Оттепель

Для многих из нас правда, это что-то такое… Что-то такое истинное, будто бы правда у всех должна быть одна! Только белое может быть правдой и никак черное! Но черное небелое и белое нечерное, тогда черное не правда? А если белое окажется ложью? Всё в нашем мире связанно и нет во многом какой-то светлой истины. Каждый из нас нечто столь неординарное, но и не в меньшей степени вульгарное! Мы тихие настолько, что становится шумно, и быстрые, что улитка перегонит. Мы полные противоположности, тогда почему многие считают лишь белое правдой? Правдой может быть всё и одновременно ничего. Не правда ли? Его мир перевернулся. Казалось, что целая планета остановилась, лишь бы лицезреть этот момент. Лишь бы запечатлеть в своей уже не малой памяти чудо, свершившееся в маленькой комнатушке. Лампы хихикали над ними глядя с потолка и азартно подмигивая школьникам. Зеркала любовались, не сводили свои блестящие плоскости с дуэта. Двух немых музыкантов, что могли лишь дышать, двигаться и любить. Он играл на невидимой скрипке длинных золотых волос, пел в эти мягкие розовые губы. Ему показалось, что он целовал ангела. Нежного, хрупкого ангела, которого смог поймать. Его белоснежная, как крылья, футболка напоминала ему многое… Напоминала ему саму чистоту. Словно он пророк, коснувшийся святыни. Церковная псина на поводке господа. Романов не знал, что ему делать. Он лишь нежно… Лишь нежно целовал эти припухлые губы хмурясь от волнения. Его пальцы давно утонули в золотых песках чужих волос, пока крохотное, совсем фарфоровое тело не двигалось. Его тонкие, как стебли лозы руки обвили широкие плечи Кости ощупывая, сжимая свои тонкие пальцы на лопатках старшеклассника. Ему так не хотелось, чтобы Женя отпускал ему… Так хотелось продлить этот безответный поцелуй. Так хотелось обрести тепло чужой души. Гулагов замер, словно самая искусная статуя Афин. Словно он прямо-таки сбежал из Олимпа желая обрести людские пороки. Его глаза были раскрыты, пока бледные ресницы колыхались от удивления. От ощущения чужого дыхания по коже. И это ни капли не пугало… Сердце, наоборот, скакало! Плясало, отбивая каблуками польку! Грëзы стали реальностью и не было им кажется конца. Но его сковало стеснительное смущение не дающие и каплю движения. Будто его мышцы залило воском. Хотелось крикнуть от восторга, впиться губами в ответ, но он лишь оторопевшим взглядом смотрел на обладателя зеленых глаз. Перед ним был полностью серьёзный и сконфуженный своими же действиями блондин. Романов отводил глаза то на раковину, то смотрел на себя мельком в зеркало видя ужасный алый румянец на щеках. Юный художник же лишь сильнее всматривался в это серьёзное смущенное лика и не веря вовсе своим глазам. Словно ему их когда-то проткнули! Не мог же тот и резко ослепнуть от чужой красоты… — Ох… Прости… Я.. я это не специально сделал… ты просто… такой… - начал второй бредить, прикрывая ладонью губы, пока ноги отступали назад. Романов струсил понимая, что совершил. А вдруг он неправильно понял намёки? А вдруг это совсем неподходящий момент? Сколько мыслей, словно тараканы, закрадывались в его голову… — «Чёрт… я идиот…» - проносилась мысль пока его руку резко не схватили. Его запястье обхватили длинные музыкальные пальчики, что показались ему даже крепче железных кандалов. Он тянул на себя встрепенувшегося и уже теряющего серьезный вид Романова, что совсем не понимал мыслей мальчишки. Женя вдруг потащил его прочь из уборной. Прочь из санатория! Прочь! Бежать! Они бежали! Душа готова была выскочить, пока двое молодых людей ловя звезды руками бежали вниз по запутанным тропам. По тропам выложенных камнями и гравием. Когда вокруг них был лишь гремучий почти пустой лес. Через его стволы они видели бушующий темный простор, напоминающий бесконечное грозовое небо. Бесконечный перевал, в котором они могли обрести покой. Гулагов ничего не говорил. Он практически волочил за собой Костю. Женя впервые шёл настолько уверенно. Их глухие шаги отзывались эхом камней и кустов, травы и деревьев, что приветствовали гостей с распростёртыми объятиями. Они шумели, срывая со своих крон золотые листья. Раскидывали их, стеля алую дорожку. И ведь чем дальше они шли, тем сильнее слышался вопль воды. Её покрикивание и стон. Никто из них не проронил и слова за этот путь. Каждый был в своих мыслях и каждый понимал, куда они шли. Куда вели их ноги. Куда вели их души. Они вели их к свободе! Подальше от это их душных комнат. Этих глупых людей… Глупых и не образованных пустышек в красивой и не очень обертке. Им было тошно быть там. Было до глубины души отвратно находится в том притоне, в том гадюшнике, кишащем змеями. Ведь лишь свобода могла дать им то желанное чувство, томящееся в груди. В душах их тел. Их ноги ощутили шуршание песка, пока лицо обдул ночной бриз. Прямо сейчас перед ними был необъятный горизонт… Синева которой не было конца и края. Она была такой дикой и неподвластной, но в ней хотелось утопиться от спокойствия. Хотелось выплакаться перед её берегом. Перед берегом моря… Вдали на западе виднелись небольшие возвышенности напоминающие небольшие горы, скрывающие эту часть воды от людских глаз. Берег был усыпан камнями… Самыми разными! Там был и кварц с гранитом, кремний со слюдой, гравий и магниты… Всё было давно сточено водой до идеала. Круглые камни, как пузыри, раскиданы по светлому песку принимая ванны соленой воды. По берегу их было так много, что это был больше каменный пляж, чем песчаный. Парни оглянулись и наконец-то посмотрели друг друга. Впервые за эти минуты их маленького приключения. В глазах человечьих была искра. В их юношеских ещё горящих глазах было полное понимание друг друга. Полное принятие… Одобрение. И возможно в немом свете яркой толстопузой Луны их пальцы сцепились воедино. Сцепились в замке, который не разрушить. — Твоя рука такая теплая… - тихо прошептал Женя, отворачивая голову. Его рука впервые была так близко к Косте. Впервые его больные фантазии становились реальностью. Чертовски настоящим… Этот взрослый Романов был чертовски настоящим. Теплые, чуть шершавый руки с красивыми пальцами, поглаживающими бледную кожу художника. Знала бы его муза, сколько у него с ним портретов… Столько Джоконду не рисовали, сколько листов было угроблено на одни только губы Романова. — Ты такой холодный… Иди сюда… - хмуро притянул тот длинновласку к себе. Губы Константина накрыли покрасневшие костяшки чужих пальчиков, пока у самого те синели от полученных ударов. Но ему плевать на себя. Сейчас он смущал своей странной заботой, всеми этими слишком аристократичными действиями. Движениями… поведением… Его сердце сейчас не выдержит. Вдруг ворот чужой темной футболки крепко взяли, отбрасывая руку. Женя напрягся. Этот парень внушал ему то, что тот лишь недостижимая мечта. Лишь его жалкий блеф… жалкий… нет… он его блеф. И только его. Он хочет, чтобы этот блеф был лишь его усладой. — Я… - старался собрать он мысли, ведь они предательски разбегались, — Я давно за тобой наблюдал… Знаешь… Я никогда бы не подумал, что ты… Такой как ты… поцелует меня… Может это лишь мой бред? Может ты лишь очередной сон или я стал жертвой обморока? Скажи мне! Скажи же, ну! – закричал мальчишка, притягивая высокого выпускника к себе ближе. Гулагов был на голову ниже Романова из-за чего приходилось стоять на носках, чтобы хоть как-то заглянуть в чужие два омута. Сейчас этот парень был куда увереннее чем раньше. А что ему терять? Его сегодня почти избили, он разве не заслуживает хоть чуточку счастья? Набирая воздуха в легкие, он смотрел на удивленного идола. Что тот так смотрит? Но всё было куда проще… — «Какой… вау…» - охал в голове глава студсовета. Прямо перед ним сейчас была прямо сама богиня красоты. Сама богиня всего живого! Красивого! Такого прекрасного! Сердце стремительно пропускало удары уже булькая где-то в ушах. Еще чуть-чуть и любовь начнёт вытекать оттуда… Но он слушал. Слушал этот монолог, словно это монолог Чацкого или Базарова. Словно прямо сейчас перед ним решался самый главный человеческий вопрос… вопрос, на который не дан ответ. — Почему ты молчишь? Разве не ты поцеловал меня первым?!.. Разве не ты открыл эту Пандору?!.. Костя!.. Почему ты молчишь? Партизан ты чертов! – злился Гулагов младший желая наконец-то услышать хотя бы какое-то жалкое словечко от этого ни во что никого не ставящего человека. Сейчас их лица были слишком близком к друг другу. Слишком четко он мог разглядеть каждую светлую ресничку на этом до боли прекрасном лице. Слишком сильно он желал вновь почувствовать вкус чужих губ. Слишком сильно в его ушах шумело море заглушая последние частички трезвости. И Костя это понимал. Он видел, как карие глаза пуская искры метались из стороны в сторону, будто желая найти успокоение своей душе. И тот давал его. Крепко сжатые пальцы на своём воротнике он накрыл своими собственными. Накрыл ощущаю холод кожи. Холод длинных белых пальцев, которые он с юношеской робостью и нежностью пытался согреть ледяные конечности. С особой осторожностью подбирал ладони прикладывая их к своим губам. Гулагов оторопел от такого. Ему не было понятно, как всё до такого дошло… Как блаженные фантазии вдруг стало реальностью? Нет! Для него это было всё, будто сон. Человек перед ним просто сон! Он сильно ударился головой! Но нет… Это сновидение не заканчивалось. Зелёные, как Елисеевы поля глаза, всё ещё смотрели на него с теплотой и надеждой… Всё с тем же пусть и морозным, но уже более теплым чувством. И это взбудораживало его мурашки… — Зачем ты это делаешь?.. Тебе же… зачем?.. – роптал он не понимая. Искренне не понимая! Почему и зачем тот это делал?! Столько ведь вокруг людей, столько красивых и богатых людей! А он! Он… Выбрал его. Как это странно… Как это неправильно. Но было уже поздно возвращаться. Было поздно убегать. Тень накрыла его с головой соединяя их в невинном касании. В совсем невесомом поцелуи, что опалял кожу потрескавшихся губ. Женя с какой-то животной жадностью хотел себе ещё больше, чем может. Ещё больше, чем надо… Но лишь слова, сорванные с чужих губ, дали ему новую надежду. Новую звезду в его жизни. — Женя… - вздыхал Костя заправлять светлую длинную прядь за чужое ушко, — Ты… самый удивительный человек, которого я знаю. Самый… Самый невероятный и добрый... Я не умею толком такое говорить, но ты нечто большее, чем просто сын учителя. И меня правда злит то, как к тебе относятся… но я готов стать для тебя опорой… Женя… Ты позволишь мне стать для тебя кем-то большим, чем просто старшеклассником? – ловя пар губами соприкоснулся тот лбом с чужим. Их связывала тесная связь. Настолько тесная, что и поверить было трудно. Запретная любовь, выпустившая корни. Им не надо было других слов, чтобы вновь обрести крылья. Чтобы держась за руки рассекать босыми ногами волны. Ловить всплески и приливы, улыбки и смех друг друга. Под ними растекалось море… Ни это ли свобода? Ни это ли тот самый путь, о котором всегда мечтал человек… мечтал о том, чтобы покорить невозможное. Совершить то, чего никому и никогда не удавалось. Они люди, всегда желали весь мир…, и он нашёл весь мир в нём. В человеке. Но даже самым гордым птицам иногда удаётся удивить человечество… Именно такой птицей и стал Андрей Владимирович, который, к удивлению, всех умудрился потеряться. Да, вы не ослышались. Самый строгий и непреклонный преподаватель их захолустья оказался с серьезным географическим кретинизмом, с которым он увы, не может справиться. И ладно бы он потерялся где-то днем, но нет. Достаточно молодой мужчина смог всего за полчаса потеряться на пляже спустя два дня после конфликта школьников. Ох… Как это вообще могло произойти? — Вы… Сделали ЧТО?! – орал мужчина, стоя перед толпой детей. Это было утро следующего дня после грандиозной попойки учащихся. Как старшие выяснили потом эта мелюзга, не достигшая даже уровня планктона после повышения градуса, решила узнать, а кто из них круче? Кто из них здесь самый пиздатый, а кто грязи под подошвой не стоит. Узнали по итогу самым экстравагантным способом. Голова просто гудела от осознания, что это их ученики… Даниил Филиппович стоял рядом с взбешенным историком поглаживая того по плечу. Рост пусть и не сильно это позволял делать, но даже так успокоить ходячую атомную боеголовку надо было быстрее, чем та уничтожит бедных детей. — Зачем вы пронесли алкоголь? Вы же знаете, что здесь это запрещено, совсем башкой думать разучились? Из-за вашей тупости умов пострадали не только другие постояльцы, но и вы же сами – говорил брюнет, холодно скрещивая на своей груди руки. Это, наверное, первый раз, когда ученики видели настолько леденящий взгляд черных очей. Настолько пробирающий до костей… Их учителя явно были ярким примером того, что бывают разные темпераменты, работающие на одно дело. Историк был ярким и достаточно вспыльчивым из-за чего приходилось делать либо как он скажет, либо бежать сломя голову, чтобы не догнали. Физик же был наоборот чаще всего спокоен и уравновешен, но именно это спокойствие и приводило в ужас детей. Этот леденящий ужас, что сковывал горло заставляя повиноваться. Два зла во плоти объединились чтобы убивать их души. Но, наверное, они друг друга и успокаивали… Да… Жар может победить лишь холод, а согреться можно лишь благодаря огню. Они явно друг друга стоили. Хотя бывают ситуации, когда от огня даже лёд не спасет… В комнату, где собрались все ученики, резко забежали три опоздавших юноши, которые явно проспали все события. Растрепанные, в мятых пижамах и в одних тапочках. Их лица были еще не умытыми, а глаза не проснувшиеся… Гулагов и Романов с Горьким. Эта троица и так вызвала не одобрение на лице Андрея, так ещё и неожиданное опоздание начало капать на мозг. Даниил был же наоборот рад этим парням. Милые ребятки, он был точно таким же в их возрасте. Но почему тогда атмосфера вдруг потяжелела в комнате?.. — «Что-то не так…» - пронеслась мысль в темной голове, когда атомная бомба резко повернулась всем корпусом к опоздавшим. Комната резко замерла. Затихла, словно тишина станет им спасением. Почему-то некоторые дети, особо плохие и злые, замерли, не желая даже двинуться с места. Другие стали перешептываться косясь на виновников всего плохого. И именно это заставило Даниила Филипповича нахмуриться, обводя всех укоризненным взглядом. — «Вы что сделали, паршивцы?» - читалось в темных, словно сумрак глазах, но было уже поздно. Гулагов подлетел к своему сыну держа руками чужое маленькое личико. То, что он видел на нём приводило его в ещё большее бешенство. Ещё в большую злобу и ненависть к людям, которую он вообще мог иметь. Женя испуганно улыбался, пытаясь как-то отодрать от себя такого же испуганного и взволнованного отца. Длинные холодные пальцы накрыли опухшую от удара щеку, отёк. Это был блядский отёк… — П-пап! Всё хорошо!.. Я просто вчера ударился о кровать вечером, когда спал!.. Всё хорошо! – но ни единому слову отец не поверил. Он заглядывал в эти светлые молочные глаза всё больше начиная злиться. Женя не умел врать. Совсем не умел и мужчина, что растил его столько лет это прекрасно знал. Зубы скрипнули в бешеном оскале. Да кто вообще блять посмел… — Кто? – задал он лишь один вопрос. Лишь один единственный смотря на сына с какой-то надеждой услышать ответ. Но тот не сознавался. Молчал, словно опущенный в воду щенок. И это начинало его ещё больше тормошить. Поняв, что это бесполезно, он лишь вздохнул, поглаживая своего сына по щеке пытаясь таким образом унять боль как чужую, так и свою собственную. Почему он ему говорит?.. — Значит не скажешь… Понятно. Ну что же, кто из вас, одноклеточных, посмел поднять руку на моего сына? – резкий бас накрыл толпу. Теперь уже был вопрос к другим. Был вопрос, который заставлял сердце упасть в пятки и молится. Молится, чтобы пронесло. Покровский мог поклясться, что молодняк побледнел от этого неожиданно громкого вопроса. Все и даже виновники. Даня давно понял одну вещь после близкого общения с Гулаговым. Это человек эмоций. Да, он больше думает не головой, а чувствами заключёнными в нём. Он видел, как этот мужчина не терпит несправедливость, а тем более агрессии, ведь становится ещё хуже, чем сам агрессор. И именно сейчас главной целью физика было просто уберечь детей от смертного приговора любыми способами. — Андрей Владимирович, это дело учеников и разве Женя не сказал, что это была случайность? – пытался тот смягчить приговор учеников, но это их не спасало. Буря обрушилась на них сносящая всё на своём пути. Янтарные глаза сверлили, уничтожали хотя бы малейшую уверенность в юном человеке. И он смог найти тех, кто был виновен. Побледневшие, словно мел, хулиганы, что казалось сейчас и обмочатся в штаны с испугу. Он знал, кто сделал его сыну больно и сожрёт этих учеников, что те даже не вспомнят, как их мать назвала. — Даниил Филиппович… Если бы вашего сына ударили какие-то высокомерные уроды, вы бы также стояли, сложив руки? Я найду этих малолетних уродцев и сам лично передам красную весточку родителям – улыбался он любимому. Сейчас он не учитель, сейчас он отец. А как отец он должен лично втоптать этих мелких уродов в землю, чтобы жрали её до посинения. Он зол. Безумно рассержен. Зол на Женю, что не признается ему, зол на Даню, что пытается прикрыть этих мелких преступников. И эта злоба вылилась во внутреннюю обиду на всё живое. Так сказать, переклинило его в итоге. Он не хотел ругаться с сыном сейчас, не хотел и с Покровским выяснять отношения. Он просто хотел сломать лицо тем, кто это всё сделал. Но не мог… И потому скрипнув зубами развернулся и с громким хлопком двери покинул эпицентр событий позволяя вздохнуть. Наконец-то… — «Ну какой же он трудный…» - вздыхал физик почесывая макушку. Ведь он ещё не знал, что именно это событие спровоцирует у историка синдром потеряшки… Ведь кто бы мог подумать, что пойди они с классом к морю, то на том же море они и смогут потерять его! Просто взял и исчез! Даниил вообще сначала подумал, что тот так решил отомстить им всем, но потом выяснилось, что он ушёл за водой, но так и не вернулся. Ох… Кто бы мог подумать, что найдут они его по итогу вечером с ещё несколькими старшеклассниками в каком-то турецком баре. Как это вообще возможно? А всё оказалось даже проще… — Как вы вообще его туда затащили? – сердито спрашивал Покровский, ожидая от уже пьяных учеников ответа. Они стояли на улице перед открытыми дверьми заведения, из которого доносилась шумная музыка и крики людей. На улице уже давно вечерело и ещё каких-то полчаса накрыли бы город сумраком. Но нет же, именно они стояли возле заведения наполненными пьяными людьми до верху… Ученики перед ним ели стояли из-за чего мужчине хотелось даже посмеяться. Вот и он таким же был в их годы… — Ну знаете, Даниил Филиппович… Мы хотели как-то сами и без него туда попасть! Но Андрей Владимирович уж больно был недовольным… мы ему предложили выпить… Он согласился и вот… Теперь тот там... – помахивая на себя веером говорила девушка. Её смазанный макияж и размазанная по лицу помада говорила о том, что она уже весьма хорошо навеселилась. Забавно было даже то, что в общем то перед ним были только девушки… — Да! И поэтому мы его потеряли… Соня даже помаду свою потеряла, пока мы за ним бегали… изверг… - бурчала уже другая ученица, что стояла перед ним босиком держа свои каблуки в руках. Красивые черные шпильки, которые были слегка поломаны на каблуке. Как же они там так танцевали, что даже поломать умудрились?.. Но Дане это было уже не важно. Он поблагодарил девушек и сам ворвался в эту преисподнюю разврата, алкоголя и музыки. Сочинские бары сильно отличались от их Питерских… Здесь было слишком много иностранцев. До ужаса много. Толпа гудела, буквально раздеваясь под живую музыку! Музыканты орали, пели и сами выпивали, ловя в свои руки летящие женские бюстгальтеры. Бар был заполнены выпивкой до верха, пока некоторые экстремалы уже огнём дышали от огненной самбуки. Полы тряслись, как и стены, все были поглощены этой атмосферой. Красивого высокого мужчину с такой необычно внешностью сразу заприметили местные жители, что облепили Покровского со всех сторон. — Вы такой красивый… Не хотите коктейля? Я угощаю – улыбалась ему девушка длинными розовыми волосами строящиеся по её плечам. Её пышное декольте, пусть и привлекало взгляд, но явно не интересовало мужчину. У него были куда более аппетитные формы в голове. — Я, пожалуй, откажусь. Вы не видели мужчину в очках ростом где-то… Метро девяносто? – спрашивал он девушку, что надула свои пухлые губки, как ребёнок. Она так хотела подцепить этого длинноволосого Льва сегодня… Но вопрос её явно заинтересовал. — Высокий и в очках? Хм, вроде видела такого… У него ещё язык проколот? – и получая кивок на свой вопрос сразу же оживилась кивая, — Да видела! А вы его друг? – подала она вновь голос. Ей было интересно, как такие два красавчика, да и не рядом друг с другом? Друг ли он или брат? А может и вовсе кто из родственников? — Нет, я его возлюбленный. Так, где ты его видела? – уточнял Даниил, наблюдая, как глаза девушки округлялись до размера монеты. Кажется, не такого ответа она ожидала… Но было уже поздно. По её наводке мужчина вновь пошёл искать любимого желая наконец-то пробиться через толпу и забрать этого горе историка домой. Честно, он себе даже представить боялся в каком тот был состоянии… Заплаканный или в дребезги пьяный? Злой или же просто никакущий? Но ответ нашёл себя куда быстрее, чем он мог ожидать… Потеряшка сама себя нашла. Вылетела из толпы прямо ему в руки. Даниил Филиппович впервые увидел такого Андрея… Впервые в жизни увидел его настолько пьяного и ничего не понимающего. На его шее повис разгоряченный мужчина со слегка плывущим от алкоголя взглядом. Янтарные глаза горели азартом, горели похотью, которая была обращена к любимому ему мужчине. Красные от текилы щеки, взъерошенные от танцев волосы и навсегда потерянные очки. Их не было на его лице! Была лишь хитрая извращенная улыбка, что всё сильнее становилась более пошлой и капризной. Его длинные руки, облаченные в багровую шелковую рубашку, оплетали шею, покрытую веснушками прижимаясь всё ближе. Всё сильнее желая почувствовать чужое тепло. Мурашки бежали по позвоночнику от такого вида. Бежали не желая останавливаться. В голове брюнета рождались слишком пошлые и слишком откровенные фантазии. — Даняяяяя… А я тебя ждал – мурчал Гулагов совсем забывая о том, что вокруг них была толпа людей. Толпа, что с интересом наблюдала за этой парочкой. Его губы коснулись открытой шеи обжигая своими касаниями, лаская и просто провоцируя. Покровский сжал свои руки на чужой талии наконец-то опуская глаза на ещё одну интересную деталь чужого образа… — Ты сколько вылакал?.. Дюша, ну подожди ты... - вздыхая возмущался брюнет, ощущая, как по его затылку гуляли руки. Гуляли чужие длинные пальцы вызывая ещё более сильные мурашки. Ещё более сильный жар, вес прежде. Мужчина млел под этим напором ощущая, как крепкие зубы впиваются в загорелую кожу. — Андрей… Господи… На нас же смотрят. — И что?.. Пусть любуются тем, кого я у них отобрал… - рычаще заигрывал шатен, облизывая серебристый металл в ушах любимого. Его мозг плавился с каждой минутой всё быстрее, а руки и вовсе гуляли по чужому телу желая наконец-то добраться до желаемого. Честно признаться Андрей никогда не задумывался о том, что будет хотеть другого мужчину так сильно… Даниил стал для него сплошными открытием, к которому он не был готов. Но даже тк с каждым днём проведенным с этим необычным человеком становились для него сплошной зависимостью. Их поцелуи и ласки, объятия и смех стали для него личным сортом героина. Ему безумно хотелось большего… Безумно хотелось ощутить вновь их страстный огонь сжирающий изнутри, словно последний день Нотр-Дама. И именно сейчас Гулагов совершенно не смыслил в какому-то целомудрие. Зачем ему это? Его руки давно потеряли всякий контроль. — Г-Гулагов!.. Да чтоб тебя… Блять!... – возмущался брюнет, ощущая, как длинные пальцы скользнули по торсу застревая на зоне паха. Пальцами сжимая уже встающий от крови орган, от этого всего разврата и похоти. Физик сойдёт с ума быстрее, чем настанет утро… — Смотри… А у тебя уже встал. Какой ты послушный мальчик. Такой послушный… - расцеловывала пьянь любимые губы пока сам уже во всю нападал на бедного возлюбленного. Коленом поджимал пах, пока сам пальцами одёргивал края багровой рубашки позволяя под неё заглянуть. — Смотри… они уже встали. Может наконец-то поможешь мне, милый?.. Я же так умру без тебя… Мой милый… Милый Данечка… - шептал засранец, пока черные, как смоль глаза впились в оголенные виды. Плоская грудь, украшенная серебристым пирсингом и усыпанная родинками. Розовые соски встали, чуть краснея от шелковой рубашки, ведь трение никого не жалело. Кровь ударила в голову сметая последние крупицы разума. Последнюю здравую мысль смыло волной возбуждения. Покровский сжал чужой подбородок притягивая к себе и впиваясь губами, чуть ли не врезаясь зубами в чужую челюсть слыша довольный глухой стон. — «Блядский Гулагов… Ты сам виноват в том, что такой сексуальный… Черт…»