Кафе Воронов

Каза очень давно не били по-настоящему. Он начал отвыкать от боли - физической, простой, знакомой боли с металлическим привкусом крови между зубами. Каз Бреккер скучал по ней - хищной безжалостной суке, которая научила его всему, что он знает; всему, что всё ещё делает его живым. Мальчишка Ритвельд совсем по ней не скучал. Не скучал, но знаком с ней даже лучше Каза Грязные Руки. Он осторожно втягивает носом воздух, заставляет себя не сжимать челюсть слишком сильно, чтобы не сломать зубы, делает один вдох, потом один выдох, потом еще один, и еще, медленно смаргивает влагу с глаз, чувствует, как медленно возвращается ощущение собственного тела, и думает о своих ребрах как о чем-то далеком, незначительном, что легко можно игнорировать, если сильно захотеть. Нина бы сказала, что он думает, как мальчишка - потому что монстры не исчезнут, если просто закрыть глаза, но Каз заставляет себя встать ровнее, даже когда от боли сводит половину тела, и совсем не чувствует себя мальчишкой. Каз может потерпеть боль. Любой - Ритвельд или Грязные Руки - он отлично умеет это делать. Боль - это то, что он может пережить, и где-то глубоко, под корежащей мышцы судорогой, под разбитой кожей и вкусом крови он чувствует едкую, удовлетворенную улыбку. Если бы его хотели убить - он бы уже не чувствовал боли. Ставка сработала. Он опять оказался прав. Здоровяк с раскосыми глазами еще раз всаживает кулак ему в живот, заставляя согнуться обратно - и оставить на и без того грязном полу перед собой еще одну россыпь кровавых брызг. Его избивают уже с час, и, если на другой стороне такие же люди из плоти, каких он знавал по этому сторону океана, то скоро они должны закончить прелюдии. Избивающий встряхивает руку, следующий удар выходит уже ленивым, измученным, и после него Каза рывком заставляют поднять голову и посмотреть выше. Юноша с раскосыми глазами - сын или племянник или любимый преемник босса, которого Каз видел на парковке, сидит перед ним на стуле, ожидания завершения ударов, и старается казаться уверенным и невозмутимым, изо всех сил копируя старика. Получается не то чтобы плохо, но - недостаточно хорошо, и Каз подмечает, как крепко сцеплены его пальцы, как он хмурится, старательно сохраняя невозмутимое выражение на лице, и как едва заметно морщится, когда его взгляд скользит по особенно живописным увечьям. Ему еще есть, чему поучиться, и Каз нарочито грубо сплевывает кровь, не отводя взгляд. Пусть посмотрит. Азиат неспешно поднимает руку, заставляя здоровяка отойти подальше - к еще нескольким охранникам, и наклоняется, рассматривая Каза. - Т'еп'ерь п'го'врим. До'бро п'жаловать. Если не знать, куда смотреть, легко не заметить, как он заставляет себя не отводить взгляд - но Каз знает, и поворачивает голову, демонстрируя разбитую скулу. Юноша вздыхает, не отворачивается, и в его взгляде - всего на секунду, легко способную показаться игрой света - проскальзывает любопытство. Каз знает - ему не показалось, охранники тихо переговариваются, и Казу не нужно знать язык, чтобы понять - всё складывает как нельзя лучше. Ему не показалось - ведь он всё ещё жив. - К'аз Бр'ьэкк'ьэр, - произносит азиат с невыносимым акцентом, и Каз как никогда рад слышать это имя. Чужое. Имя, ставшее бронёй. Имя, которое не может его ранить. Они не знают о сироте Ритвельде. - Айго Хонг, - хрипло отвечает Каз, с трудом заставляя двигаться разбитые губы. - Рад, наконец, познакомиться. У него тоже было время навести справки. Парень не вздрагивает, услышав своё имя, и по инерции еле заметно кивает в ответ на любезность. Даже опознав в ней сарказм - хваленая азиатская вежливость, и Каз позволил бы себе усмехнуться шире, если бы был уверен, что его губы не треснут. Хонг не спрашивает, откуда Каз знает его, и это скорее хорошо, чем плохо. Каз видит это по тому, как тот поджимает губы, как тот сильнее хмурится, и в его глазах появляется живой, яркий блеск. Каз его раздражает. Заставляет хотеть врезать себе больше, чем быть осторожным - упуская из вида или игнорируя мелкие детали, торопя с расправой. Именно так, как нужно Казу. - Наша прошлая встреча закончилась очень стремительно, мы не успели представиться как следует. Занимаетесь генетическими экспериментами на детях, верно? Именно в него Каз выстрелил на стоянке, чтобы как можно надежнее задержать остальных, и не прогадал - ни в тот, ни в этот раз. При упоминании их дел Хонг всё-таки вздрагивает, и если Каз не был уверен наверняка, теперь знает, что попал в точку с догадкой. - Как мистер Вей старший? Как ваши зверушки? Вопрос о боссе не задевает Хонга, но "зверушки" - "зверушки" окончательно пробивает цель, и он, резко поднявшись, бьет Каза сам. Непрофессионально не засучивая рукава белоснежной рубашки, по и без того разбитой скуле, от которой не мог отвести взгляда - именно там, где Каз ждал удара. Еще слабо, только примеряясь к грязной работе - самой настоящей, самой чистой, и Каз отстраненно думает о том, что этот парень немногим старше него самого. О том, что могло бы быть - в какой-нибудь другой, неслучившейся жизни, где они оба были обычными детьми, и не было ни чудовищных лабораторий, ни сырого подвала. - Ай, как нелюбезно с вашей стороны, - демонстративно кривится Каз, хотя оплеуха смешна по сравнению с уже наверняка треснувшими ребрами. Каз не без удовлетворения отмечает, как Хонг все еще морщится от слишком резкого движения, когда бьет его - и, значит, выстрел вышел именно таким, как Каз и рассчитывал. Не смертельный, но достаточно неприятный, чтобы еще долго напоминать о себе при каждом резком жесте - обраткой отдаваясь в мышцах. - Ч'т'о ты зна'й'шь о д'ет'ах? - спрашивает Хонг, и Каз наконец слышит его настоящий голос. Полный ярости. Полный страха. Полный криков о том, что Каз на верном пути. Они выследили Каза, как только он вернулся в город, несмотря на предосторожности вроде новой машины, на чужое имя и замшелой гостиницы на самой окраине. Поддельные документы дали ему несколько дней форы, избегание камер и людных мест растянули их почти на неделю, но в итоге - в итоге он всё-таки попался. Потрепыхавшись достаточно, чтобы дать охотнику почувствовать азарт гонки, не слишком быстро - подозрительно было бы, если бы он совсем не пытался прятаться, не слишком легко - как следует помахав тростью перед тем, как его вырубили - но и не слишком долго. Раньше, чем азиаты стали бы считать его серьезным противником, ведь Казу не нужна их осмотрительность, а ещё - у Каза нет времени на долгие игры. С Роллинсом может происходить что угодно, в любую минуту, и, дождавшись ночи, изображая скрытность, Каз попытался пробраться в его пентхаус - место, которое очевидно не оставили бы без присмотра. Азиаты ждали его, и после пентхауса Каз попал прямиком в засаду, а оттуда - именно туда, куда и хотел. К ним. Где бы это ни было. - Кто й'ещ'о зна'т? - шипит Хонг, и крепче встряхивает Каза. На его лице проступает мучительная судорога, и, несмотря на разбитые губы, Каз не может сдержать усмешки. Конечно же, боль не делает парнишку умнее. Она делает его только злее. Казу ли не знать. - Я не очень хорошо говорю по-китайски. Хонг визгливо ругается по-китайски, награждая его за улыбку еще несколькими тумаками - но удары выходят совсем слабые, больше болезненные для него самого, чем для Каза, и Каз запоминает еще один урок. Немного боли может тебя отпугнуть - слабого, потерянного ребенка, еще не знающего, что боль неизбежна. Достаточно боли делает тебя сильнее - острее, жестче, как ничто помогает отрастить острые ядовитые зубы, но после определенной грани - всего на волосок больше, чем нужно, чтобы победить, боли может оказаться слишком много, и из оружия она вновь становится слабостью. Она пахнет сыростью, плесенью, звучит мышиным писком, такая боль крадёт силу твоих ударов. Такая боль въедается в кости, вновь делая тебя слабым - еще слабее, чем в начале пути. Главное знать эту грань - чувствовать, чтобы до последней капли забрать силу боли - но еще не сойти с ума. Каз знает. Каз отлично знаком с болью. Он знает её лучше, чем знает себя. Каз знает, что будет дальше. Он сам бы так поступил. Он окидывает взглядом маленькое помещение, видит как яростно бьется венка на виске Хонга, и по его сердцебиению может отсчитать секунды до того, как он решит, что наигрался в допрос. Десять. Семь. Четыре. Две. Хонг резко отдергивается от него, встает, поправляя манжеты рубашки, и направляется к выходу, раздраженно кинув несколько слов телохранителям. Двое из них кивают, один снимает с пояса дубину и направляется к Казу. Дверь за Хонгом закрывается, Каз в тысячный раз за последние пару часов окидывает взглядом небольшую комнату и пытается сгруппировать тело, чтобы хоть немного удачнее удариться при падении. Вряд ли здесь его будут подхватывать на руки, лишив сознания, и встреча с бетонным полом, конечно, не худшее, что успело с ним приключиться за последние сутки, но вряд ли способствует срастанию костей. Вон там слева на полу виднеется небольшое углубление, рядом с крупными каплями уже засыхающей крови - его собственной, конечно, не более мягкое, чем остальной бетон рядом, но хотя бы визуально уютнее. Каз немного наклоняется вправо, подгибает здоровую ногу, перенося на неё вес - чтобы поберечь при падении левую, и закрывает глаза, отрезая себя от боли - настоящей и будущей, от темного бетонного мешка, от страхов и своей крови перед глазами. Пока только своей. От всего, что он уже сделал и сделает, чтобы выбраться отсюда. Совсем скоро Каз снова его увидит. *** Роллинс лежит на грубой тюремной лежанке, закинув руки за голову и перекрестив ноги. Расслабленно, словно он не в плену, а наслаждается под южным солнцем в ожидании прохладного коктейля - вопреки заживающим, но всё ещё явным следам побоев и грубой серой робе. Отвороты его штанов щегольски закатаны, открывая лодыжки, синяки скорее буро-зеленого, чем яркого тёмного цвета, и на лице проклятого подонка нет ни тени беспокойства. Когда Каз приходит в себя, Роллинс лениво переводит на него взгляд, но не делает ни одного движения, чтобы проверить его или помочь сесть. Каз аккуратно садится сам, проверяя возможности пострадавшего тела - любое движение отдается болью, начиная со вздоха, но боль сейчас не волнует Каза. Боль - то, к чему он успел привыкнуть, сломанные ребра срастутся, они выберутся отсюда, и Каз заставляет себя не реагировать на то единственное, что действительно имеет значение. Проклятый подонок всё-таки жив. Каз оказался именно там, где и планировал. С ними рядом. Предсказать азиатов оказалось не так уж сложно - классическим трюком для тех, кто слишком уверен в том, что он умнее всех прочих. Каз бы и сам так поступил - если бы ему нужны были сведения, но он не смог выбить их способом попримитивнее. Подкинул бы пленнику его сообщника, в надежде, что в разговоре между собой они проговорятся - хоть одним неосторожным словом. Неизбежно, особенно если как следует растрясти ударами мозги в их черепушках, особенно если одному из них явно не так уж много лет, особенно если они отчаянны достаточно, особенно если... Если азиатам и правда нужны были от Роллинса сведения, и Каз обрывает другой вариант развития событий - как делал уже больше тысячи раз за прошедшие недели. Всё складывается - его расчёт верен, азиатам нужно что-то, о чём Роллинс знает, а Роллинс не похож на того, из кого легко что-то выбить. Каз оказался прав. Конечно же, как и всегда.  Ничего не будет проклятому подонку. Роллинс жив. Он приподнимается на лежанке - неспешно, и принимается потягиваться, разминая затекшие мышцы и полностью игнорируя Каза. Нет, конечно, Каз не ждал слезливых приветствий и объятий, и никогда бы не признал, что ждал хоть чего-то вообще, но - может быть, насмешек? Тому, как Каз умудрился глупо попасться, несмотря на все старания Роллинса - насмешек, над которыми Каз в свою очередь посмеётся позже, когда сработает его план. Может быть, довольства? Тому, что Каз всё-таки искал его, несмотря на предостережения - как если бы ему было не всё равно, самодовольный ублюдок любит собирать поводы для поглаживания своего эго. Может быть, удивления? Хоть чего-то, что намекало бы на то, что Каз Бреккер в его камере - не самый ожидаемый поворот в мире. Каз всматривается в него, но не может уловить ничего - ни насмешки, ни довольства, ни удивления, может быть, что-то, похожее на разочарование, слишком мимолетное, чтобы разобрать. Роллинс владеет собой - конечно же, как бы иначе он бы мог быть такой сволочью, и Каз прикрывает глаза и заставляет себя сосчитать три минуты, успокаиваясь и не давая Роллинсу переплюнуть себя в безразличии. У стен здесь наверняка предостаточно ушей и глаз, чтобы разобрать каждое их слово - за этим Каза сюда и отправили, за этим и оставили в живых, и ничто не должно выдать... То, что можно было бы назвать отношениями, между ними. То, что ошибочно может показаться со стороны значимым, и Каз совсем не планирует быть тщетно запытанным до смерти - ведь не каждый со стороны поймет, что Роллинс не обменяет его жизнь и на стаканчик горячего кофе.  Каз садится ровнее, ждёт, пока утихнет приступ головокружения, и заставляет себя выше поднять подбородок. Всем видом показывая - ему тоже наплевать на Пекку Роллинса. - Привет, - осторожно говорит он. - Ну привет, малыш, - насмешливо протягивает Роллинс. - Какими судьбами? Заскучал?  Насмешливо - и разочарованно, как если бы Каз сделал что-то по-настоящему печальное. Казу, конечно, приятно, что Пекка был лучшего мнения о его умственных способностях, и еще приятнее - что явно его недооценил, но почему-то вместо торжества Каз чувствует тревогу - той интуицией, которая помогла ему сохранить вторую ногу. Что-то стоит за его разочарованием, большее, и Каз встряхивается, напоминая себе - ему плевать на его ожидания, его печаль и его похвалу и всё, что может скрываться за его взглядом. Плевать, и сердце замирает, а взгляд то и дело возвращается к его лицу - всё равно пытаясь понять, как загадку, от которой зависит жизнь, хотя ничто в жизни Каза больше не зависит от Пекки Роллинса. Он смотрит, отводит взгляд, смотрит снова - растерянностью, которой не было в плане, тем крошечным камешком на трассе, который может свести с дистанции, и Каз понимает, вдруг отчётливо и неотвратимо, как никогда раньше - ему не стоило приходить. Не стоило пытаться отомстить как следует, выискивая самый унизительный отложенный способ. Нужно было убить Пекку Роллинса - сразу, как только представилась возможность. Убить или не встречаться с ним никогда.  - В некотором роде. Их разговор не должен был быть таким - слишком пустым - и слишком полным чего-то настоящего одновременно. Многое должно было пойти иначе, и Роллинс, конечно же, обладает выдающимся даром портить всё, с чем оказывается рядом. Каз не видел его около месяца - не то время, за которое Роллинс должен был сильно измениться. На его лице видны следы побоев - покрытые коркой раны, уже начинающие сходить, несвежие синяки, и, лишенный привычного лоска, Роллинс одновременно умудряется выглядеть странным, почти незнакомым, и, в то же время - знакомым до каждой морщинки. Каз знает насмешливые складочки у его глаз, знает рыжие волосы и еще редкие седые, знает карие крапинки и оттенок зелени глаз, знает, как чувствуются его руки, знает запах - и еще слишком много того, о чём запрещает себе думать. Что-то изменилось в Роллинсе, и Каз не может понять, что именно. Около месяца. Тридцать семь дней, пять часов и минут сорок до того, как Каз потерял сознание, когда его вырубили азиаты. Почти лишенных сна, напряжённых, цепких - в которые Каз довёл Уайлена до заикания, несколько раз ввязался в драку в Джеспером, выслушал проповеди от Нины всех видов - от разъяренных до по-мамски кудахчащих, и почти перестал встречаться глазами с Инеж. Полных схем зданий, взломанных серверов, горького кофе и планов - кружащих, отчаянных, тех, которые, в итоге, все-таки привели его сюда. Ради того, чтобы Роллинс снисходительно хмыкнул, окидывая его взглядом - и снова удобнее устроился на лежанке, так и не обнаружив ничего любопытного. - Тогда ты выбрал не лучшее место, чтобы развлечь себя. Могу предложить кашу из клейстера в обед, несколько драных тряпок и свою потрясающую компанию. Лежанка всего одна - азиаты не предполагали компанию, Каз сидит на голом бетоне, который одновременно холодит избитое тело и твёрдой поверхностью словно добавляет ударов. Под ним нет ничего, даже тонкой простыни, и, конечно, Каз не ждал, что его устроят на перинах или что Роллинс будет носить его на руках - но Каз смотрит на покрывало на его лежанке и не может понять. На зацепку, важную, пусть еще непонятную деталь загадки - Роллинс даже не накрыл его, потому что он, разумеется, сволочь, но - сволочь, которая поступала иначе слишком долго и вдруг перестала. Каз приподнимается, опираясь о стену - комната перед глазами на несколько минут плывет и кружится, выдавая, насколько крепко досталось его голове. Каз осторожно дышит, унимая дрожь в теле, каждая мышца, каждая кость скулит от движения, скулит сама кожа - но Каз заставляет себя встать. Больная нога с трудом удерживает вес, и Каз переносит его на вторую, опирается о стену и привыкает к тому, как нужно теперь дышать - осторожнее, маленькими вдохами, как можно меньше тревожа грудную клетку и рёбра. Ему знакомо это дыхание - все равно иглами боли разбегающееся от груди, и Каз смахивает с глаз влагу и встаёт ровнее. Роллинс не пытается помочь ему даже сейчас - и Каз посмеялся бы над собой сам, насколько странно, неправильно чувствуется то, что должно быть само собой разумеющимся. Ну а чего ты ждал? - Учту. - Раз уж ты тут, а с развлечениями не густо, давай поболтаем по душам, - у Каза в животе противно скручивается от его тона, или, может быть, потому, что ему досталось ещё сильнее, чем он рассчитывал. - Например, расскажи-ка, как именно ты скучал по мне? Плакал, не спал ночей? Не знал, что делать без старины Роллинса? Как же так, почему же именно тебе меня не хватало? Похвальная приверженность работодателю. Трудоголик? Он явно пытается задеть Каза, провоцирует, это он понимает, но не совсем понимает - почему, и запрещает себе пытаться сейчас понять эту загадку. Каз плохо помнит, как они расстались - не уверен, что может отличить лихорадку от реальности, и не совсем уверен, что хотел бы отличить. - Сейчас не время для выяснения отношений. - Отчего же? - ничуть не смущается Роллинс. - У нас предостаточно времени. Наглый ублюдок, который ничуть не хуже Каза догадывается, что каждое их слово, сказанное в этой комнате, наверняка тут же переводится на китайский. Каз подавляет в себе желание врезать ему - хотя бы потому, что в своем состоянии вряд ли сможет врезать кому-то как следует. Роллинс жив. Каз жив. Всё остальное может подождать, и Каз заставляет себя думать только о плане. - Это у вас. Я, пожалуй, не хотел бы здесь задерживаться. План отличный - конечно же, у него не бывает других планов, и потому он как никто знает - отличного плана совсем недостаточно для того, чтобы выжить.  Каз ведёт языком по зубам, тщательно ощупывая все выступы. Вот здесь, все верно, сразу после правого клыка, и, к счастью, ему не выбили зубы. Каз определенным образом проводит языком, подцепляя петельку, вытаскивает тончайшую плоскую капсулу и раскусывает. Рот обжигает кисло-терпкий вкус, скорее напоминающий о яде, чем о лекарстве, и Казу зажмуривается и ждёт. Через несколько долгих ударов сердца в голове медленно проясняется, наконец, возвращая ему способность соображать хотя бы на малую долю от обычного, тело словно пропитывает анестетиком, притупляя боль - и Каз прислоняется к стене, смакуя момент притупления боли, как наивысшего наслаждения. Многие считают, что ему сложно угодить - наивные идиоты, и Казу совсем просто доставить удовольствие - достаточно перестать ломать его кости. Нина знает толк в химии. - Ты поздно передумал, обратного рейса не предусмотрено. Так что давай, не ломайся, обустраивайся и поведай старине Роллинсу о своих чувствах. У Каза нет никаких чувств к "старине Роллинсу", но он не собирается доставлять ему наслаждение, пререкаясь. Вместо этого он сосредотачивается на куда более полезном занятии. Осторожно разминает мышцы, привыкая аккуратно заставлять слушаться тело - несмотря на капсулу, движения всё ещё замедленные, неловкие, глухо и слабо отдающие спазмами боли; но, по крайней мере, теперь Каз поставил бы на то, что скорее сможет пройти десять шагов, не упав в обморок, и даже может осторожно опуститься обратно на пол, а не рухнуть мешком навоза. Сначала Каз проверяет руки - целы даже все пальцы, азиаты были невероятно милосердны, Каз разминает шею, предплечья, проверяет, насколько может повернуться, а, когда садится - тщательно массирует сперва правую, а потом больную, левую ногу. - Если ты думаешь, что я отстану, ты ошибаешься, малыш. Ты что-то часто в последнее время ошибаешься, не так ли? Каз совершил много, очень много ошибок, в этом Роллинс прав - но вряд ли хоть одна из ошибок последних недель может переплюнуть самую главную. Ту, что всё ещё пахнет плесенью и сыростью, что звучит в ушах мышиным писком, у которой вкус влажной земли и горького желудочного сока. У Каза нет времени жалеть себя за прошлые ошибки. Не сейчас. Он закатывает штанину, мнёт мышцы бедра, аккуратно обводит колено, сквозь отступающую пелену вспоминая правильные движения, и старается повторить, не отклоняясь ни на миллиметр. От этого, в буквальном смысле, зависит его и не только его жизнь. Он ведет вниз от колена, по большой берцовой кости, и даже не пытается сдержать вдох облегчения. Излишне милосердные азиаты не только сохранили ему пальцы и зубы, но даже не стали бить его по сломанной ноге, ломая и без того плохо сросшиеся кости. Зря. - Не отмалчивайся, будь паинькой, - приторно-сладко пропевает Роллинс. - Иначе мне придётся додумать за тебя. У Каза заболела бы голова от его тона - если бы в ней еще осталось место для новой боли. Он не отвечает, сжимает зубы и продолжает аккуратно изучать голень, как можно глубже прощупывая мышцы. Пальцы слушаются плохо, даже волшебная капсула не может справиться со всей болью в его теле, и несколько раз Казу приходится зажмурится, пережидая приступы головокружения, и дать себе отдышаться прежде, чем продолжить. - Давай, не молчи. Мы здесь заперты, и тебе от меня никуда не деться. А вот тут уже ошибается мудак Роллинс. Каз, наконец, нащупывает выступ сбоку на кости - и вцепляется в него кончиками пальцев. Здесь. Он несколько раз проводит по кругу, вспоминая правильную последовательность нажатий, и находит и нужный рычажок. Для этого приходится задержать дыхание и как следует закусить губу, чтобы не выдать себя криком. Получается, Каз тихо шипит, ждёт, пока утихнет дрожь и головокружение, и очень осторожно, быстро дышит. Не слишком очевидно, достаточно интригующе - и Казу остается только надеяться, что камеры недостаточно хороши или что азиаты не успеют сообразить. В конце концов, у них не так уж много времени. Осталось совсем чуть-чуть, и Каз собирается с силами для последнего элемента включения. Роллинс даже садится на своей лежанке, заинтересовавшись, и наклоняется поближе к Казу, с любопытством рассматривая его старания. Каз не может сейчас рассказать ему о плане - и что совсем скоро тайное укрытие китайцев перестанет быть таким уж тайным. Каз даже не хочет ему ничего рассказывать. Говнюк Роллинс заслужил каждую лишнюю секунду незнания. - Вы всё равно додумаете всё, что захотите. - Какой умный мальчик. Верно. Более того, я уже всё додумал. Надо же мне было развлечься на досуге. Каз ждёт короткую, чёткую вибрацию - три последовательных, прерывающихся сигнала, подтверждающих, что прибор включился, но их нет, и Каз сжимает зубы, запрещая себе завыть. Не то что касание - мысль о касании вспыхивает болью, добавляя предстоящие страдания к вполне реальным спазмам мышц - его сломанной, избитой, изуродованной ноги. Казу нужно несколько вдохов, чтобы себя заставить, и он запрещает себе думать о боли и стягивает перчатку на правой руке. Всего с одним слоем кожи пальцы гораздо чувствительнее, и Каз всем своим позвоночником чувствует взгляд Роллинса. Непонимающий, всё ещё злой и тот, о котором Каз тоже запрещает себе сейчас думать. Только план имеет значение, отличный, стройный план - если только тело не подведёт его вновь и он не сгниет здесь вместе с наглым ублюдком. Отвратительный план. Каз сам его придумал. Вороны при всем старании не смогли выследить азиатов и найти Роллинса, у них недостаточно ни ресурсов, ни времени, чтобы перерыть весь мир - такие уж недостатки работы в кофейне вместо ЦРУ. Неприятная, но неоспоримая правда, которую Каз понял почти за сутки до того, как разрешил им прекратить попытки - с упорством бьющейся о лёд рыбы пытаясь избежать прекрасного плана. Того плана, который хорошие шулеры держат в рукаве на случай, если найти что-то нужно больше, чем выжить - секрет крупье за игорным столом. Всегда есть простой способ найти секретное место, даже если не знаешь, где искать. Достаточно там оказаться. В ноге Каза трекер - новая игрушка Уайлена, содержащая настолько мало металла, что даже металлодетектор пропустил бы его, не издав ни звука. В больной ноге, конечно же - искорёженной достаточно для того, чтобы даже на рентгене нарост можно было принять за часть неправильно сросшейся кости - на случай любой возможной проверки. Устанавливать его пришлось на скорую руку, и бедолагу Уайлена вывернуло прямо на стол сразу после установки прибора. Серо-зеленой Нине пришлось накладывать швы, пока Маттиас и Джеспер удерживал его, бьющегося в агонии. Каз захотел контролировать и смотреть. Конечно же, он захотел смотреть. Филигранная работа, учитывая обстоятельства, и с новыми составами Нины потребовалось несколько недель, чтобы рана затянулась достаточно для того, чтобы сойти за старые следы - и позволить ему пронести трекер туда, где окажется его тело. Тело в любом состоянии, и Инеж легко коснулась его плеча, прощаясь. Задержала руку, глядя в глаза словно для объятия - но так и не двинулась ближе. Каз попался через два дня после того, как заросла рана. Болезненная, вспыхивающая агонией от каждого касания, делающая его походку еще более невыносимой, чем она уже есть, спасительная рана, которая, наконец, коротко вибрирует. Нет жужжания, но Каз чувствует вибрацию - и с облегчением откидывается на стену и вытирает со лба пот тыльной стороной ладони. Его часто, заметно колотит, но это тоже не имеет значения - если они выберутся отсюда. Если не выберутся - то тем более не имеет. - Хочешь послушать, до чего я додумался? Каз не хочет. Каз не хочет слушать его вообще, не то что его потрясающие идеи, но его били слишком много раз для того, чтобы сейчас заткнуть Роллинса как следует. Каз хочет, чтобы боль прекратилась хоть ненадолго, но он хочет этого большую часть своей жизни и уже прекрасно осведомлён - миру плевать на его желания. Им не суждено сбыться, и скоро он научится их не иметь - Более интересный вопрос - что вы тут всё ещё делаете? Теряете хватку? Роллинс хмыкает, как если бы Каз сказал наивную глупость, а не безупречно логичный упрек, и, наконец, встает со своей кровати. Плавно, будто вовсе не спеша узнать, что же делал Каз, и Каз чувствует, как медленно и щекотно скатывается обратно по икре закатанная штанина. Сигнал отправлен, дело за Уайленом - и остаётся только надеяться, что он вычислит координаты, и Вороны смогут найти его, что смогут добраться, разработанный Ниной газ сработает, как они рассчитывали, что Маттиас прикроет её спину, что Джеспер уложит снайперов, что противогазы доедут в целости, если, если, если - слишком много если для отличного плана, и без риска удаются только те схемы, где ничего не выигрываешь в итоге. Чтобы что-то получить - надо не бояться потерять, Казу нечего было терять почти половину своей жизни, и он как никто знает, что даже самого прекрасного, расписанного до мелочей плана никогда не достаточно. Если бы хоть что-то в его жизни шло по плану - Каз бы никогда не оказался здесь. Роллинс опускается перед ним на колени - рассматривая, как диковинку, как если бы впервые увидел, совсем не растерзанное колено, нет - его лицо. Словно пытаясь найти там что-то, ответ на незаданные вопросы, и он достаточно близко, чтобы Каз видел жесткие, напряженные морщины в уголках его глаз и губ, несмотря на усмешку, лопнувший капилляр в левом глазу, рядом с крапинкой, как непривычно неаккуратно отросла его рыжая борода, что он все равно так же зачесывает на бок волосы, пытаясь сохранить подобие прежнего лоска, и что желваки на его челюсти напряженно проступают, выдавая лживость его скучающего тона. Слишком, опасно, неуместно близко - одновременно чужой и знакомый, и Каз замирает, не позволяя себе думать о его близости, о его запахе, о том, как ощущаются сквозь ткань его руки. Тридцать семь дней, пять часов и сорок минут. Каз так его ненавидит. Каз так по нему скучал.  - Какой правильный вопрос, - говорит Роллинс, так, словно Каз заранее должен знать ответ. - Что нужно, чтобы удержать льва в картонной коробке? Он прав. Конечно же. Каз знает ответ. Шантаж. Метод, которым непременно воспользовался бы сам Каз. Не пытайся возвести забор выше и крепче. Сделай так, чтобы пленник даже не пытался бежать. Сделай так, чтобы он боялся пересечь порог своей тюрьмы. - Что у них может быть такого против вас? Несмотря на усталость и боль, Каз ощущает укол задетой гордости. Он потратил всю свою жизнь, выискивая компромат на Роллинс Индастриз. Стал его личным помощником, жил в его доме, забирался в его сейф и в его постель, но у него всё ещё нет того, что разрушило бы корпорацию до основания. Чёртов Роллинс отлично научился прикрывать свои дела, и тысячи бухгалтеров сутками трудятся, отмывая его грязные денежки. Если бы его империю можно было разрушить шантажом - Каз бы знал. Он всегда видел в Роллинсе миллионера, наглого беспринципного ублюдка, готового пойти на что угодно ради денег - и потому целился именно в них, и только теперь - здесь, с ним рядом, после его слов, Каз понимает, насколько изначально промахнулся с целью. - Они знают. Узкоглазые ублюдки. У них есть кое-что моё. Кое-что очень для меня ценное. У Роллинса предостаточно секретов - самый грязных и отвратительных, конечно, но не деньги Роллинс имеет в виду. Он не стал бы настолько рисковать своей шкурой ради денег. Оставаться у чокнутых азиатов, увлекающихся генетическими мутациями и явно имеющих к нему какие-то претензии? Нет, ублюдок слишком любит жизнь, и Роллинс остаётся не ради корпорации - речь идёт о совсем другом секрете. Самым ценном. Самом главном. Том, ради которого он готов отдать все деньги мира и гораздо большее. - Знают что? Каз спрашивает именно так, как должен - растеряно, с легкой ноткой любопытства, он даже не смотрит в глаза, когда говорит, и не позволяет яду просочиться в голос. Просчитано, выверенно, и как часто бывает с самыми лучшими планами - это совсем недостаточно, чтобы план сработал. Что-то в тоне Каза выдает его - выдает с головой, а, может, Роллинс только и ждал малейшего повода убедиться в том, до чего додумался. Убедиться, что Каз тоже знает, о чём он говорит. Знает о его главном секрете. Роллинс дергается него - слишком внезапно, слишком резко, он слишком близко, а Каз избит и с трудом концентрирует взгляд, едва отличая себя от мешка помоев. Он не успевает перехватить удар, не успевает даже сгруппироваться. Роллинс толкает его, впечатывая в стену, и Каз готов к боли в затылке - холодной и резкой, но боли нет. Роллинс придержал его голову второй ладонью, не давая окончательно потерять сознание, и еще до того, как понять, что именно будет дальше, Каз понимает - его жест не имеет ничего общего с милосердием. Роллинс знает кое-что гораздо страшнее удара, и хочет, чтобы Каз сполна это ощутил. Каз так и не успел надеть обратно перчатку на правую руку - глупая, слишком дорогая оплошность. Он может сопротивляться только левой рукой, слабо пытаясь освободиться, и Роллинс легко отталкивает его - гораздо более крупный и избитый гораздо большее количество дней назад. Несправедливое преимущество, каждое движение в теле Каза вспыхивает болью, мышцы не слушаются, и Роллинс раскрывает руку - и хватает его за горло. Сдавливая - крепко, перекрывая воздух, достаточно сильно, чтобы он начал задыхаться, но недостаточно сильно, чтобы дать потерять сознание. Конечно, нет, ведь это было бы слишком простым побегом от кошмаров. Смерть была бы куда милосерднее, чем то, что Роллинс припас для него - ведь он держит его обнаженной, раскрытой ладонью. Лучше бы он его убил. Каз хрипит и вцепляется в его руку - царапая, пытаясь выкарабкаться, но Роллинс на нём слишком крупный, слишком сильный, а он лишен трости, ножа, левой ноги и слишком плохо соображает для того, чтобы придумать один из своих отличных планов. Перед глазами темнеет, и без того дрожащее тело колотит - хуже, чем в лихорадке, ноги сучат по полу, в агонии, предсмертно, отчаянно, и Каз никак не может вдохнуть и слышит в ушах тонкий мышиный писк. Писк нарастает, превращаясь в звон - всё ярче, неотвратимее, пока он не начнет оглушать, пока не покажется, что всё его существо готово вытечь через уши, и Каз знает, что будет дальше, знает, силится, извиваясь - но никак не может этого избежать. Избитое тело слишком слабо, бесполезно, глупо - как и сам Каз, оказавшийся с ним рядом. Ладонь на шее жжёт его до костей и одновременно парализует холодом, и разлагается, сползая по коже гнилью, и щиплет сотнями мелких укусов, и сжимает удавкой и никак не может убить. Пальцы крепче стискиваются на горле, выдавливая судорожные хрипы, и медленно, неотвратимо Роллинс тянется к нему - не давая отдернуть лицо. Наклоняется, замирая всего в нескольких сантиметрах от кожи - угрозой куда более страшной, чем лезвие, чем пуля, чем яд. - Мелкий гадёныш. Не подумал, что слабые места работают в обе стороны? "Ты не можешь. Ты же знаешь, что так нельзя" - говорит голос внутри Каза, жалкий, сломанный, слабый, и Каз Грязные Руки захлебывается в воплях мальчишки. Сырой подвал поглощает его, утягивая всё ниже под землю - пропахший гнилью, экскрементами и солью, писк стоит в ушах, и сердце колотится так, что вот-вот должно лопнуть. Совсем скоро, и Каз ждёт апогея приступа, как дозы, то единственное, что, наконец, хотя бы на время избавит его от окружающего кошмара. Избавит его от всего. Остатки сознания гирей утопленника не дают ему забыться в спасительном ничто, и худшее, что только может произойти с Казом - он чувствует. Не видит, не слышит, чувствует - телом ощущает, как Роллинс двигается еще ближе, до миллиметров сокращая расстояние между ними. Чувствует его руку на горле, крепкую, сухую и тёплую, так странно шероховатую от мозолей - как если бы всё ещё оставались вещи, которые миллиардер предпочитает делать собственными руками. Пронзительно, раскаленным металлом, разливающимся по нервам - чувствует его кожу на своей коже, и обморока всё нет, и нет, и нет, и губы Роллинса легко проходятся по его губам - снова вспышкой, кожей по коже, лишая последнего воздуха. На этот раз Роллинс действительно может это сделать - и Каз понимает, что, возможно, умрёт именно так. Здесь, вот так глупо и так правильно - как давно должен был умереть в том подвале. Каз не слышит, он даже не может дышать, но - чувствует; и тянется к нему в ответ. С хрипом, сильнее вдавливаясь горлом в жесткую ладонь, медленно, мучительно, как если бы каждый миллиметр между ними был радиоактивен, сжигал кожу, плоть, заставлял кипеть кровь, не оставлял ничего, кроме обугленных, фонящих костей. Каз тянется - ставя на кон всё, тянется, даже когда тело, несмотря на все транквилизаторы, колотит от ужаса, когда писк в ушах оглушает, когда перед глазами темнеет - вспышками, когда комната вокруг плывет, как в карусели, не хватает воздуха, когда лёгкие сжимает так сильно, что, кажется, они прожгут его изнутри. Тянется - едва трогая в ответ губами губы, обозначая - но так и не успевая превратить в настоящее прикосновение. Роллинс отдергивается сам, не давая ему прикончить себя окончательно. Отпускает его, отдергиваясь и рывком убирая ладонь, словно только сейчас опомнившись, и спасительный воздух между ними наконец тот, который Каз может вдохнуть. Каз хватает его - хрипло, дергано, и он наполняет его головокружением, еще большей дрожью в кончиках пальцев - как крепкий алкоголь, как наркоз. Тело колотит, и он хрипит, жадно пытаясь насытиться отсутствием близости и запаздывая в неё поверить. Он не должен был выжить. Это были не его семь лишних лет. - Стоило тебя додушить. Слова впитываются в уши медленно, сквозь шум крови в ушах, и Каз просто пытается не дать своему сердцу разорваться, а мозгу - вытечь через все отверстия черепа. Как только он хотя бы наполовину справляется с этой задачей, сложность повышается - и мысли медленно, неуклюже, словно после бутылки виски начинают ворочаться в его голове. Кусочки паззла складываются всё чётче с каждым новым глотком кислорода - правильные, идеально подходящие друг к другу, наконец, объясняющие всё, что произошло в этой камере. Осознание накрывает его постепенно, леденящее, липкое, как могильный холод подвала. Логичный, очевидный вывод, до которого Каз почему-то не додумался первым. - Вы думаете, вас сдал я. Голос его звучит хрипло, царапая, как наждачка, ломаный, вполне подходящий тому, каким Каз хотел бы быть - только излишне сбивающийся на вдохах. Мелочь, над которой Каз еще поработает, и он прикрывает глаза, и впервые с тех пор, как Роллинс оставил его в том доме на отшибе пригорода, чувствует облегчение. Глупое, обманчивое, детское, мягкое чувство, пробравшееся под кожу - чувство для тех, кто легко может исправить недопонимание правдой. Чувство не для Каза Грязные Руки. Роллинс окидывает Каза взглядом, и ничто в нём не похоже на раскаянье, ничто не похоже на сомнение. Наоборот - он хмыкает и объясняет раздраженно и мягко, словно сворачивая игру в поддавки с излишне обнаглевшим ребенком. - Разумеется, детка. Я же не идиот. Думаешь, я не заметил, как ты пытался забраться в мои документы, в мой компьютер, как разнюхивал грязные секретики Индастриз. Твои назойливые противные жучки. Твои маленькие вредные шалости. Считаешь себя самым умным на свете, верно? Единственным гением, кто наконец научился складывать два и два? Сперва ты разнюхивал обо мне, я был слишком беспечен и не воспринял тебя всерьез, а теперь ты сдал меня узкоглазым и кружишь тут, чтобы вытащить что-нибудь еще. Чёрта-с два. Два и два, детка, даже такой идиот, как я, в состоянии сосчитать. У тебя есть репутация, Грязные Руки.  Слова Роллинса звучат складно, логично - настолько, что Каз снова почти жалеет, что не додумался до такой замечательной идеи первым. Почти - и в груди особенно болезненно схватывает на вдохе, когда Каз вбирает побольше воздуха, успокаивая подскочившее сердце, и несколько раз быстро моргает, прогоняя удивление из взгляда. Проклятый Роллинс прав, а он даже не подумал об этой замечательной возможности. Проклятый Роллинс прав. Каз действительно считает себя самым умным. - О, только не надо разыгрывать оскорбленную невинность, милый, - говорит Роллинс так, что его голос мог бы звучать умиленно, если бы не сочился желчью. - Почему бы тебе меня не сдать? Действительно, почему бы нет? Вопрос настолько нелеп, что Каз издает нервный смешок, вглядываясь с него - и скорее откусит себе язык, чем произнесет вслух хоть что-то, что напоминало бы об их недо-прикосновениях. Их слушают, наверняка, каждое их слово, и нельзя выдавать то, что по ошибке со стороны могут принять за особые отношения, рычаг для шантажа; нельзя говорить поэтому, но особенно - потому, что, сказанным, случившееся грозит стать настоящим. То, что не могло, не должно было произойти и то, что, в конце концов, совершенно не имеет значения. То, о чём нельзя даже думать. Роллинс со вздохом приваливается к стене с ним рядом, они сидят, почти касаясь коленями, и вблизи Каз снова видит его усталым. Ярость Роллинса медленно тлеет, остывая, как угли после костра - обманчиво безопасные. Угли так же остаются волдырями на коже. - Потому, что ты славно кончаешь со мной? Маленький лицемер, маленький извращенец. Наша смешная игра, где я могу трогать тебя, где захочу, но только через одежду, могу трахать - но ни в коем случае не целовать. Поэтому? Потому, что тебя развлекает мой член? Что ж, думаю, в этом ты вряд ли врёшь, похоже, он тебе правда нравится. Что насчёт меня самого...  Я знаю, что ты меня ненавидишь, Ритвельд. Имя обжигает его - как кислота, как пуля прямо в висок, как если бы он проснулся на дне промерзшего озера, как если бы снова оказался заперт в подвале. Имя, которое больше никто и никогда не должен был услышать. Каз не слышал его почти семь лет - несколько слогов, складывающихся в слово, всего лишь фамилия, такая же, как у любого человека на свете, и, в то же время - абсолютно особенная. То, от которого он снова не может дышать, от которого словно становится меньше в росте и чувствует обе свои здоровые ноги. Как заклятье, как единственный ключ от двери, прячущей всех чудовищ. - Вы знали. - Разумеется, я знал. Карты выложены на стол - все до единой, и даже рукава Каза пусты - все козыри, кроме одного, последнего, он потратил, чтобы здесь оказаться. Всё это время флэш был у Роллинса на руках - и он просто приберегал его для финального раунда. Добивающего удара, чтобы отправить в нокаут - после которого Каз никогда больше никогда не выйдет на ринг. Казу нечего ответить - тот случай, на который у него тоже должен был быть план, но плана нет, и он просто тяжело дышит, прижавшись к стене, и ждёт - ждёт хоть чего-нибудь, что вытащит его из кошмара. Кошмар не заканчивается, сон крепок, Роллинс поворачивается к нему, и Каз впервые в этой камере видит его настоящую, едкую, одновременно снисходительную и беспечную, такую знакомую усмешку. Да, этот человек посмеялся над Казом вдоволь, всё это время. - Ты правда думал, что я не узнаю? Считал меня настолько тупым? С чего бы иначе, ты думал, я терплю твои капризы? Каз не думал, что Роллинс станет со всей тщательностью проверять обычного студента, который хочет взять интервью - и вряд ли ошибся. Ничего из того, что случилось после, не было в его планах - начиная от ярко-изумрудного Порша, впервые припарковавшегося у кафе Воронов, до того, где он находится сейчас - с судорогой, спазмами сжимающими больную ногу, и с мягкой вибрацией трекера в колене. Каз старается найти хоть что-то правильное, наименее безумное в том, что осталось от его плана, и дышит - старательно, размеренно дышит, сосредоточившись на выдохах и вдохах - последнем, что делает его живым. - На дворе двадцать первый век, малыш. Можно найти всё, что угодно. Я - владелец многомиллиардной корпорации с лучшей службой безопасности. А ты, уж извини, даже не лучший лжец. Ты спросил про шахту в Гронингене буквально в первые же дни. Мне кажется, ты даже хотел, чтобы я тебя узнал. Вспомнил. Хотел, чтобы у твоей маленькой мести было лицо? Могу понять. Самодовольный, зацикленный на себе индюк Роллинс слышал каждое его слово. Он все-таки слушал. Он запомнил тот глупый вопрос. Вопрос, на котором прокололся мальчишка. - Как долго? - не дает ему продолжить Каз. - Достаточно. Не обводил этот день в календаре, знаешь, - беспечно пожимает плечами Роллинс. Легко отмахиваясь от вопроса, как если бы он вообще не имел значения, хотя на самом деле, "когда" - самое главное во всей истории. Крошечная деталь, которая может перевернуть всё, что составляло основу его хрупкого мира - выкорчевывая из панциря черепаху. Опасная, очень опасная деталь, о которой не стоило спрашивать. - Какая разница? - хмурится Роллинс, и в его взгляде проскальзывает любопытство. Настоящее живое, пусть и насмешливое - то, к которому Каз успел привыкнуть в его доме и которое так отличается от того, каким Каз впервые увидел его в этой камере. Медленно возвращая знакомое, тёплое - как если бы можно было оживлять мёртвых. Мёртвые навсегда остаются мёртвыми, и Каз не хочет знать, что он чувствовал, чувствовал ли когда-то, нет, не хочет быть с ним, ловить его слова и взгляды, но - ему нужен ответ, даже если он сам не может понять зачем. Он не рискует встречаться с Роллинсом глазами, но сцепляет в замок пальцы и холодно, ровно спрашивает - с упорством, с каким ковырял бы ложкой бетонную стену. - Выходит, вы знали, и это не остановило вас от того, чтобы... - Чтобы что, сладенький? Трахнуть тебя? Выходит, что так. Вот такая я мразь, что поделать. Ты просил уж очень убедительно.  Пекка Роллинс. Мразь. Беспринципное чудовище. Кто бы сомневался.  Это ужасно, конечно, ужасно - но не то, что имел в виду Каз. Не то, что пугает его больше всего. Пекка легко касается его коленом - игриво, через ткань штанов, хотя тело все еще вздрагивает от намека на касание, и всматривается, пытаясь понять. Разгадать, как головоломку, забавный анекдот, в котором он пока не понял, где смеяться, и он улыбается совсем привычно, широко, весело, как если бы Каз отчебучил невероятно потешную шутку, и они оба не были заперты в камере в ожидании пытки. Каз не хочет знать и не хочет, чтобы он знал. - Ах, вот, в чем дело. Раньше, чем спас твою маленькую шкурку от пули. Ты же это имеешь в виду? Какой же ты сентиментальный. Можешь считать, что мной двигало чувство вины, если тебе приятнее так думать. - Но это неправда? - Это неправда. Похер мне на вину. Каз медленно, осторожно сглатывает и аккуратно натягивает перчатку на оголенную руку. Каз не знает, что ему приятнее думать. Ничто не может искупить того, что произошло с ними с Джорди - ничто, никогда, с ними и с десятками - сотнями? - других детей, и, всё же. Врёт? Нет? Какая разница?  Роллинс лжет всегда.  Роллинс спас его всё равно.  Роллинс немного отстраняется, так и не получив реакцию на игривость, вздыхает, ерошит волосы на затылке - и говорит уже серьезнее, наконец, снимая и этот слой масок. Кажется, их сотни, тысячи, и Каз совсем не уверен, что хотел бы заглянуть под них все. Что не отдал бы за это вторую ногу. - Ладно, вернемся к нашим маленьким откровениям. Ты меня ненавидишь. Ты в своем праве. Я это заслужил. Понимаю. Я ублюдок, я убил твоего брата, еще не буду даже считать сколько несчастных детишек, и более того - далеко не все из них даже рады, что не умерли, китайцы изобретательные чертяки. Любой из них мог бы прийти ко мне за отмщением. Окей. Такова уж жизнь. Нельзя сколотить состояние, не расстроив пару сироток, - Роллинс беспечно разводит руками, как если бы речь шла о досадной мелочи вроде испачканного костюма. - Ничего не поделать, так уж устроен мир. Ты постарался изо всех сил, чтобы отомстить как следует. Умничка. Даже достиг определенных успехов. В конце концов, я тоже человек, у меня нашлись свои маленькие слабости. Роллинс цокает языком, замолкая - раздосадовано, как если бы правда сожалел, что месть Каза все еще его не прикончила. Ещё одна ложь - и всё, что может Каз - это попытаться не звучать жалко. Не так, как будто он пытается оправдаться. - Я не сдавал вас, - упрямо повторяет Каз. Сам не зная зачем, и ему не нужно ни его доверие, ни его прощение, ни тем более оправдание; Грязные Руки с радостью добавил бы к своей брони самые страшные из его обвинений. Поверил бы он сам своим словам? Захотел бы поверить? Хватило бы у него смелости? Не имеет значения. Он не Роллинс. Роллинс заслужил гораздо более худшее - большее, чем фантазия Каза может вообразить. Роллинс всматривается в него - долго, то щурясь, то хмыкая, словно пытаясь просмотреть сквозь кожу и понять, словно пытаясь - надеясь? - поверить. Конечно же, нет. Роллинсу плевать, и в итоге он просто пожимает плечами, отворачиваясь. Отмахивается от его маленькой драмы так же, как и от любой другой - от одного из сотен мертвых глупых мальчишек. - Что ж, или ты опять врёшь, сладенький, или оказался лучше, чем я думал. Одинаково глупо. Роллинс вздыхает, поднимается на ноги и - вопреки собственным словам - протягивает ему руку, предлагая помощь. Зябким намёком на зябкий мир, и Каз крепче сжимает зубы и отталкивается от стены, вставая сам и игнорируя его ладонь. По телу проходит спазм, перед глазами на несколько долгих секунд белеет, но это знакомая, привычная боль - и Каз знает, как её вытерпеть. Он дожидается, пока немного отпустит судорога и снова начнут слушаться мышцы - и делает осторожный шаг к двери. Дверь из весьма прочного, толстого сплава, и у Каза уже нет времени расслабляться, но всё ещё достаточно, чтобы как следует научиться управлять своим избитым, с трудом дышащим телом. У него нет часов, он может положиться только на собственную интуицию, собственную команду и - на их общую удачу. То, что вытащило его из бессчетного количества выгребных ям. Вполне достаточно. Треккер мерно вибрирует в колене, передавая его местоположение. Если всё идёт с минимальными задержками, то Инеж уже должна выпускать детей из подобных камер, даря жертвам генетических экспериментов свободу. Тем самым жертвам экспериментов, которые способны гнуть руками железные балки, бросаться машинами и еще чёрт знает на что, и ему остается только верить в невероятно ловкую, пусть и хрупкую девушку - а еще в то, что пули Джеспера всё ещё быстрее мутантов. Конечно же, Каз не смог отговорить её от милосердной идеи спасения. У Инеж слабость к сломанным детям. Каз закрывает глаза, считает про себя удары сердца, с каждым вставая немного ровней. Сейчас у него нет времени чувствовать боль. Обезболивающего в капсуле должно быть достаточно, чтобы заставить скаковую лошадь бежать еще пару кругов после того, как ей оторвало половину корпуса. К собственной непослушной ноге Каз привык, ничего критичного в его теле не сломано, и, помимо боли, у него совершенно точно нет времени думать о Роллинсе. О его словах, мыслях, обо всём, что было - и что могло быть между ними. Каждый удар сердца внутри стирает воспоминания, делая их далекими, мутными, несущественными - пока Каз не слышит вторящие им удары снаружи. Сперва примеривающиеся, потом - звонче, с установленным оборудованием. Каз отходит от двери, не выпуская её из вида, и до секунд помнит каждое движение по вскрытию этой двери. Он сам их придумал. Он знает, сколько ударов сердца осталось прежде, чем он и Роллинс больше никогда не заговорят о том, что произошло в этой камере. Сто. Девяносто девять. Девяносто восемь. Девяносто семь. Девяносто шесть. Девяносто пять. Девяносто четыре. Девяносто три. Девяносто два. Девяносто один. Девяносто. - Твои ребята пришли за тобой? Впечатлён. Неплохо для кофешопа. Ну, удачно вам выбраться, если поторопитесь, еще можете успеть куда-нибудь на ужин. - Я пришёл за вами. Пойдемте. Каз оборачивается, отвлекаясь от двери - раздраженно, как если бы сам взглядом проделывал в ней дыру с противоположной стороны. Вопреки всем представлениям Каза о реакции Роллинса, тот просто приваливается к стене, скрестив на груди руки, и даже не собирается проявлять хоть каплю благодарности. Камеру начинает потряхивать - как и должно по плану, Маттиас активировал первый слой взрывчатки, и со стен и потолка пылью сыпется белесая штукатурка. Оседает в дыхательных путях, забивается в нос, Каз прикрывает лицо, откашливаясь, и запрещает себе думать о том, как вновь и вновь он умирает, запертый в подвале - различающимся только компанией и степенью чистоты. Не сейчас. Роллинс хмыкает, когда толчки замирают, и, поморщившись, принимается оттряхивать от пыли волосы и робу - как если бы несовершенство костюма в их обстоятельствах было одной из важнейших проблем. - О, это вряд ли. Сладенький, ты слушал мою проникновенную речь? Она была о другом. О том, что, какой бы милый ты ни был, я больше не поведусь. Я не пойду с тобой. Я не знаю, что у тебя на уме, - объясняет он Казу, мягко и терпеливо, как нерадивому упрямому ребенку. - Ты не можешь доверять мне. Допустим. Но что насчёт меня, детка? Могу ли я тебе доверять? Ты спишь и видишь, как бы меня прикончить. Будь я один, пожалуй, мы могли бы даже обсудить эту опцию, может, ты мог бы пару раз всадить мне нож в рёбра в качестве моральной компенсации, глядишь, мы бы до чего-то и доторговались. Но речь не только обо мне, и ты меня пойми, детка - я не могу просто дать тебе меня прикончить. Не могу так рисковать. Увы, не могу. Будь я один, может быть, мы могли бы до чего-нибудь доторговаться, но... Роллинс цокает языком, замолкая, как если бы у него - способного болтать сутками - всё-таки, наконец, закончились слова. Казу нечего ему ответить. Нечем его переубедить, нечем и незачем, и всё, что он может сказать, всё равно будет ложью. Если быть откровенным - хотя бы с самим собой - то даже доверие не имеет значения в том, что есть между ними. Камеру трясет от еще одного взрыва - гораздо меньше, и через дверь снова раздаются мерные, гораздо более звонкие удары. Пятьдесят. Сорок девять. Сорок восемь. Сорок семь. Сорок шесть. Сорок пять. Сорок четыре. Сорок три. Сорок два. Сорок один. Сорок. - Я не сдавал вас, - упрямо повторяет Каз. Сомнения Роллинса не беспочвенны, и службе безопасности было, что найти о Казе, даже не добираясь до его детства. У Каза Грязные Руки и правда есть репутация - отличная, тщательно взращенная броня, и - не сейчас, но позже - ему будет лестно от того, что Роллинс предпочитает оставаться в камере его компании. Каз уже знает - у этой брони есть шипы с обеих сторон, и позволяет себе прикрыть глаза всего на миг, сглатывая - перед тем, как накинуть лучший костюм своей репутации. Он, наконец, встречается с Роллинсом глазами - без неуверенности, просьбы, растерянности, без боли, без страха, без всего, что составляет мальчишку Ритвельда. На губы его ложится холодная, режущая усмешка, и Каз знает - её достаточно, чтобы любой перестал видеть в нём человека, а не чудовище. Любой, кроме Инеж. Настало время для Каза Грязные Руки.  - Я не лучше, чем вы думаете. Я хуже.  Роллинс хмурится, делая шаг назад, и Каз не знает, чего хотел бы, хотел ли бы иначе или наоборот, именно так, не знает и заставляет себя не думать о том, что хочет. В самом лучшем из расчетов у них было на побег не больше семнадцати минут, и у него нет ни времени уговаривать Роллинса, ни лишних рук в команде, чтобы тащить его силой. Роллинс опять лжет. Если бы он изучил репутацию Каза Грязные Руки как следует, он бы знал - Каз никогда не раздаёт другим козыри, которыми может воспользоваться сам. Просто он имеет свойство приберегать их для действительно крайних случаев, и Каз осторожно вдыхает, готовясь к удару - и решается выложить на стол свой последний козырь. У него нет времени на долгие изящные партии. Он кладёт сразу самый главный в колоде. - Они блефуют. Ваш сын у меня. Роллинс рывком дергается к нему, мгновенно теряя всю леность, всю циничность и самоуверенность, и если бы Каз знал, он бы, пожалуй, не сдержался гораздо раньше. Ничто из того, что Каз говорил, что совершал, не делало его - за секунды - настолько настоящим, настолько открытым, настолько живым. На миг - всего на крошечный, ненастоящий миг Каз думает о том, как легко было бы убить ребенка. Закопать живьем мелкого брыкающегося говнюка, оставив тонкую трубочку - чтобы продлить агонию. Подарить фальшивую, разрывающую надежду - обреченную, невозможную, такую нелепую, когда над тобой несколько футов сырой холодной земли - закопать и сидеть, пока не утихнут его последние крики. Каз прикрывает глаза, смакуя эти крики - ласкающие уши, отчаянные, иллюзорные - крики, которых он никогда не услышит по-настоящему, чтобы тут же запретить себе жалкие фантазии. Его надежды еще ни разу не привели его ни к чему хорошему. Роллинс в два шага преодолевает расстояние между ними, уже наплевав на летящую штукатурку и то, как идёт трещинами дверь, наплевав на попытки сохранить костюм или сохранить лицо. Дергается было - но так и не хватает его, встряхивая, и смотрит гораздо более внимательно, гораздо более цепко, чем когда Каз просил или убеждал. Наконец, смотрит так, как должен. Каз понимает, что он видит. Понимает - и не может поверить, в нечто более невероятное, чем единороги, честные политики или выигрышный лотерейный билет. Видит по сжатым зрачкам, каплям пота на лбу, резким, очертившимся морщинам, тонкой линии губ, тому, как вцепляется в него Роллинс взглядом. Пекка Роллинс боится.  Якоб Герцун его детства, миллиардер, меценат, безжалостный самоуверенный мерзавец, смеющийся над пулями - он боится. Боится больше, чем за все свои миллионы, чем пыток, чем боли, безвестности, отсутствия кислорода - боится больше, чем за собственную жизнь. Боится поверить Казу. Боится не поверить. Боится, потому что на кону большее, чем он готов поставить. Наконец. - Врёшь, - выдыхает Роллинс, но больше он не смеётся. Отчаянно, готовый на что угодно - потому что Каз знает его главный секрет. Знает о мальчишке, который действительно отличается от всех прочих. О единственном настоящем мальчике. Дверь хрустит, распиливаясь посередине, Каз видит яркий свет бура в трещинах и знает - он выиграл эту партию. Выиграл всю игру, и усмешка Каза Грязные Руки становится шире, посмертной маской приклеиваясь к лицу. - Проверьте. Между ними никогда не могло быть ничего, отличного от мести - с самого первого дня, когда Каз увидел его машину, въехавшую на территорию приюта. Дня, когда Джорди еще был рядом с ним. Каз не думает об этом дне, не позволяет себе просмаковать месть, и снова на миг слышит крики - полные агонии и хрипов, крики из-под толщи сырой земли, а еще слышит мышиный писк, чувствует резкий запах плесени, и не может различить - крики это рыжего ублюдка или Джорди или его собственные. Нет. Каз не может позволить себе быть мальчишкой. Глупым, слабым, так надрывно молящим о спасении. Такие мальчишки навсегда остаются под землёй. Этот мальчишка не Каз. - Чего ты хочешь? - Всё, что у вас есть. *** Зрелище похоже на картину из его славного мстительного сна - если резко поменять жанр на комедию вместо драмы, слишком нелепая и в то же время простая - как если бы всё можно было исправить так легко. Инеж прижимает нож к горлу Роллинса, пристав на цыпочки для того, чтобы дотянуться как следует, и ни нож в её руке, ни хрупкая фигурка не выглядят как то, что может навредить мужчине как следует. Очень обманчивое впечатление. На случай, если Роллинс всё-таки попытается дёрнуться, Маттиас стоит за спиной Инеж, готовый добавить к её ножу кулаки, и Джеспер за другим плечом держит руку на рукояти пистолета. - Подписывай.  Роллинс косится на Каза, но шея его беспечно касается острия ножа, когда он поворачивает голову - как если бы ситуация скорее казалось ему забавной, чем опасной. Поза его тщательно выверена, чтобы выглядеть расслабленной, руки в карманах - как если бы он даже не допускал мысли, что ему может понадобится защищаться, и Каз уже умеет видеть напряжение под его бахвальской самоуверенностью и то, как чуть дергается его усмешка. Каз видел его без этой маски. Теперь Каз знает, куда бить. - Ты просто позволишь ей перерезать мне глотку?  - Почему бы нет? - передразнивает его Каз.  Справедливо. Более чем справедливо, и заставить его отказаться от денег компании - самое гуманное, что только можно было придумать для Пекки Роллинса. Пустить его деньги на новые приюты вместо тех, что он разрушил, создать спасенные жизни вместо сломанных - меньшее, что он может сделать для искупления. Красиво звучащие слова, в которые Каз на самом деле не верит - и ему, как никому, известно - на самом деле деньги не исправляют ничего. - Оставляете мою компанию банкротом ради того, чтобы раздать деньги приютам? Якобы я ударился в сентиментальную благотворительность на старости лет?  Уайлен ближе подносит лист договора к его лицу, и, к счастью, держит бумагу не вверх ногами, не делая комедию совсем уж низкосортной. Роллинс ещё раз пробегается глазами по строчкам и досадливо морщится - в тексте он не может найти ничего, что сделало бы его недействительным после как следует приложенных усилий. Каз как следует постарался. Каз знает его адвоката, его заместителя, его горничных, структуру всей его компании, его партнеров, легальных и нелегальных, знает, что он предпочитает на завтрак и какого цвета носки он носит по четвергам. Сделать такой договор сколь либо правдоподобным было непросто, но - он приложил к этому весь свой и не только свой талант. Непросто, и это самое совершенное, самое тонкое из творений Каза - то, для чего была предназначена каждая секунда его жизни рядом с Роллинсом. Каждая секунда его жизни с тех пор, сколько он помнит себя.  - Подписывай. - Допустим, это правда может сработать. Моё странное исчезновение, моя связь с этими детьми - какие-то плюсы того, что ты попал в заварушку с нашими китайскими друзьями, верно?  Роллинс болтает, оттягивая время - явно пытаясь выторговать себе еще несколько минут, чтобы придумать способ выкрутиться, но способа нет - Каз знает это, и может позволить себе роскошь его не торопить. Он не отвечает, давая Роллинсу смириться с поражением, Инеж прижимает нож чуть выше, и Роллинс цокает языком, всё-таки приподнимая подбородок. - Ты правда продавал детей-сирот китайским спецслужбам для генетических экспериментов? - спрашивает Маттиас с сомнением. В его голове всё ещё с трудом укладывается такая возможность заработка, и Роллинс картинно закатывает глаза, вздыхая. - Правда, правда, блондинчик, я же не отрицал. Мир многообразнее и интереснее, чем тебе кажется. - Ты знал, что после будет с этими детьми? - хмурится Джеспер, и поглаживает курок пистолета. - Что? Думал, их кормят конфетками и катают на розовых пони.  - Подонок, - выдыхает Инеж и не выдерживает первой. В одно незаметное движение она прячет нож в рукаве и бьет Роллинса по лицу - маленьким кулаком, способным на крепкие удары. Первый удар Роллинс пропускает, второй уже перехватывает, и Инеж выворачивается, доставая его пинком. Роллинс ловит её руки, пытаясь скрутить, Инеж выворачивается, ловкая, как ласка, и тело крепкого мужчины не слишком приспособлено для того, чтобы поймать её, а её - для того, чтобы без ножа навредить ему как следует. Завязывается потасовка, Уайлен с договором отскакивает в сторону, Джеспер на всякий случай ставит пистолет обратно на предохранитель и опускает в пол дуло, а Маттиас неловко мнётся рядом, иногда пытаясь ухватить то одного, то другого. Каз отстраненно думает о том, на кого поставил бы в этой драке - и тут же затыкает в себе букмекера, давящегося неуместной шуткой. Он упускает несколько секунд, в которые Инеж и Роллинс успевают обменяться тычками - и вгоняет наконечник трости в стену между ними. Глухой стук отрезвляет, Роллинс фыркает, поправляя ворот рубашки, Инеж перекидывает через плечо косу, сверкая глазами - и Каз старается не думать о том, как удобно лежит рукоятка в ладони и о том, откуда у него эта трость. Ничего из того, что было, не имеет значения - потому что всё было ложью. Частью спасительного, лишь немного пошедшего трещинами плана. - Подписывай, - повторяет Каз, спокойно и безразлично. - Ах, какой герой, какой спаситель, сам падший ангел справедливости наконец явился покарать меня за мои грехи, - раздраженно огрызается Роллинс. - Решил удариться в благотворительность, детка? Закрываешь детские гештальты? Совершенно бескорыстно помогаешь сироткам, ничего не оставляя себе? Или я всё-таки найду одно из твоих фальшивые имен в списке выгодопробритателей этой маленькой аферы? На самом первом месте?  Инеж смотрит на него, Каз чувствует её взгляд виском, не поворачиваясь, жгучий, укоряющий, требовательный, и знает, что заслужил всё, что она может о нём думать. Он такое же чудовище, как Роллинс. Он ничуть не лучше. Чтобы выжить, ему пришлось таким стать, и тень Роллинса, его отравленное прикосновение - с его запахом, его взглядами, его теплом и глупыми шутками - впиталось в него насколько сильно, что Каз не знает, сможет ли вытравить его хоть когда-нибудь в своей жизни. Инеж так хотела бы видеть его другим. Хотела бы, чтобы он рассмеялся в лицо Роллинсу и ответил, что деньги не интересуют его, что они ничто по сравнению со счастьем детей, что всё, чего он хочет - спасти обездоленных, вернуть детство тем, кто не заслужил его терять, она хотела бы видеть его потерянным, слишком рано повзрослевшим мальчиком с холодной броней и тёплым сердцем, и чтобы при этом он не солгал. Милая, нежная, честная Инеж удивительно умеет видеть лучшее в людях. Лучшее, чем в них есть.  Каз не хочет ей лгать. Каз молчит, Роллинс смотрит ему в глаза, и губы его медленно расплываются в понимающей, довольной улыбке.  - Умница.  Роллинс жестом подзывает Уйалена, берет ручку и резко выводит подпись на договоре, больше не перечитывая. Уайлен отдергивает от него ручку и бумагу так резко, как если бы лишний вдох с ним рядом мог быть опасен. Так оно и есть. Каз знает. Каз пробыл с ним слишком долго.  - Теперь у тебя есть всё, что у меня было. Каз берёт договор из рук Уайлена - неспешно, просматривает текст, хотя знает его наизусть, до каждой запятой, проверяет подпись, кивает, складывает и прячет во внутренний карман пиджака. Бумага кажется совсем лёгкой, невесомой - и пустой; всего лишь листы и чернила, ничего не меняющие в его жизни. Не раздаётся фанфар, знаменующих его великую победу, нет ни золотого свечения, ни благодарных детских призраков, не исцеляются волшебным образом все раны на его избитом теле, не срастаются кости, груз не становится легче - и Казу всё так же сложно стоять без трости. Проклятой трости, которую Роллинс ему подарил. Вороны переглядываются - и у них нет чёткого плана после победы. Нет ничего после финала - долгожданной точки, после которой Каз наконец получает то, чего так хотел. Ни у кого из них нет. Каз кивает, Джеспер прячет пистолет в кобуру, Маттиас отправляет сообщение в телефоне - и спустя несколько минут дверь соседней комнаты открывается, впуская Нину и чёртого рыжего мальчика. Сын Роллинса расплывается в широкой улыбке, бежит к отцу - как если бы тот был самым лучшим человеком на свете, а не последним подонком, и несколько минут они сливаются в отвратительных слащавых объятиях. Роллинс смеётся, кружит сына, ерошит волосы и говорит, что мальчишка был смелым молодцом - хотя на самом деле тот просто сидел с Ниной, смотрел мультики, играл в игры на приставке без выхода в сеть и объедался мороженым. Ещё одна ложь, одна из множества, к которым Каз должен был привыкнуть - но так и не смог, пока не смог, и от омерзительной, приторной картины их трогательной встречи у него начинают ныть зубы. - Эти твои партнёры куда приятнее обычных, пап, - говорит мальчик, и Роллинс смеётся и кивает. - Подумаю над тем, чтобы работать с ними чаще. Только теперь Роллинс расслабляется по-настоящему. Каз видит это по тому, как опускаются его плечи - несмотря на все позы, напряженные каждую секунду до этой; по еле заметному, короткому выдоху, тому, как разглаживаются морщины между его бровей и в уголках губ, и как теплее становится оттенок зелёного в его взгляде, и тому, как он улыбается - мягко, легко, без едкости и без фальши. Так, как Каз ни разу ещё не видел, и с каждой секундой Казу всё больше хочется всё-таки задушить мальчишку. Роллинс совсем не выглядит расстроенным потерей состояния, и его самодовольная рожа вместо разочарованной рождает пока ещё смутное, нарастающее чувство тревоги. Чувство растёт, становясь отчетливее - чем-то тяжелым, непонятным, неловким, Вороны ждут команды Каза, и Роллинс отпускает сына и смотрит прямо на него - портя столь долгожданный триумф. Есть в его взгляде что-то, что добавляет в сладкий триумф не просто ложку - целое море дёгтя, отравляя всё, что должно было принести Казу долгожданное успокоение. Что-то довольное, торжествующее, снисходительное - и нежное. - Теперь у тебя есть всё, что у меня было, - повторяет Роллинс, как если бы это значило что-то совершенно другое. Каз отобрал всё, что у него было - как и мечтал, засыпая голодными, злыми ночами, мечтал столько лет, но не чувствует ни ликования, ни удовлетворения, ни спокойствия. Ничего, кроме неловкости и пустоты - и Роллинс смотрит прямо на него, с улыбкой, словно на рубашке у Каза пятно, которое он отказывается замечать. - А у меня есть ты, - добавляет он. Спокойно, уверенно, и слова его ослепительно ярким проектором освещают огромного слова, притаившегося в зале маленькой кафешки. Вороны смущенно переглядываются, Каз сглатывает, проклятый мальчишка хлопает глазами - и Нина берёт его за руку, утягивая обратно в соседнюю комнату. - А пойдем-ка, Алби, ты всё-таки покажешь мне, как проходить того босса. Ты же обещал показать? Да и остальных давай возьмём, пусть поучатся, покажем им класс. Папе тут нужно кое-что обсудить. Как добрая нянечка, а не как надзиратель, но Каз откладывает воспитательные работы до более удачного момента. Момента, когда он не будет обнажён, с тремя килограммами тротила, привязанного к грудной клетке - готовыми взорваться от излишне резкого вздоха. Алби вопросительно смотрит на Роллинса, тот кивает, и Инеж первой выходит из комнаты, не дожидаясь остальную команду. Каз должен был пойти за ней. Выйти из зала и не возвращаться, пока не выветрится его запах - даже если для этого придётся не возвращаться никогда. Каз должен был сбежать - но он остается. Джеспер закатывает глаза, бормочет что-то под нос и уходит вместе с Уайленом, эмоционально что-то пересказывая ему на ухо - но Каз не прислушивается. Скорее всего, он не хочет этого слышать. Маттиас хмурится, глядя то на Алби, то на Нину, то на дверь, и непонимающе чешет в затылке. - Вообще-то, я уже три раза прошёл, не надо мне ничего показывать... Нина цокает языком, берёт его ладонь во вторую руку - как ещё одного несообразительного ребёнка и, скорчив извиняющуюся гримасу, утягивает их обоих из зала кафе. Входная дверь закрыта, табличка неприветливо велит посетителям убираться подальше, несмотря на разгар дня, шторы опущены - и Каз остаётся наедине с Роллинсом. В не таком уж маленьком помещении, вдруг оказавшимся крошечным, в нескольких шагах - неуместно, чудовищно близко, и подписанный договор во внутреннем кармане должен защищать Каза надежнее бронежилета - но почему-то совсем не чувствуется настоящей броней. Бомба на его груди тикает быстрее, и Каз сглатывает и опускает глаза, избегая его взгляда. Рассматривает плитку пола, перчатки, рукоять трости в своей руке - и даже голова ворона теперь напоминает о Роллинсе - отравляя даже то, на что он не имел права. Их оставляют вдвоём - как если бы им с Роллинсом нужно было дать время наедине. Как если бы им было о чём говорить, и Каз чувствует, как капкан выворачивается наизнанку, ловя самого охотника вместо зверя. Роллинс ждёт, давая ему время, но всего времени мира недостаточно для того, чтобы Каз подобрал слова. Послал его как следует, сказал ему, что думает, и, если набраться смелости, если вдохнуть как следует и прогнать из глаз жжение - ему всё ещё нечего сказать. Роллинс ждёт - а потом подходит, медленно, как если бы Каз мог броситься бежать или ударить его от любого неверного движения. Каз видит, как приближаются его ботинки, как он встает рядом, как вздыхает, как двигается его грудная клетка - и не видит ничего выше. Он бы правда хотел бежать - или ударить, или всё сразу, он не может выбрать, чего хотел бы больше - и потому остаётся, и бомба на его груди тикает ещё быстрей. - Ты пришёл за мной, - мягко поясняет Роллинс то, что вообще никогда не нужно пояснять. - Очень романтично. Каз не вздрагивает - конечно, нет, Каза Бреккера не пронять дешёвыми провокациями, и он хмыкает и отвечает - очевидную истину. - Я пришёл за вашими деньгами. - О, сладкий, мог просто попросить. - И вы бы всё отдали добровольно? - Конечно, нет. Но посмотреть, как ты просишь, было бы забавно. - Предпочитаю, когда на моей стороне более весомые аргументы, чем смешной вид. - Вроде пыток и шантажа? - Именно, вроде пыток и шантажа. - Я готов научить тебя кое-каким пыткам. Уверен, тебе понравится. Каз резко сжимает зубы и втягивает воздух, не доставляя подонку удовольствия видеть, как краска заливает щёки. Неуместная пошлая шутка, от которых Каз неосторожно начал отвыкать. От которых пора отвыкать, уши и щёки теплеют - и тепло тут же гаснет, ошибившись - приливом, который просто нужно пережить; приливом, который больше никогда не вернётся. Каз Грязные Руки не реагирует на подначки, не смущается и не нуждается ни в чем, кроме денег и мести. Каз Ритвельд опускает взгляд еще ниже, и его сердце сжимается и пропускает несколько долгих, мучительных ударов. - Ты пришёл за мной, - повторяет Роллинс тише, и делает к нему еще один шаг. Встает ближе - настолько близко, что Каз может чувствовать его тепло, и, кажется - нет ничего более знакомого на свете, и рядом с ним Каз снова чувствует себя маленьким - маленьким, глупым и жалким. Как если бы даже подписанным договор не имел силы, миллионы оказались фальшивками, а он так и не смог выбраться из того подвала. Каз стоит перед ним, таймер на бомбе отсчитывает последние секунды, и он всем существом перед смертью чувствует несправедливость мира. Его извращенное, жестокое чувство юмора - и единственный человек, который знает его по-настоящему, тот, кого он всем сердцем ненавидит. Как если бы они оба были прокляты, связаны, и могли умереть только вместе - глупый, жалкий мальчишка и Якоб Герцун. Каз должен был убить их обоих. Как стоит перед ним, весь - как открытая книга всего на несколько глав, и не знает, что ему делать. - Как думаешь, - произносит Роллинс вкрадчиво, и не делает попытки коснуться его, как если бы это делало его близость менее невыносимой. - Мы могли бы попытаться познакомиться снова? На этот раз по-настоящему. Говорят, три - счастливое число. Нет.  Нет.  Нет. Комок заполняет горло, не давая вдохнуть, Каз мотает головой, отгоняя его слова, но они остаются, впитываясь в кожу, последние пёрышки на едва балансирующей чаше весов - и бомба всё-таки взрывается в его теле. Каз резко жмурится, закрывая глаза, упирается в трость всем телом, вцепляясь в неё, как в единственное, что не дает ему упасть, и чувствует, как медленно отпускает обезболивающее, как дрожит каждая его мышца, как боль разбегается по нервам, как его трясет, как в припадке - так и не превращаясь в припадок, мелкой, нелепой судорогой, как слишком тонкий, тихий звон заполняет виски - и как по носу течёт солёная влага. Он зажимает лицо ладонью, чувствует резкий запах новой кожи перчаток, но этого недостаточно, и влага вырывается из его тела - как кашель, как рвота, неуместная, жалкая, та, которую он никак не может остановить. Роллинс не смеётся над ним - хотя должен бы, не зовёт команду - хотя это худшее, что он мог бы сделать, отличная месть за месть, не шутит одну из своих дурацких шуток, он просто стоит рядом - и аккуратно кладёт на плечо тёплую руку. Не настаивает, предлагает - и Каз Бреккер бы убил его за такое предложение, но Каз Бреккер разорван на части, и то, что осталось, вцепляется в его рубашку, впитывая запах, тепло, близость - как в долгожданную дозу, как в то единственное, что ему нужно по-настоящему. Роллинс мягко кладет обе ладони, поглаживая его - успокаивающе, бережно, что-то шепчет - что-то, что Каз не может разобрать, и делает это так уверенно и просто, что можно не сомневаться - он не в первый раз утешает плачущего мальчишку. Ничуть не особенного, одного из многих, или - всего лишь жалкую копию настоящего мальчика. - Ну что такое, Каз. Что не так? Нормальное, по-моему, предложение. Касания его остаются теплом, голос обволакивает, мурлычущий, и Каз знает эту ловушку - слишком сладкую, чтобы в неё поверить. Роллинс вновь лжёт. Единственная причина, по которой Роллинс пошел с ним, сейчас подключает приставку в соседней комнате - и, если бы не он, Роллинс бы предпочел пытки компании Каза. Тот, кому Роллинс действительно принадлежит - без фальшивых имен, обещаний, предательств, сомнений, обманов и несбывшихся надежд - без всего, из чего состоит то, что есть между ними. Мальчик, один факт существования которого делает каждое из слов Роллинса обманом. - У вас уже есть сын. Роллинс смотрит на него - пораженно, словно не может поверить собственным ушам. Сложить в целую картину какие-то безумные, абстрактные фрагменты - и Каз отдергивается от него, медленно начиная собирать себя снова после атомного взрыва. Вытирает лицо тыльной стороной ладони, поправляет сбившуюся рубашку и растрепавшиеся волосы, и надеется, что его не слишком выдают красные глаза и уши. Трет веки, приходя в себя, сглатывает, несколько раз резко вдыхает и выдыхает - и проклятый Роллинс всё смотрит, смотрит на него - а потом хохочет. От души, запрокинув голову - как если бы в жизни не слышал ничего потешнее. Громко, разбивая тяжелую тишину комнаты, хлопает себя по лбу, смахивает выступающие от хохота слезы - и снова принимается смеяться. Каз использует это время, чтобы как следует собрать Каза Грязные Руки, поправляет перчатки, пуговицы рубашки, даже успевает проверить, крепко ли завязаны шнурки на ботинках - и только тогда, отсмеявшись, Роллинс говорит: - Я трахал тебя, если ты не заметил, Ритвельд. Трахал добровольно, с огромным удовольствием. Это то, что мне никогда не пришло бы даже в голову делать со своим сыном. Фу, Каз, фу, какая мерзость! - он качает головой, словно это Каз, а не он, грёбаный извращенец, и проклятая - настоящая - улыбка всё никак не хочет сходить с его лица. - Могу поиграть с тобой в папочку, сводить в кафе-мороженое или купить сахарной ваты, если у тебя встаёт на такие вещи, маленький негодник. А потом - как следует трахнуть. Как ты любишь. Можешь даже называть меня "сэр" в постели, без проблем, если тебя возбуждает. Лишь бы ты кричал от удовольствия - тогда меня возбуждает тоже. Но ты мне не сын. Уж извини, но это только твои фантазии.  Он говорит об этом прямо - так легко, как если бы ничто между ними действительно не составляло никакой проблемы, решалось договоренностью или парой взаимных уступок, ничто не было по-настоящему чудовищным и не существовало монстров в постели. Ещё одна ложь, неправда - Каз знает это, наверняка, хмурится, сжимая губы, знает - но не может объяснить, почему. - Не совсем сын, - добавляет Роллинс, примирительно. - Ты можешь быть со мной по-другому. - Если, конечно, я тебя всё ещё интересую без моих миллиардов, ведь меня только что обокрал один невероятно одаренный парнишка.