Образ твой

Тепло, хорошо, и что-то заставляет улыбаться. Кто-то. Его голос так знаком: приятный, тихий, родной — и от него теплое чувство трепещет в груди. И все светло вокруг, ярко, что слепит глаза, и он видит, что улыбаются в ответ, негромко смеясь, в обычной своей манере приставляя кулак к губам. Хочется коснуться. Он тянется, дотрагиваясь до синевы волос, с привычной заботой проводя пальцами между прядями. Так беззаботно, так по-больному знакомо, что уходить нет желания. Ложась на грудь тому, кого знает, как второго себя, юноша сонно прикрывает глаза.

***

Тяжело на работе. Каждый день, как повторный, мерзкий, отвратительный, и почему-то грустно и так тоскливо, что хочется вернуться домой, к нему. Все мысли только об одном человеке, о том, кто смог его понять и принять, подарить что-то приятное своим присутствием. На него самого смотрят с сожалением. Огорченно вздыхают всякий раз, как видят его задумавшимся. Успокаивающе хлопают по плечу, на что получают просьбу прекратить, и больше не тревожат. Во время опытов в маленьком рабочем блокноте Альбедо нередко выводит линии, схожие с его лицом, там, где расписаны формулы и химические реакции. Химия. Да, они сами, как реакция, написанная в этом блокноте. Сильная, не меняющаяся в основе ядра атома, но дающая что-то свое другому. И это “что-то” поселилось в голове намертво. Он помнит каждую чужую привычку, заимев некоторые из них себе; каждый чужой взгляд, наполненный нежностью, заботой и любовью; каждую историю перед сном, рассказанную с неторопливым поглаживанием его волос. В доме куча памятных вещей о чем-то совместном. Недешевая фотокамера, заполнившая дорогой сердцу альбом различными изображениями — показатель того, насколько радостно им вместе. Стена, отдельная для рисунков, почти вся усеяна самыми разными портретами. Некоторые из них подписаны именем Кли.

***

Легкое движение рукой вниз по торсу — пальцы забираются под рубашку и осторожно надавливают на выступающие ребра поочередно, словно считая каждое. Губы ловят тихий вздох, целуя в челюсть, спускаются ниже, нежно дотрагиваясь до кожи шеи. Эти моменты всегда близки, интимны, и тоже безумно дороги сердцу. Ему нравится аккуратно целовать родные губы куда-то в уголок, но не прямо, а так, чтобы чувственнее. И снова этот голос тихо нашептывает его имя над ухом, и это звучит до чертиков правильно и так необходимо сейчас, что невольно прикрываешь глаза, полностью отдаваясь тому, что чувствуешь.

***

Карандаш нервно стучит по бумаге, словно какой-то ритм засел в голове, противно нашептывая нечто, вызывающее гнетущее чувство. Он так давно не рисовал. Взгляд устало осматривает небольшую кухоньку, пока рука скользит по шершавости стола, щупая горячую кружку кофе, двигая ее ближе к себе, всматриваясь в отражение. Альбедо не помнит у себя таких тусклых глаз и такой усталости под ними. Стержень касается, наконец, бумаги перед ним, и кончик, благодаря дрожащей руке, тут же обламывается. Он не помнит. Позорно забыть внешность того, с кем живешь долгие годы, видясь каждый день, потому что квартира-то давно общая. Не видит. Помнит отчего-то мыльное пятно вместо глаз, расплывчатую по краям синеву, поджатые в тоске губы, но не то, что часто мелькает в сознании. — Кэйа? — зовет, чтобы взглянуть и освежить память, продолжить незаконченное дело, но тишина — гробовая. Взгляд мечется к часам, под которыми висит простой календарик и... Ой? Кажется, Кэйа сегодня работает. Точно!

***

Он чувствует себя отвратительно, но чужое тепло рядом и успокаивающие руки на спине помогают. Это принято называть у людей безопасностью? Нет: вроде как, они поссорились. Какая-то незначительная вещь, накопившаяся со временем, взорвалась у обоих, взрастив бурный конфликт. А сейчас то тихое вознаграждение-утешение, что постоянно приходит после. Тогда, когда удается поговорить. Альбедо утыкается макушкой Кэйе в челюсть и переползает в его объятиях чуть выше, цепляясь руками тому за шею, прижимаясь ближе. Так, будто отпустить сейчас — огромнейшая ошибка. И спокойный голос что-то нежно шепчет снова, заваливая их обоих на кровать, все еще не отпуская.

***

Найти — трудно. И ученый уже обыскал все кабинеты, решив все-таки обратиться к Джинн. — Извините? — скрипя дверью, Альбедо заходит в кабинет, — Вы, случаем, не знаете, где Кэйа находится? Отыскать не могу второй день, — а в ответ получает тот мрачно-грустный взгляд, что будто кричит о сожалении. Не знает? Тогда спросит у кого-то другого. — Я правда не хочу повторяться снова, — она нервно перебирает пальцами, а ее голос ощущается неловким, — Господин Альбедо, мне правда жаль, — подходя ближе, магистр кладет руку ему на плечо, как и остальные. Кажется, он уже это слышал. Не может точно вспомнить, — Понимаете... Мы все очень скорбим по нему, но Вас, кажется, это задело сильнее.

Нет, это — не то, что хочется слышать.

— Вы же помните, что тот, кого Вы ищете, не вернулся после одиночной экспедиции около восьми месяцев назад? Она врет. И Альбедо морщится после ее слов, ведя плечом в другую сторону, намереваясь скинуть чужую ладонь. Это всё — абсолютная неправда. Они все — лжецы, пытающиеся посеять семена сомнений. Ненормальные. Он поспешно кивает ей, игнорируя всё, что она произносит дальше, и шустро покидает это место. Идиоты, не понимающие того, что тот, кого он знает и ищет, никогда бы не оставил его одного. Точно не так. Точно не без слов. Это странно, но ноги сами несут остальное тело к дому, пальцы перебирают ключи с чужим брелком — который раньше был не у него, — поспешно открывая дверь.

Теперь-то он видит.

Здесь вовсе не чисто, как казалось утром: стена, отведенная для набросков и картин, почти пустая, а под ней, у самого низа, оборванные листы с его лицом. На календарике нет никаких дат, и за столом только один стул. Второй находится где-то в углу, в самом дальнем, чтобы не мозолил глаза.

Нет, оно было не так.

Быстрые шаги к спальне оканчиваются внезапным ступором. Здесь даже не ощущается присутствие второго человека, будто его никогда не существовало, будто всё то, что он видел — иллюзия. Иллюзия.

Теперь-то он помнит. Сны.

Первый, кажется, про их свидание? Да, точно, первое свидание после долгого знакомства. Оно было простым, совсем не вычурным, а таким, домашним и приятным. Он не помнит, кто был инициатором, не помнит того, как они, казалось бы, два совершенно разных человека, признались, как дошли до отношений.

Губы надламываются в кривой улыбке, пытающейся сдержать эмоции.

Второй, вроде, про совместные ночи? Они всегда были такими: любящими, хрупкими, тактильными. Всегда хотелось коснуться, тихо усмехнувшись в ответ на действия, позволить делать все, что захочет чужая душа.

Глаза предательски щиплет.

А третий — та ссора, нежелание отпускать Альбериха в эту опасную экспедицию одного. Заверил, что все будет хорошо, что он вернется без единой царапины, и просто исчез. Из той жизни, в которой они оба были счастливы. Никто его туда не тянул, были отряды, были другие, кто мог осмелиться попытать удачу, но он почему-то хотел сам, всячески отказываясь взять хотя бы Альбедо с собой. Говорил, что опасно.

Лучше бы отправились вдвоем. Этот невыносимый ком в горле становится тяжелее.

***

— У тебя все хорошо, Альбедо? — и что-то внутри снова разбивается вдребезги. Этот тон, веселый, заботливый и обеспокоенный, звучит сквозь размытую пелену. Он снова спит, верно? Кажется, он заснул после истерики с фотоальбомом в руках. — Мне тебя не хватает, — едва слышное признание отскакивает от собственных губ. Взгляд снова туманят слезы, и руки, хоть в какой-то попытке держаться, сжимаются в кулаки. Ужасно неправильно. Сон не дает вернуться в реальность, добивая его таким живым Кэйей. — О чем ты говоришь? — звучит усмешка, — Я тут, перед тобой. Не видишь, что ли? Заработался, бедняжка, совсем не узнает, — до светлых волос касаются так, как умеет только он, и это полностью выбивает силы. Альбедо цепляется за чужую рубашку, ту, в которой Альберих и ушел, крепко сжимая руками, чувствуя, как по лицу, из глаз, льется ручьем.

Он не хочет отпускать.

И чужой смех — последнее, что он слышит перед тем, как напротив лица окажется альбом в руках и опустевшая комната с рассветным солнцем за окном.