ICH WEIß.

21 июня 1941.

Субботник — этим словом можно разгонять в небе тучи. Все трудящиеся и учащиеся в каждом уголке необъятной Советской родины сегодня были направлены очищать, чинить и облагораживать. Старая полуторка с низкими деревянными бортами сегодня тарахтела особенно весело. Родная Гимназия №6 постепенно уменьшалась в размерах, она напоминала спичечный коробок, а затем и вовсе исчезла за поворотом. Пока все ждали опаздывающих комсомольцев, Серега успел подцепить где-то около школы двухмесячного черного котенка. Теперь он неустанно чесал того за ушками, чтобы хвостатый успокоился и привык к тряске в кузове ГАЗ-АА, в котором бывших девятиклассников отправили сажать тополя. Антон щелкал семечки, сплевывая шелуху в кулек, свернутый из газеты. За спинами у ребят ветер трепал листву молодых деревьев, примотанных к кабине бечевкой. Те хлопали ветками по плечам и ушам подростков, гнулись и, казалось, не собирались добраться до места собственной посадки живыми. — Матвиенко, зачем животину мучаешь? — В кузове с учениками сидела их классная руководительница Алена Игоревна, она отказалась садиться на пассажирское в кабине, чтобы быть ближе к своим ребятам, — Вон как рвется, отпустил бы ты его… — В противоречие своим же словам Попова протянула руки к пушистому пассажиру и тепло улыбнулась. — Да куда я его отпущу теперь? Домой возьму, надо назвать только как-то! — Серый передал котенка в руки учительницы, и зачерпнул семечек из соседского кармана. — От него пахнет сеном и молоком! — С восхищением произнесла Алена Игоревна, прислонившись щекой к теплому бочку вмиг затихшего животного. Серега смущенно отвел глаза от этой картины и, глянув мельком на давящегося смехом Димку, почесал затылок. — Тогда и имя ему пусть будет Сенька! — Хорошее имя — Сенька! Арсений! — Она вернула кота заалевшему щеками Матвиенко и отряхнула свое голубое платье от шерсти и пыли. — Ага! Арсений Сергеевич, а фамилия Попов! — Прохрипел Позов на ухо Антону, уже задыхаясь от сдерживаемого смеха. Антон скрывать веселье даже не пытался: схватил Димку за плечо и расхохотался, утягивая за собой. Их юмористического припадка кроме Сереги никто не заметил. Сережа часто слышал от друзей, что ему не помешало бы отрастить бороду, чтобы скрывать румянец, который сам собой образовывался на его щеках, когда в поле зрения появлялась Алена Игоревна. Сам он считал, что держится достойно и ничем в своем поведении не выдает влюбленности, а иначе совесть замучила бы его за то, что он смущает педагога своим чрезмерным вниманием. После бесконечной тряски и свистящего в ушах ветра трава под ногами казалась особенно мягкой, а солнце особенно нежно гладило щеки учеников 10-В, прибывших наконец на коммунистический субботник. — Товарищи! Этот день, двадцать первое июня сорок первого года, должен запомниться всем нам! Сегодня мы сажаем деревья на будущей улице нашего прекрасного Минска — столицы социалистической Беларуси. Наши дети и внуки в будущем коммунистическом обществе будут вспоминать нас под сенью деревьев, вспоминать и гордиться нами! Мы работаем для них, ребята, не жалейте сил! — Алена Игоревна закончила говорить под аплодисменты своих учеников. — Яшка на субботник не поехал со своим классом, — Дима двинул пальцами по переносице, «поправляя» не надетые сегодня очки, — Думаешь, возьмут его в комсомольцы? — Возьмут! Он парень хороший, добрый, родину любит! — Улыбнулся Сережа, почесывая Сенькину шею. — Так любит, что вместо субботника сослался на болезнь и дома сидит… А я ведь знаю, что он здоров как конь, на нем пахать и только! — Поз отвернулся от друга и дернул плечом, когда на него опустилась загорелая рука. — Ты не понимаешь, Дим, — Сережа вдруг перешел на шепот, — Его родители не отпустили, он бы поехал, они в Москву завтра едут… — Как? Зачем это им в Москву? — Дима воткнул лопату в землю с такой силой, что деревянный черенок заскрипел. — У него отец Наверху служит, приказ такой, — Матвиенко пожал плечами. Разговор их был прерван Антоном, чье дерево уже было вкопано, полито и оценено Поповой как «Вклад в счастливое будущее страны». — Ребят, вы слышите? — Шастун положил ладони на лопаты друзей, мешая копать обоим. Оба уставились на него с нечитаемыми выражениями лиц — прислушались, а затем все трое рассмеялись и двинулись на звук, оставляя Сеньку точить коготки о брошенные саженцы. Рядом с полуторкой сидел Александр Гаврилович — очень грузный и совсем уже старенький школьный водитель. В его пухловатых руках надрывалась золотистая тальянка, а вокруг уже собрались почти все девчонки из их класса.

«Ой-ё-ёй, а я несчастная девчоночка, Ой-ё-ёй, я замуж вышла без любви, Ой-ё-ёй, я завела себе миленочка, Ой-ё-ёй, муженек, ты не гневись. Ах, зачем же его полюбила я? Зачем стала целовать? Хошь, режь меня, Хошь, ешь меня, Сбегу к нему опять!»

Голос у старика был басистый и хриплый, что смешило школьников еще сильнее, чем песня о печальной женской доле. Алену Игоревну тунеядство подопечных не устроило, она прошла через новоявленную аллею и пригрозила смутьяну пальцем. Тот улыбнулся в ответ, но играть не перестал, явно не признавая авторитет молодой учительницы.

«Ой-ё-ёй, ты замки на дверь накладывал, Ой-ё-ёй, все наряды мои рвал. Ой-ё-ёй, а я нагая с окон падала, Ой-ё-ёй, а меня милый подбирал. Ах, зачем же его полюбила я? Зачем стала целовать? Хошь, режь меня, Хошь, ешь меня, Уйду к нему опять!»

Тогда она протиснулась через толпу своих учеников, встала прямо напротив музыканта и обернулась к детям. — Разве могут строители коммунизма уклоняться от полезных обществу работ? — Она многозначительно всплеснула руками, готовая разгореться огнем праведного гнева. — Никак нет! — Нестройным хором загудели комсомольцы и, понурив головы, стали расходиться к своим тополям. Даже гармонист стал играть тише, а петь и вовсе перестал.