Оттепель

Люди скрывают свои желания. Скрывают их истоки и натуру. Все мы жертвы своего интереса и мечтаний, но разве это плохо? Нашей душе нужен огонь, нужны терзания и слёзы, чтобы жить на полную катушку. Скука для человека равнялась с гробом, пока полёты в небе со счастьем. Разве не для этого человек покорил небо? Разве не ради этого он научился летать? Научился плавать и опускаться на самое дно океана? Мы покорили космос следуя интересу и желанию! Узнать же, что же там за небом? Что там обитает, есть ли Бог? Всё это человек делал из желания… И желания всегда становятся явью. Пусть даже самые плотские, самые похабные и без башенные. Все они становятся явью… Перед глазами расплывались картинки их вечера. Вот он пришёл за толпой учениц, а в другую минуту уже сидел за баром выпрашивая у бармена рюмку текилы. Горло обжигала налитая дрянь, что растеклась по венам, будто моторное масло по цилиндрам. Заводила его заставляя плясать. Танцевать, забывая о том, кто он есть. Что ему уже давно не двадцать, что он уже отец и учитель. Что всё, что он делает давно ему уже не по возрасту… Но разве в их время обращают внимание на такие нюансы? Это не лихие нулевые, где за любой твой косяк перед дворовой «элитой», можно было отхватить пару ударов. Нет, сейчас было другое время. Сейчас всё совсем по-другому и его это пугает. Его это страшно пугает… Отбивая ритм, оставляя полосы на паркете он скользил, заводя в танец какую-то незнакомку. Они впервые друг друга увидели и впервые станцевали вместе расходясь, как корабли в море. Они были, как пружинки в огромном механизме. Клавиши в огромном пианино. Каждая играла свою ноту, и каждая желала выделиться из толпы. Но даже это не помогало прийти в чувство. Всё дурманило и так больной мозг Гулагова. Его тревожило многое… Его тревожил сын, который оказался втянут в какую-то перепалку с «кроватью», его тревожили собственные сны. Какого черта ему снятся такие бредни?.. — «Господи… Такие сны точно снились Раскольникову… А ему вообще что-то снилось?» - с помутневшим взглядом размышлял историк, опрокидывая ещё один стакан крепкого пойла. Вроде это был виски, а вроде и самбука, а может вообще ром? Он уже совсем не понимал, что пил… Вкус он уже не различал, как и силуэты перед собой, но одну фигуру смог различить без особых проблем. Покровского. Ох, его милого Покровского… Андрей всё больше убеждался, что именно этот мужчина заставил его сменить собственную ориентацию куда-то на север. Пусть и не одного они были роста, но какая же экзотическая внешность была у его суженного… Пьяные поцелуи накрывали усыпанную веснушками кожу, обжигая и, кажется, растворяя под своими касаниями. Шатен облизывал выступающий кадык улавливая рычащие полу стоны мужчины. Любимого мужчины… Его это очень дразнило. — Какой ты у меня чувствительный… Да, ласточка моя?.. Это меня заводит… - мурчал эпицентр всех проблем проходясь пальцами по вставшему бугорку на брюках. Ощущая тугость ткани чужого белья. И ведь если раньше его бы такое смутило, то сейчас пьяного и совсем распущенного Гулагова это не останавливало. И Даниил это знал. — Ты пьян… Боже, Дюша… Не доводи до греха! – рычал физик сжимая свои руки на чужой талии. Он раньше и не замечал, что она достаточно тонкая у историка. Стройность, переходящая в манящие формы, которые тот любил подчеркивать брюками. — Грех?.. Ой йой йой, напугал бабу хуем, ишь какой!.. – смеялся шатен, продолжая свои грязные игры. Зубы вцепились в оголенную шею. Резко, грубо и совсем не жалея любимого. С чужих тонких пересохших от ощущений губ сорвался гортанный рык, развязавший им руки. Ведь смешок послышался с уст историка, как только красный, как рак Покровский, держа его за руку рванул прочь из бара. Рванул так, что и мокрого места после них не осталось. В ушах брюнета уже булькала кровь. Уже кипело всё до чего вообще мог до коснуться этот блядский Андрей. Хранитель истории, что явно брал пример с французской аристократии открывших БДСМ. Ведь в его темной голове не укладывалось то, как вообще можно такое вытворять при всех?! Как! Ни единого целомудрия! Ни единого! И это по блядски было хорошо…. — «Черт черт черт черт…!» - кричащий монолог звучал в мыслях, пока они практически бежали до санатория. Бежали, не оглядываясь! Лишь громкое хихиканье пьяницы стало им музыкой, лишь недовольное мычание физика стало им колыбелью. А может это проклятие? Да… Отрёкся он от бога, а ему тут беса подослали? Гулагов явно подходил на роль дьявола, который уж больно сильно желал разорвать любое самообладание черноволосой принцессы. Но попался в любовные сети, из которых уже не мог выбраться. Уже не мог сопротивляться изрисованным рукам, грубым поцелуям и ласке. Он полностью погряз в омуте этих черных, как деготь глаз. Пальцы Дани настолько сильно сжали бледное запястье, что то краснело, расплываясь в ярких полосах. Да, эта легкая и тянущая боль доставляла нереальное удовольствие пьяному и извращенному мозгу. Заставляла подчиниться, ломая остатки трезвости и самообладания. Андрей окидывал взглядом эту спину. Такую красивую… Манящую… И слишком соблазнительную для простого учителя четных наук. На ней хотелось оставить свой след. Надругаться заставляя краснеть и стонать. Заставить ту гнуться, как сучек в публичном доме. Хотелось расписать багровым манускриптом эту загорелую кожу. И эти фантазии перерастали в дикое желание гулящие по ребрам его души. Его звериного желания обладать. Человек сам по себе животное очень жадное… Но этого мужчину он с зубами заберет лишь себе любимому. Вся человеческая порочность просыпалась в такие моменты. В моменты, когда внизу живота сворачивался противный ком, давящий на эго. В моменты, когда от желаемого вас отделяет лишь белый лифт, предательски медленно ковыляющий на нужный этаж. Когда кровь бурлила под кожей, не оставляя и шанса на выживание любовников. Тело к телу, душа навылет. Они давно уже потеряли контроль. Белый лифт наполнился странными звуками. Неразборчивым бредом сумасшедшего, смешивающегося с хлюпом и стонами. Длинные пальцы спрятались в густой черной копне волос натягивая ту на кулак. По позвонкам скакали мурашки от прохлады белоснежной стены лифта. От тяжести чужого тела на собственном. Его прижали заставляя стонать, как последнюю портовую шлюху перед отходом моряков. Он чувствовал горечь напитков на языке, чувствовал привкус табака и этот ударивший в нос парфюм, что заполнял лёгкие своим ароматом. Крепкий, горький и пряный, как и его обладатель. Запах действующий сильнее любой блядской виагры. — Ты сегодня такой активный… Ты меня удивляешь, ласточка… Хах..! – тяжело вздыхал шатен, запрокидывая голову от удовольствия. Его затылок глухо ударился об стену лифта, но даже это не заглушило его пьяного стона. Даня был слишком активным. Слишком напористым и это дурманило хуже наркоты. Гулагову казалось, что он сдохнет прямо сейчас лишь от его губ, даже не дойдя до номера. Украшенные рисунками руки скользили по чужому телу забираясь под шёлк. Очерчивая упругие бедра, поминая округлые ягодицы в руках, он совсем терял голову. Покровскому казалось, что становилось слишком душно, слишком жарко в присутствии этого человека. Ему хотелось мяса, хотелось крови и плоти этого мужчины. Его губы накрывали родинки на бледной покрасневшей шее, пока рука не захапала себе бедро оставляя историка стоять на одной ноге. Они жрали, друг друга сплетаясь губами. Сплетаясь вздохами и стонами. Мурашки уже не успевали за ними… — Ты сам виноват… Ты специально это делаешь? А? Андрей?.. Ответишь мне? – рычал тот на ухо провоцируя. Длинные пальцы в волосах совершенно не давали ему сконцентрироваться. Они знали все его слабые места. Знали и ударяли по ним. По затылку бродила целая охапка, пока вторая рука во всю массировала плечи дербаня татуировки. Этот человек… Дьявол. — Не ответишь? Какой ты хитрый… Увидь тебя таким ученики, то подумали, что ты шлюшка по вызову… Да, душа моя? – усмехнулся Покровский, замечая интересную реакцию со стороны. Хитрый оскал был ему ответом. Янтарные глаза горели в откровенном желании, в чистой похоти. Ему насрать, что там подумают другие. Он хотел Даню прямо здесь и сейчас. Раскрасневшийся, но до ужаса гордый. И это возбуждало ещё сильнее. — Сука… Ты невыносим…! – завлекая в поцелуй цедил физик. Он блядский безумец… Как таким вообще быть можно? Секунды длились словно минуты и они, минуя коридор влетели в свой номер закрываясь на ключ. Сейчас им было плевать насколько сильно они хлопнули дверью, насколько странно они выглядели в коридоре, плевать. Они прижались к друг другу окончательно теряя последние крупицы здравого смысла. Мужчины желали быстрее освободить друг друга от одежды. Желали избавить тела друг друга от плена ткани! Обувь разлетелась в стороны, как и рубашки давно покоряющие пыльные углы. Каждое касание жгло, заставляя хотеть большего. Пьяные руки гуляли, очерчивая уже давно полюбившиеся рисунки чужого тела. Их будто загнали в баню… Духота преследовала их своей пьяной походкой. Даниил думал, что и сам опьянел от таких поцелуев. Горьких, резких и томных до такой дурости, что хотелось выть от удовольствия. — Ты сегодня уж больно послушный… тебе надо почаще так напиваться. Сплошное удовольствие тебя таким видеть – хмыкал физик проводя пальцами по изгибу спины любимого, слыша, как тот недовольно ответил где-то в плечо… — Ты такой смешной… не пожалей о своих словах, зайка... - мурчал пьяница, неожиданно сделав то, чего брюнет совсем не ожидал. Длинные руки толкнули физика на кровать заставляя на неё сесть. Черные агатовые глаза с непониманием смотрели на возвышающуюся фигуру перед собой. Красный от возбуждения Гулагов с уже напрочь потерянным самообладанием медленно опускался перед ним на пол. Медленно, будто тигр в засаде. Глаза физика становились больше с каждым сантиметром такого чуда движения. Черные ресницы хлопали в непонимании того, что собирается сделать его любимый, хотя нутро уже изнывало от сладкого ожидания. В голову уже давно не ударяли трезвые мысли и их стало ещё меньше, после такой картины. — «Господи…» - пронеслось в голове. Кажется упоминать господа в подобных ситуациях нельзя? Да насрать, это было слишком божественное удовольствие. Перед ним на полу в одних брюках сидел непоколебимый историк. Гроза школы, самый вредный учитель их необъятного учреждения. Сидел раскрасневшийся, словно пятиклассница, изнеженный чужими руками и поцелуями. Длинное подтянутое тело уже давно изнывалось от желания. Ему хотелось, чтобы его коснулись, сняли этот жар. Карие глаза отливали золотом под густыми ресницами. Полутомный взгляд заставлял внутри всё сжиматься от нетерпения. Покровский наблюдал, расставив ноги по шире позволяя коллеге делать, что вздумается. Черти плясали в глазах утопающих в виски. Разум уже давно не отвечал хоть на какие-то трезвые сигналы. Историк, кажется, вспомнил всех самых похабных правителей этого белого света. Великую Клеопатру, что славилась своим шикарным по красоте гаремом из прислуги. Цезарь в чьих покоя побывало больше сотни любовниц и даже брак не остановил его от подобных утех. А как же знаменитые французы, что открыли нашему «белому» миру плотские извращения? Много таких можно вспомнить… И сейчас гуляющие пальцы по коричневым брюкам явно желали заполучить куда большее, чем просто бесполезный кусок ткани. Куда больше, чем просто жар… Перед глазами Даниила происходили невероятные вещи заставляющие его всё больше подумать, что это всё банальный сон. Иллюзия! Ведь быть такого не могло! Но нет… Скрипя зубами и кусая губы, он сдерживал вздохи удовольствие наблюдая, как этот чертила губами обхватывал металлическую застежку на молнии. Игрался с ней дразняще звеня. Металлический шарик в языке блямкал ударяясь об маленький замочек. Зубы сцепились, резко дергая главную преграду перед удовольствием. Бельё он одернул всё теми же зубами слыша над собой тяжелые стоны. У мужчины не было ни одной левой мысли о том, чтобы отстраниться. Перед Андреем неожиданно выросло то, что пряталось под резинкой тугих трусов. Возбужденный член с хлюпом и каким-то чмоканьем ударился об лицо историка вызывая у обладателя таких форм легкую растерянность. — Извини-извини!.. Ты как там? – заволновался вдруг брюнет, не слыша от суженного ни единого возмущения. Гулагов замер, пытаясь переварить своей пьяной головой происходящее. С длинного и твердого, словно гранит, стояка стекала прозрачная жидкость. Густая, похожая на смазку жидкость… Она противным осадком осталась на лице в месте «удара», но даже такое неожиданное знакомство не остановило гостя от задуманного. — Ты уже такой твердый… Неужели так сильно меня хочешь?.. Какой же ты грязный, солнце… - хихикал последний, не давая и слова сказать своему милому коллеге. — Дюша, н-нет!.. Ха-х.. – выдохнув через нос ощутил он невероятный пожар от чужого языка. Гулагов впервые в жизни делал мужчине минет. Да, он сосал. В прямом и переносном смысле. Почему он вообще решил это сделать сейчас? Даже ему такое понять не дано… Настроение было такое? А может это интерес? Хотелось бы и ему самому это знать… Но одно он знал точно. Желание увидеть оргазм на этом прелестном личике перебивало любую гордость, кипящую в его крови и разуме. Длинный язык изучал набухшие от возбуждения вены, слизывал подступающий предэкулят. Горький и даже слегка солоноватый член был нечто столь удивительным, что историку впервые приходилось давать название такому вкусу. Словно он супруги Кюри, пробирующие уран на язык. Этот вкус… Очень отличается от того, что был у женщин. Он был более мускусным и горьким, но явно не таким противным, как думал до этого мужчина. Голова плавилась от новых ощущений. От вкуса разгоряченной плоти на языке. Рука любимого давно покоилась в темных волосах надавливая и даже управляя ею. Будто он маленькая марионетка для секс-услуг. Ведь где он найдет краше него? Где найдет такую же куклу с металлом во рту, да по блядски грязным языком? Разум терялся от таких фантазий. Агатовые глаза наблюдали за ним. Наблюдали, следя за тем, как длинный розоватый язык скользил по всей длине задевая самое нутро физика. Видел и помогал, убирая выбившиеся пряди с лица. Слюна стекала с уголков губ, пока шатен и вовсе не начал заглатывать. Практически давится, открывая Покровскому невероятную картину… Его упрямый Андрей… Вредный мальчик сейчас был ещё прекраснее чем прежде. Слезящиеся глаза наполненные огоньками страсти. Они были скрыты под слоем мокрых ресниц, что казались ещё длиннее, чем прежде… Опухшие алые губы, будто сама Белоснежка предстала перед ним. Нимфа красоты и порока. Хотелось зацеловать их, стереть с этого лица слёзы. Его длинные немного не ровные пальцы, украшенные родинками, вцепились в бедра пытаясь удержаться. Гортанные стоны, причмокивание и этот непонятный говор… Всё заставляло просыпаться внутри то, что станет концом для Гулагова. — Господи… У тебя... Хах… ахуенная глотка...! Ты меня решил так порадовать? – рыча спрашивал он его, но в ответ слышал лишь хлюпанье и вздохи. Вообще это было похоже на сплошную шутку, которую они могли провернуть в своей жизни. Но нет. Всё реально. И надвигающейся оргазм был ему подтверждением. Всё перед глазами плыло, как и то, что не хватало воздуха. Горло сдавлено, будто на ней был ошейник, словно кляп затолкали по самую глотку. Историку не хватало воздуха, но он и не мог остановиться. Слишком новой была эмоция на чужом лице. Слишком сильно он хотел увидеть её. Эти сведенные к переносице черные брови, то, как веснушки стирались, утопая в румянце. А этот властный и непокорный взгляд… Мамочки, а он точно не перед святым на коленях? — «Воздух…» - летало в мыслях лишь одно слово. Челюсть уже сводило от размерчика брюнета, но даже так было что-то не то… Вдруг на его затылок надавили, заставляя ещё глубже взять в рот. Глаза округлились и стали похожи на две монетки, ведь тот не понимал, что происходит. Хрип и глухой стон сошли с его губ, как только в горло ударила горячая жидкость. Его будто кипятком окатило. Шатен резко отстранился, закашляв и чуть ли не откусив любимому последнее достояние наконец-то обратил на того внимание. С глаз текли слезы, да и казалось, что на его лицо что-то попало… Горло болело, щёки горели. Что за чертовщина? — Ты… Ты скорострел оказывается… - хмыкнул Андрея слизывая со своих губ беловатую жидкость. Во рту всё ещё был странный привкус, пусть и проглотил всё что мог… Но почему-то у него было такое смутное чувство, будто на него обрушился взгляд тысячи проституток… Что за?.. — Ах! Резкая смена кадров далась мужчине не легко. В глазах заплыло куда сильнее, а чужое белое семя вновь скатилось по подбородку очерчивая изгиб острой челюсти. Что за хрень?!... Карие глаза распахнулись, видя перед собой силуэт физика, чья тень скрывала пьяницу от чужих глаз. Это всё свернулось тугим клубком где-то внизу живота… При святой Пётр Великий… Что делается то? — Д-Даня!.. А может, как и всегда?.. ну ты же знаешь, что я в таких вопросах ни ААААА!.. – закричал мужчина с испугу ощущая, как с него стянули всё. Всё! Раздели, как школьника на мед.осмотре! Эта нагота стала для него смущающей, ведь, почему он снизу?! Что происходит?! Но лишь чужие поцелуи стали ему каким-то утешением. Разгоряченные губы Покровского очерчивали скулы, расцеловывали линию челюсти и прикусывали тонкую кожицу шеи заставляя распускаться на ней всё более новые бутоны роз. Крыша слетала, не желая возвращаться – ему слишком хорошо в этом экстазе. Слишком ему нравился этот человек. Эта податливая скульптура самого бога Эроса. Длинные танцевальные ноги обвивались вокруг широкого торса физика, пока его руки ловко растягивали для себя тугое пространство. Он не оставлял и малейший сантиметр чужой кожи без внимания. Ласкал соски облизывая их, посасывая, будто надеясь найти там молоко. Он кусал железные шарики раздразнивая и так сжарившегося Гулагова. Казалось, он сорвет быстрее голос, чем он войдёт внутрь. Хриплый стоны, мат и ругань стали ему сладкой песнью для ушей. — О-обманщик!.. Блять!.. Хах-ха!.. Лжец!.. – выгибался, словно дикий кот, Андрей от ощущений внизу. Длинные грубые музыкальные пальцы прощупывали его, изнутри заставляя краснеть ещё сильнее. Эти хлюпы, эти пальцы… господи… Как же стыдно! Но как приятно. Это слишком странно, ему не нравится! — Ну почему обманщик? Тебе ведь нравится. Я же вижу… Так и хочешь, чтобы в тебя что-то по толще вошло. Да, Дюша? – ухмылялся Даниил уже просто не смея сдерживаться. Он так долго растягивал тугого, как пробка Гулагова, что сейчас просто не мог стерпеть. Пальцы покинули тело с неким хлюпом, пока ходячая картина приставила свой член к колечку мышц, так и зазывающим его войти. Ох… Он сейчас взорвётся. Сейчас всё взлетит к хренам! Ему казалось, что прямо сейчас играл в чертового сапера. Именно в него! Проникая внутрь, ощущая предательскую темноту он понимал, что любое его лишнее движение и ему с корнем вырвут член. Но даже тугость приносила удовольствие. — Чёрт… хах…Дюша… расслабься, ради всего святого!.. – рычал Покровский, крепко вцепившись в талию мужчины. Того гнуло, будто он уже был в такой роли, будто уже не первый раз так выгибается перед кем-то… Но это лицо. Это залитое румянцем лицо, — Какой ты у меня красивый всё-таки… — Заткнись!.. АХ! – ругался шатен, получая сладкий поцелуй на любой свой каприз. И ведь эти поцелуи никак не заглушали до боли яркие стоны историка. Словно он Шехерезада попавшая в покои Сулеймана. Вот-вот и он лопнет от всех этих чувств. Каждый толчок расходился мурашками по телу, скрипом зубов и шорохом ногтей по широкой спине, усыпанной в рисунках. Каждый толчок и звонкий шлепок отдавался сжатием челюсти на загорелой шее оставляя всё больше алых укусов. Всё больше меток рассыпающихся по их телам. Это всё сжигало их в собственном огне страсти. Огне желания и любви. В их постель кинули спичку – спичку, что сделала пожар. Им плевать, кто может их услышать. Плевать, что скажут другие. Плевать! Это их жизни и их право любить и быть любимым. Они сливались в поцелуи так, словно без них они задохнуться. Будто никогда больше не увидят друг друга вновь. И это… было по блядски хорошо. — Я… Я люблю тебя, солнце… - вдруг сорвалось с его губ. Руки крепко вцепились в чужие лопатки, пока ноги дрожали, сходясь в судорогах. Брюнет замер, застыл как статуя в Парфеноне. Его агатовые глаза с удивлением глянули на взмокшего, красного и слишком изнеженного коллегу. Он… Что сейчас сказал? — Скажи это ещё раз… - вдруг остановился Покровский, хватая любимого за щёки. Тот в непонимании уставился на него в ответ. — Я… Я люблю тебя? — Ещё — Даня… — Скажи ещё раз! – вдруг сделал тот выпад бедрами из-за чего Гулагова вновь скрутило в новом стоне. Это было слишком глубоко!.. Его длинные руки зарылись в густые черные пряди поглаживая затылок пальцами. Ему показалось, что его милый физик, аж мурчать от этого движения стал. Он приблизился куда ближе, чем раньше. Лишь сантиметр отделял их лица друг от друга и тогда он вновь заговорил, шепотом и так нежно… — Я люблю тебя Даня… Люблю… - расплываясь в улыбке поглаживал тот щёку мужчины видя, как эти черные омуты чуть ли слезами не наполнились. — Ты сказал это! Сказал! Я тебя тоже люблю, Дюша… Люблю… - сомкнулись расписные руки на бледной шее сразу слыша возмущения, — Задушишь!.. Даня, не двигайся!.. Хах!.. Козлина ты!.. Но ни одни оскорбления не заменят ему тех слов, что тот сказал ему. Любовь… эх, страшная это штука!