кожа горит от ударов, и он слышит, как звенит пряжка, когда Роллинс откладывает ремень. Чувствует, как он прижимается сзади - накрывая, и трётся лицом между напряженных, дрожащих лопаток.  - Больше не делай так, - выдыхает Роллинс, и Каз не знает, какое из всех "больше" он имеет в виду.  Не будь едким и злым ублюдком? Не пытайся ограбить меня? Уничтожить мою империю?  Не заставляй меня вставать между тобой и пулей?  Каз не знает. Каз не хочет знать. Это знание может его уничтожить.  Ударов больше нет, кожа пылает, и Каз растерянно оборачивается через плечо, выискивая Пекку взглядом. Хочет спросить - что-то, что не в силах объяснить, и вместо ответа Роллинс откладывает в сторону ремень и мягко подталкивает его, разворачивая. - Давай-ка, перевернись обратно. Не будем пугать тебя раньше времени, ты мальчик впечатлительный.  Каз забирается дальше на кровать - слушаясь раньше, чем успевает подумать. Роллинс молчит, словно ждёт чего-то - и Каз, переборов себя, немного раздвигает ноги. Хуже, чем было, быть уже не может - его уже выдрали, как провинившегося мальчишку, он уже предложил себя - настойчиво, несколько раз, пока Роллинс не согласился. Выполнил свою часть сделки, вытерпев каждый удар - и теперь очередь Роллинса выполнять свою. Совсем скоро, и Каз чувствует, как уже - бешено, предвкушающе бьется сердце. Тело совсем не слушается - переполненное ожиданием, болью, шоком - и Роллинс неспешно гладит его, успокаивая - как если бы не сам всё это с ним сотворил. Всё - самое худшее и самое лучшее, что когда-либо с ним происходило. - Вот так. Умничка, малыш. Всё вытерпел. Был послушным. Теперь я о тебе позабочусь. Каз закусывает губу, чтобы не вздрогнуть, не выдать, не почувствовать - как пытаются закрыть глаза от слишком яркого света или не вдохнуть под водой. Вода все равно находит путь, заливает лёгкие, лишая последних крох разума, и слова - всего лишь слова - проходятся по телу, как удар тока. Каз до боли сжимает простыни - пряча руки под подушкой, там, где не может увидеть Роллинс, и старается не застонать. Он чувствует, как прогибается кровать под весом еще одного тела, как Роллинс ложится совсем близко - и снова удобнее устраивает его между подушек, приподнимая больную ногу. Отравляющей, фальшивой заботой - после того, как его отлупил, и Каз молча, безропотно следует за его руками, запоздало, поддельно вспоминая пугаться близости. Горячая кожа медленно остывает, следы ударов пульсируют, заставляя ярче чувствовать каждое прикосновение - притупляя ужас самого наличия прикосновения. Как если бы Роллинс специально отвлёк его, давая легче пережить то, что будет после. Как если бы снова заботился о нём - больше, чем просто физически, не оставляя ничего, кроме удовольствия. Очередным обманом, и стыд проходится волной отвращения, бессильно пытаясь смыть все прочие чувства. Каз не нуждается в его заботе.  Больше никогда не позволит себе поверить ей - но Пекка ласково водит руками по спине, совсем легко, едва касаясь - по горящим ягодицам, и ласково шепчет что-то в волосы, ничуть не облегчая ему задачу. Тело разогрето, отзывается трепетом, и, вместе с болью, предвкушение сжимается внизу живота. Каз прижимается лицом к подушке и только сейчас чувствует, какое горячее у него лицо. Он не краснеет - никогда, не Каз Бреккер, краснеют только глупые мальчишки, но ему жарко, голова кружится - и он едва успевает дышать. Роллинс ведёт лицом по затылку, ласкаясь о волосы; дыханием задевает край уха, шею - и, добравшись до футболки, кусает через ткань чуть ниже загривка. Он не спешит - омерзительно не спешит, покрывая спину короткими, болезненными, тянущими укусами. Укусы отдаются в пояснице, дрожью прокатываются до кончиков пальцев и остаются трепетом на внутренней стороне бёдер. - Будь ты девчонкой, уже бы весь потёк, верно? Да. Нет. Каз не знает. Каз дёргается под ним и сипло втягивает носом воздух.  Хуже, чем издевательством - он начинает понимать, зачем нужны все эти слова. Роллинс отвлекает его, омерзительно, как ребёнка, чтобы он не заметил укола - вот только Каз не ребёнок, и то, что происходит с ним, совсем не похоже на укол. Тело колотит, переполненное, отзывчивое - следующее за его касаниями, как за заклинателем змей, и прогибается, когда Пекка запускает под него руки. Ласкает соски - так, что Каз в последний момент успевает поймать пораженный выдох, ведет ниже - и крепко сжимает его между ног. Безошибочно находя такой простой, примитивный рычаг, чтобы заставить его хрипеть. - Верно, - удовлетворенно говорит Роллинс, и голос его звучит мягко и сипло. - Так я и думал. Что ж, не буду тебя мучить. Роллинс отпускает его, ненадолго отстраняясь - и Каз старательно, глубоко дышит, пытаясь вернуть себе власть над телом. Хотя бы над мыслями - и мутно, словно издалека, слышит шорох и голос; тот самый голос из своих кошмаров. - Сначала может быть немного неприятно. Но только сначала. Роллинс говорит уверенно, чётко, как если бы проделывал подобное уже ни один десяток раз. Почему бы нет. Может быть, и проделывал, и Каз сглатывает комок в горле, пытаясь слушать. - Будет больно - говори. Будет страшно - говори. Будет неприятно не немного - говори, - Пекка замирает, будто с сомнением, вздыхает, но всё-таки добавляет. - Передумаешь - говори тоже. Но я очень постараюсь, чтобы ты не передумал. Казу стоило бы передумать прямо сейчас. Казу стоило бы не начинать этого. Каз прогибается навстречу - и прячет дальше под подушку обнаженные руки. Защищая - хоть как-то, самое важное, последнее, что может спрятать, как если бы руки могли выдать его откровеннее всего прочего - даже полностью раздетым. Больше голоса, слов, тела, действий, даже того, что происходит между ними - руки, которые должны были его защитить. "Скажи, если больно. Скажи, если страшно" - и он не скажет ничего, даже если Пекка решит содрать с него кожу. Он и так сказал больше, чем следовало. Глупый, упрямый мальчишка - и Пекка завороженно смотрит, как дрожит напряженное тело, словно по волшебству - следуя за его ладонью. Как двигаются от дыхания плечи - всё чаще, смотрит на взъерошенные волосы и позвонки шеи под бледной кожей - те, которых он не может коснуться. Начисто слетевшей броней, идущей трещиной стонов и мурашек; броней, которая может выдержать любые удары и пытки - но не то, что Пекка делает с ним. Не это. Тело ещё в шоке от того, что Роллинс делал с ним, дрожит от любого касания - то замирая, то вспыхивая, растерянно, откровенно - так, как он не собирался себе позволять. Исходится наслаждением, как приступами паники, стыдно отзываясь на всё - действительно всё, что бы он ни сделал. Кожа горит - болезненными следами ударов. Горит на заднице, бедрах - но не только, горит везде, жжётся - изнутри и снаружи, не давая дышать. Одураченная, переполненная ощущениями до краёв - настолько сильно, что просто не может чувствовать больше. Когда Пекка снимает с него белье, он не думает о его ладонях; о том, насколько опасно близко они, и как могут коснуться кожи. Думает о них совсем иначе, и близость схватывает страхом, но куда больше - предвкушением. Оно заставляет кожу трепетать - сзади, следами от ударов, и между ног, и спереди - жарким, предательским наслаждением. Пекка сжимает его ягодицы - крепко, не церемонясь, и касание должно пугать, но раньше, чем всё остальное, Каз чувствует боль - на разогретой коже. Боль отвлекает его, знакомая, привычная - обманом, наркозом, наркотиком, приправой, делающей выносимой все остальные вкусы. Пекка отпускает его, и Каз слышит щелчок и сладкий запах клубники. Каз понимает, что значит этот запах. Понимает - но понимает заторможенно, словно это происходит не с ним, нет, не с ним, с каким-то другим, глупым мальчишкой, потому что с Казом Грязные Руки никогда не могло бы такого произойти. В этот раз Роллинс не церемонится. Злится? Все ещё наказывает? Считает, что уже сделал достаточно? Понял, что уже более, чем достаточно? Хочет не меньше? Нет. Нет, нет, нет.  Каз не хочет об этом думать - и не думать легко, когда он чувствует, как его заполняет - сразу глубоко, растягивая мышцы. Сразу слишком сильно, и возбуждение обманчиво, притупляет боль - и словно делает её ярче. Каз шумно вдыхает и прогибается, пытаясь подстроиться. Глубоко, сильно, но не настолько ужасно, как можно было представить. Вполне выносимо - так, что он может попробовать получить удовольствие. Легко, уже зная, как может пронизывать тело сладкая судорога - от того, что происходит внутри, и, вместе с болезненным растяжением, нарастает и возбуждение. Становясь всё более требовательным, нестерпимым, и Каз не может понять, он чувствует то, что чувствует, потому, что так действительно реагирует тело, или потому, что помнит то, что было в прошлый раз. То, что вспоминал почти каждую ночь - неповторимое, невероятное, самое сладкое, что он чувствовал в жизни. Ему было от этого хорошо. Он помнит.  - Вы уже?... - Обижаешь. В доказательство своих слов Роллинс резко двигает внутри, растягивая сильнее - и безошибочно касается так, что Казу хочется закричать. Гибко, точно, пульсируя - и Каз пытается собрать воедино то, что чувствует. Пальцы. Только пальцы. Ещё не он сам. Пекка давит на поясницу второй рукой, заставляя прогнуться еще сильнее, и с пошлым звуком пальцы выходят и снова входят в тело. Химозный фруктовый запах заполняет ноздри, въедаясь в память, между ног мокро от смазки, и пальцы ласкают его - настойчивые, скользкие настолько, что он при всем желании не мог бы разобрать, есть или нет на них латексные перчатки, которые он покупал. Сколько их, что и как они делают. Желания нет, есть только ощущения; жар, дрожь, накатывающее волнами удовольствие, и этого уже - слишком много.  Каз не знает этого. Не хочет этого знать. Не хочет думать о том, как выглядит со стороны, что сказали бы Вороны, и что сказал бы Джорди. Ему кажется, его сердце остановится, если Роллинс не сделает - хоть что-то, чтобы ему помочь. Пекка двигает в нём рукой, оглаживая второй ладонью через ткань футболки - и Каз чувствует, как бешено колотится сердце, то и дело нервозно сбиваясь с ритма. Волнуется ли Роллинс так же, как он? Бьется ли так же бешено его сердце? Каз не может его услышать, но знает ответ. Конечно же, нет. Для Каза это происходит в первый и возможно в последний раз в жизни. Роллинс вряд ли даже упомнит имена всех, кто оказывался в его постели. Они не равны - не равны и никогда не будут, сколько бы лет ни прошло с их первой встречи, каким безжалостным Каз ни стал, сколько бы ни украл. Не будут - даже когда Каз превратит его империю в пыль, даже когда лишит последнего пенни - потому что невозможно изменить прошлое; раной, которая останется в нём навсегда - отравленная, нарывающая каждым из воспоминаний. Каз знает, но - но, но, но - сейчас не мог бы сказать, что это не стоит всей боли - прошлой и будущей. Взрослый, самоуверенный, бесцеремонный - Пекка медлит. Как если бы его - тоже - охватило волнение. Как если бы он - тоже - чувствовал, хоть что-то, как если бы не был в постели с одним из сотни глупых мальчишек. Он сглатывает, убирает пальцы; оглаживает поясницу, успокаивая, бережно раздвигает ягодицы - и входит бесконечно осторожно. Пальцев было слишком много, но то, что есть после них - едва выносимо. Каз отличает сразу - понимая, каким идиотом был, умудрившись перепутать. Не сравнимое, ощущение пронизывает его - сразу, разрядом схватывая каждый позвонок; выбивает последний воздух из легких - так мало отличимое от обморока или удара. Гораздо хуже и больше, чем он думал - Каз низко, глухо стонет, пытаясь привыкнуть, успокоить тело, и дрожь охватывает каждую его мышцу - нарастающая, лихорадочная, невыносимая. Гораздо хуже - и гораздо лучше. - Ох, Бреккер, - выдыхает Пекка; мягко, еле слышно. - Наконец.  Мог ли Каз когда-нибудь представить то, что происходит с ним сейчас?  Нет. Никогда. Ни в одном из своих кошмаров. Ни в одной глупой безумной мечте.  Бреккер.  Это не его имя.  Роллинс входит совсем неглубоко - не больше, чем на пару сантиметров, давая привыкнуть. К растяжению мышц, плавным, пульсирующим толчкам, и что-то ласково, мурлыкающе шепчет, отвлекая от боли внизу. Как если бы боль была самым ужасным из происходящего, самым важным - совсем упуская суть. Боль не имеет значения. Каз чувствует кое-что куда хуже боли. Чувствует - прокатывающееся по телу, бьющее его, как в лихорадке, как в приступе - собирающееся жарким комом в груди. То, что шепчет ему самыми лживыми, ласковыми голосами. То, что сводит его с ума. Больше, чем физически, ощущениями тела - самим фактом происходящего. Невозможной, абсурдной реальностью, где Пекка Роллинс сначала излупил его, как мальчишку, а потом засунул в него свой член. Прямо между тех ягодиц, на которых еще горят следы ударов - член, который он может ощутить всем своим существом. Распирающий, крепкий, такой настоящий. Чудовищно. Невыносимо. Осознание этого лишает воли, разума, всех чувств, кроме жажды - и Каз жмурится и дергается ему навстречу, пытаясь насадится сильнее. Пекка поспешно кладёт руку на его ягодицы, останавливая, не давая двинуться дальше, и Каз вздрагивает - но не отдергивается от касания. Не сейчас. Конечно, не сейчас. Его вырвет от этого позже. - Тише, тише, ты себя явно переоцениваешь, детка. Ладонь с силой гладит вверх - от поясницы, проходясь по каждому позвонку, сминая ткань футболки. Гладит между лопаток, идёт выше, почти касаясь шеи - и крепко сжимает волосы. Рождая еще одну волну мурашек, кружа голову, и, вспыхнув на затылке, дрожь бежит обратно - по позвоночнику, к пояснице, и ниже - туда, где входит тело в тело, заставляя сильнее трепетать внутри мышцы.  - Ты в порядке? Прекратить? Каз мотает головой, сжимаясь сильнее - отрицательно, требуя продолжать - и больше не издает ни звука, кроме вдохов. Не позволяет себе податься навстречу, застонать в голос, сказать хоть слово, выдать себя хоть одним движением. Любое выдаст его с головой. Пекка двигается - аккуратно, нащупывая ритм, и Каз молчит - напряженно, мучительно, сжавшись каждой мышцей тела. Замирает под ним, иногда коротко всхлипывая - и Пекка замирает следом, ловя мельчайшие реакции, осторожно гладит, пока Каз не начнет дышать ровнее. - Больно? Страшно? Плохо? Каз мотает головой - часто, отрицательно, лопатки немного двигаются под тканью - и он становится только напряженнее. Напряженный, звенящий, скованный, не подается навстречу ладоням, не стонет в голос, такой слышный до этого - и Пекка ласкает его везде, где может дотянуться. Пытается успокоить его, отвлечь, дать расслабиться - не понимая самого главного. Того, что Каз и пытается скрыть. - Давай, помоги себе ручкой. Давай, будет полегче.  Каз мотает головой - снова отрицательно, еле заметно; но Пекка обматывает вокруг ладони край простыни, создавая преграду между ними - и мягко, но упрямо направляет между ног его руку. Совсем слабую, не сопротивляющуюся - заставляя если не обхватить, то хотя бы положить ладонь рядом с членом, чтобы легче было терпеть - и Каз терпит. Каз терпит - то, как сильно растягиваются мышцы, ярко, до боли, каждым движением рождая маленький приступ. Как касается Роллинс избитой кожи бедер и ягодиц, двигаясь в нём, как нарастают внутри толчки - пульсацией, и как невыносимо медленно, по миллиметру Роллинс оказывается всё глубже. Заполняя его - без того переполненного до краёв; оказываясь слишком глубоко в нём - так глубоко, что невозможно выскрести, выжечь, даже если вывернуть наружу грудную клетку. Терпит - как его трахает Пекка Роллинс. Терпит - как его трахает Якоб Герцун. Терпит - а потом резко, всхлипнув, содрогается под ним всем телом.  Срывается - сразу, полностью - потеряв весь контроль, который так отчаянно пытался удержать. Тело всё-таки выдает его - с головой, вот так сразу. Его колотит - как от обморожения, истерикой, приступом, не ожидавшего, не привыкшего, и он судорожно хрипит, трясется и кричит так тихо, что невозможно услышать этот звук. Так просто. Так быстро. Так жалко. Пекка замирает - и не выходит, давая ему сполна прочувствовать. Изойти дрожью, судорожными хрипами, мокрыми глазами и отчаянными вдохами. - Ох, Каз, - говорит он, и в этом есть всё, что только может выражать голос. - Я же только начал.  Говорит раздраженно и очарованно, с нежностью, досадой, голодом, растерянностью - и чем-то еще. Чем-то странным, для чего Каз не знает слов. Каз. Это его имя. - Ладно, я сам виноват. Перестарался. В следующий раз буду лучше за тобой следить, малыш.  Каз не думает о его словах. Кажется, понимает их - но на осознание требуются те усилия, на которые он пока физически не способен. Способен только чувствовать - всем своим телом, сознанием, обостренным до звона. Каз чувствует, как Роллинс выходит из него, оставляя одновременно ощущение облегчения - и пустоты; как прижимается между ягодиц его крепкий, влажный, горячий член, как вжимаются в чувствительную от ударов кожу колкие волоски его паха, его запах захватывает, переполняет, мешаясь с химозным запахом клубники - и Каз чувствует, как Пекка быстро двигается сзади. Слышит частые, влажные шлепки, его короткие вздохи, и от этих движений, звуков - снова кружится голова и чаще начинает биться пульс, никак не давая ему осмыслить то, что случилось. Он сам хотел этого, сам просил, и, всё же - сам не может поверить в произошедшее. Уложить это в голове, в паникующем, пораженном, обезумевшем теле.  С собой Роллинс справляется не намного дольше, чем с Казом - коротко выдохнув, и прижимается лицом между его лопаток. Через влажную футболку, вдыхая запах, и с силой водит руками по телу - словно пытаясь ухватить всё то, что не успел получить. Водит лицом - лаская, иногда прикусывая, трется о волосы, обдавая дыханием, вдавливается в него всем телом, прижимая к себе - и дрожь никак не может утихнуть. Запутавшаяся, неконтролируемая, слепая - дрожь страха и дрожь восторга. Каз прижимает лицо к сгибу локтя, отчаянно пытаясь спрятаться - и Пекка не пытается заставить его обернуться.  - Я мигом. Никуда не уходи. Постарайся не вскрыть от ужаса вены за те две минуты, что меня не будет. Пекка целует его в затылок - как нельзя делать с Казом Бреккером, нельзя ни в коем случае. Нельзя меньше, чем всё остальное, что он уже сделал; и Пекка целует - потому, что хочет, потому, что может - и отстраняется, оставляя его одного. Каз чувствует, как становится пусто на кровати рядом, слышит, как скрипит дверь, и видит узкую полоску света, когда Роллинс скрывается в ванной. Давая ему, наконец, время подумать - с его идиотским напутствием, как если бы Роллинс знал наверняка, что может происходить у него в голове. Знал о парализующем ужасе, который уже начинает подбираться, сменяя сладкую, обманчивую истому. Ужасе того, что они сделали или того, что Каз собирается сделать, или того, что уже не вернуть; ужасе всего сразу - сплетенном и запутанном настолько, что Каз при всем желании не смог бы его разобрать. Желания нет - и он не хочет даже приближаться к этому ужасу. Хочет закрыть глаза и не видеть его никогда - как если бы можно было не замечать его вечно. Тело еще не слушается - бессильное, шокированное, пораженное - перегруженное сенсорными впечатлениями. Больше касаний, чем было у Каза за последние семь лет - в одном вечере, руки еще дрожат, и он не смог бы подняться, даже если бы его от этого зависела его жизнь. Он прижимается лицом к подушке и тяжело, обреченно вздыхает. Ища облегчения - но подушка пропахла Роллинсом, пропахла вся постель, где спят они вместе, пропах он сам - пропитался до самых костей, невытравливаемо - и облегчения нет. Нет и никогда не будет, пока он рядом, и Каз остается, окутанный им - изнутри и снаружи, медленно принимая свою ошибку. Ту, о которой он обязательно еще очень болезненно пожалеет. Еще одну из миллиарда его ошибок.