Всё, чтобы выжить

Как лепестки сакуры, опадая над водой, целовали у поверхности свои отражения, так и они втроём, случайно соприкасаясь с фрагментами общей жизни, улавливали эхо друг друга в вещах, звуках и запахах. Полупустые сигаретные пачки терялись и, смятые, находились вновь. Пепельницы перемещались с одного места на другое, отмечая совместные паузы двух курильщиков. Медиаторы, скрывавшиеся на полу, как только чужое неловкое движение опрокидывало их коробку, копились под мягкой мебелью. Из каждого уголка можно было услышать грохот, когда один провод случайно прятался во мраке и об него спотыкались длинные неуклюжие ноги. Короткие белые и коричневые пряди, а ещё черные, чуть подлиннее, разбросанные повсюду, плавали в еде, оставались на одежде, прилипали к ладоням, как кошачья шерсть. Запах табака сливался с запахом готовой собы, сигаретный дым сливался с горячим паром. Тот грязнуля, поспешивший за раз втянуть пакет с донорской кровью, оставил на столешнице тёмно-красные пятна, и теперь они, забытые, впитались в неровности светлого дерева. Немытые тарелки звонко встали рядом со стаканом, по граням которого стекала ещё теплая кровь, и её вид, её запах отталкивали как томатный сок. Дом не мог устоять перед их громким присутствием и менялся вместе с ними. Дефекты прошлого обрели новый облик в настоящем. Каждый визит заделывал старые трещины на стенах, перекрашивал их в чёрное и белое, потому что любимых цветов было слишком много, чтобы выбирать что-то одно. Они заменяли обои глянцевыми плакатами, а поломанные вещи и спорные места помечали стикерами с напоминанием подумать об этом позже. У них было время. Сугуру задумчиво замер, оглядывая одну из комнат. Она была самой просторной, но её набили мебелью и оборудованием, завесив окна плотными шторами – сказать о ней то же самое теперь было сложно. В тусклом свете лампочек и гирлянд провода казались крошечными змейками, скользящими по ворсу ковра. По гитарам, закреплённых на стене, по металлическим краям колонок двигались стальные блики, и везде что-то живо блестело, переливалось красками, будто вместо новых инструментов Сугуру раскидал по углам горстки алмазов. К нему снова и снова возвращалась приятная мысль, что у этой комнаты был голос, и этот голос звучал в унисон с его собственным. Лишь в этой комнате он и Сатору имели полное право учинять беспорядок и устанавливать свои правила, однако, несмотря на собственнический образ жизни Сатору и его тенденции распространять своё существование на всё, до чего он мог дотянуться, Сугуру, безусловно, одерживал здесь верх. Это был его чёрный ящик, и здесь, в миксе неопознанных знаков, ощущений, впечатлений, шаг за шагом, аккорд за аккордом зарождалась новая музыка. Перед появлением Сатору он открыл окна, впуская свежий воздух. Закатные лучи коснулись его запястья, не причинив никакого вреда. В этот раз, не желая испортить Шоко расписание, они согласовали встречу на вечер, когда солнце ещё не уступило звёздам. Сатору страдал от этого больше всего, и тем не менее, его жалобы длились недолго. Он соглашался на многие компромиссы, пока сладости и кровь были в деле. Не зная его, Сугуру бы подумал, что Сатору научился быть тактичным. Шоко прошла мимо него и с усталым “Фух...” бросила три пакета с кровью на испачканный чайный столик. Это... щедро: по одному за раз — это максимум, на который Сатору мог обычно рассчитывать. Он будет светиться от радости до тех пор, пока не поймёт, что Сугуру ему ничего не приготовил. — Ты обещала коробку. — Я так хорошо вру? — она села на пол, придвинула пепельницу поближе и закурила. — Достаточно, чтобы заткнуть его на некоторое время. Хочешь? Раздвинув провода и гирлянды, Сугуру сел напротив неё. — Ну вот, все задабривания насмарку, — он с благодарностью принял сигарету и сверкнул зажигалкой. Её звон не переставал радовать слух. — Эх, да пофиг. Не ему одному кайфовать. Через минуту их столбики дыма, лепестками распускаясь кверху, растворили мерцание лампочек, превратив их в мягкие шарики света. Ему всегда нравилась эта атмосфера, которую они выдыхали вместе с Шоко, дуэтом отравляя лёгкие. Комната обретала форму их загадочного разума. Сугуру нервно засмеялся. — Ну, смелости нам не занимать. Он повторил себе, что Шоко и Сатору неплохо ладят. Пора прекращать нервничать. И всё же. — Иногда, вот, думаю, почему ты всё ещё с нами, — тихо вздохнул Сугуру. — Постоянные размышления вредны для твоего здоровья. Я сказала тебе бросить. Он выдохнул колечко дыма в потолок и, как только оно растаяло в воздухе, вернул к Шоко вопрошающий взгляд. Понимая, что деваться некуда, она цокнула: — Ладно. Допустим. Тусоваться с вампирами – это круто. — Нет. — Кто бы говорил. — Для тебя это не причина. Она сделала две хорошие затяжки и легонько отряхнула сигарету. — У меня есть научный интерес. И я чувствую себя особенной. Девушкам такое не полезно? Они медленно, расслабленно улыбнулись друг другу. — Вот как, — задумчиво протянул Сугуру. В каких-то местах его душа колебалась сильнее души Шоко: врачебная практика постепенно замораживала её нервы, делая менее чувствительной к боли и прикосновениям. Даже если Шоко заботил страх, она уверенно не подавала виду, будто её руки всегда были готовы ампутировать прошлое, обрывать связи, оперировать собственное тело, когда болезнь может стоить ей жизни. Ни один другой человек не смог бы понять и исследовать сверхъестественное столь безупречно точно, без колебаний, как скальпель её острого ума. Это место могла занять она одна. Наверное, поэтому Шоко всё ещё находилась рядом с ними. Сугуру смахнул волосы, упавшие на лицо. — Никакой души нараспашку. А я думал, мы настоящие друзья… — Напоминаю: это моё место, ты и твой компаньон ночуете в моём доме, пользуетесь моей водой, моим электричеством, моим феном, моей косметикой. Ещё попробуй сказать что-то плохое о моём гостеприимстве, — уголки её губ самоуверенно приподнялись, но взгляд оставался полуприкрытым во свойственном лишь ей тёплом безразличии. — Если бы я хотела, то давно бы выпинала вас двоих отсюда. Это было приятно слышать, но что-то по-прежнему не отпускало его. Что-то, что звучало совсем нескладно, как сложный рифф, когда пальцы только-только успели его запомнить – вот только он играл его уже с десяток лет и всё никак не мог наловчиться. Сегодня с Сугуру были только слова. Да что там, ему и говорить особо не хотелось. Хотелось просто играть, отставив лирику в сторону. Он пришёл без подарков: ни сладостей, ни крови. Сигарета в руках – и та не его. Какой же он сам друг, получается? В тихой комнате родились неровные постукивания по дереву: его пальцы начали отбивать ритм. Сугуру был из тех, кого ожидание нервировало больше, чем само событие. Шоко хлопнула его по руке. Никто не обещал исполнять каждый каприз Сатору. Его истерики были детскими, его вспышки и погромы редко кончались насилием, а ошибки со временем сглаживались и исправлялись. Он мог испортить мебель и настроение, оставить пару синяков, но не больше. Сатору не заставляли быть рядом, и всё же он появлялся снова и снова, как колючий шарик репейника, прицепившийся среди терний и листвы. Они собирались вместе с Шоко чуть больше года, собирались из раза в раз, потому что им нравилось. Им было весело. Страху было больше не на чем расти: оборванный, он гнил в вазе, наполненной неприятными воспоминаниями, и напоминал о себе всегда не вовремя. Несмотря на все красивые жесты единства и дружбы между ними, несмотря на красочность чувств, витающих в воздухе, скользящих в словах и близости, – в этот раз с их последней встречи прошло больше трёх недель, и сталкиваться с Сатору было страшно почти так же, как в первый раз. Вампир, полукровка и человек. Трое друзей встретились, чтобы хорошо провести время. Но Сатору был не просто вампиром – он был сильнейшим из них. Его рождение стало апогеем ненависти к таким, как Сугуру. За его плечами витали призраки иссушенных жертв, о которых он забыл; его прошлое переполнялось кошмарами, о которых он не рассказывал. Он поморщился, когда ему в лицо пустили облако дыма. — Кончай думать, дурак. Опять Годжо? Сугуру оставалось только грузно вздыхать. Он чувствовал время как человек и вёл себя совсем как старик. Неожиданно ему захотелось спросить, как Сатору переживал бессмертие. Шоко, корчась от его мрачного вида, минуту подбирала слова, чтобы к нему подобраться: — Странный вопрос для того, кто жил почти век, но слушай: у тебя в детстве были друзья? — Немного. — У меня тоже. Вот у Годжо – вряд ли. — С чего бы? — А тебе так не кажется? — Он старше меня. Кто-то у него наверняка был. — По-настоящему? Да ну. Не надо быть гением, чтобы догадаться, что он дуб в отношениях. Даже у младенцев эмоциональный интеллект выше, чем у него. Если бы ему было так же хорошо со своими кровожадными друзьями, мы бы давно сказали миру бай-бай. — Не понимаю… Ты хочешь, чтобы мне стало ещё хуже? — А теперь вспомни, какой он здесь, с нами. — Ну… До сих пор остается загадкой, как подобные точки, как они трое, среди мириад других людей (и вампиров) соединились в осязаемом созвездии. Для каждого из них жизнь уже давно сломала норму. С Сугуру случались странные вещи: он ругался и дрался с тем, кого должен был бояться, а ещё спал с ним под одной крышей, прощал ему испорченные инструменты, делился с ним кровью. Тот, кто убивал полукровок на завтрак, обед и ужин, теперь сочинял шутки, чтобы насмешить его и Шоко. Было ли что-то еще, кроме убийства и охоты, такой же нормой для Сатору, от которой ему пришлось отказаться? Почему он на это решился? Они были вместе столько времени, но спрашивать о прошлом не хотелось. Это музыка Сугуру не поддавалась: старые струны задевались слишком сильно и болезненно, он боялся их порвать и не найти замены. Сугуру потушил сигарету и прислушался к тиканью часов. Табак успокоил его сердце, и всё же, погружаясь в колодец памяти глубже, он чувствовал, как под плёнкой чёрной тревоги угасал блеск многих светлых воспоминаний. Край сознания, кончик души – что-то очень маленькое, но острое по-прежнему хранило в себе холодный ужас дня, когда ночь нарисовала портрет его смерти. Быть рядом с Сатору не ровнялось тому, чтобы думать о нём: второе всегда давалось тяжелее. — Забей. Нужно просто дождаться его, — бросил Сугуру и лёг на пол, оставив ладони на животе. Шоко явно не одобрила его пас. — Вот помнишь, когда мы впервые остались здесь вместе… Вы лежали прямо тут, впритык, и вас было фиг поднять. — Шоко. Она хихикнула в кулачок и тоже потушила сигарету. — Ладно, ты еще успеешь растаять. Подумай ещё вот: ему так же сложно, как и тебе. Не знаю, в какой темнице его держали и какие вампирские звери его воспитывали, но нужно отдать ему должное ¬¬– несмотря на всё это, он пытается нас понять. — С каких пор ты его защищаешь? — Сугуру с ухмылкой наклонил голову в её сторону. Она просто пожала плечами. — У меня нет фаворитов. Сугуру снова задумался. Его ладонь рефлекторно отбила окурок, которым в него запульнула Шоко. — Быть таким – это его природа, с которой он живёт уже чёрт знает сколько лет. Разве мы не разрушаем в нём какое-то ощущение себя или типа того? — Что за бред, Гето? Напротив, мы его создаем. — Да ну? То есть до нас у него даже внятной личности не было? — Уф, душнила, слушай. Ты знаешь его намного дольше, чем я. Ты можешь представить, что он внезапно психанёт и начнёт выбивать из нас всю дурь? Сугуру не умел врать, однако, когда ему было нечего сказать, он предпочитал ложь и путаницу: — Могу. Он не избивал тебя до полусмерти. Но здесь его всегда видели насквозь. — Хватит быть посттравматичным занудой. Я не хочу слышать очередную порцию нытья, какие мы с тобой такие холодные и сякие, — она тянется к ноутбуку, включает на фон один из свежих эмбиентов, с которыми экспериментировал Сугуру, и тоже откидывается на пол. — Мы вроде как ещё живые. Так что расслабься, пожалуйста, и сделай лицо попроще. Или иди нахер отсюда. Стоило признать, что да, не ему одному было сложно. Сердце Сатору было и остается обрубовкой, высеченной из камня; однако плавными движениями, обволакиваясь мягкостью вод, оно где-то сгладило свои края, и вот, на него уже хочется смотреть, к нему хочется прикасаться, даже если по велению этого сердца когда-то умирали люди. Находясь вблизи, Сугуру едва ли мог уследить, как что-то более важное и деликатное, чем мир вокруг, трансформировалось, обретало новую форму. Всё, чем он занимался, это разговаривал со своими страхами. Сугуру хотелось бы верить, что всё тёмное и страшное пройдёт, выпустив весь гной, не оставив и шрама. В большом озере растворится даже горький вкус обиды. — Мы тогда играли во что-то, да? И он везде продул… — прошептал Сугуру в пустоту рядом с ним. Сатору опаздывал на двадцать минут. В тот день, когда они впервые остались у Шоко, а до обжигающих ладоней рассвета оставалась ещё пара часов, пока они валялись на полу среди подушек, одеял и пачек с печеньями и с кровью, Сатору, опьяненный смехом, уставший перекрикивать и передразнивать – ему безумно нравилось, когда его слушали, — сказал ему что-то так тихо, что теперь это воспоминание казалось миражом: — Я не могу поверить. Кажется, оставить тебя в живых было не такой уж и плохой идеей. Вот что он тогда сказал. (скромно выдохнул) Наверное, это был один из тех подарков от Сатору, которые стоило принимать лишь взглядом, в молчании, а потом ещё долго осознавать, прокручивать в голове до тех пор, пока память не сотрётся в пыльцу, оставив лишь таинственное тёплое ощущение. Но Сугуру, разогретый ссорами по пустякам и неутомимой тревогой от присутствия того, кто носил на себе маску смерти, опрометчиво решил, что хочет кинуть этот подарок ему в лицо. — Чего? — с насмешкой удивился он. — Что? — Ну спасибо. Всё приходит тебе в голову по приколу. — Чё? — Я получил сотрясение из-за тебя, можешь поверить? — Началось. — Моя башка раскалывалась несколько недель, мне пришлось солгать матери о том, что со мной случилось… — Бла-бла-бла… —… и долгое время я пытался выдумать адекватную причину для очередного переезда из города, в который мы приехали всего несколько месяцев назад… — …бла-бла-бла… —… и всё это сопровождалось ежедневной тревогой за нашу жизнь, потому что какой-то высокородный торчок решил немного повеселиться. — Да понял я, ну… Он звучал разочарованно. В ту ночь Сугуру не мог как следует разглядеть его лицо – он видел только глаза, – зато его уши внимательно слушали. Почему-то ему казалось, что Сатору начнёт оправдываться или поднимет шум, но этого не произошло. Что ж, Сугуру действительно перегнул палку – они стоили друг друга. — Ты заслуживаешь чувствовать вину, — глаза Сатору обиженно округлились, и, как бы Сугуру ни хотелось надавить на его эфемерное подобие совести, он не сдержал понимающей улыбки: может, хотя бы она сделает эту непривычную человеческую ношу чуточку легче для него. Сатору её точно заметит. — Она горькая, как лекарство, зато помогает твоему дурному характеру поправиться. Сатору заметил. Его глаза, сверкая, улыбнулись в ответ. И тогда – или, может, совсем в другом мираже – он так же тихо сказал: — А вот и я! Главный герой как всегда приходит последним. Блин, ну и вонь…