Они его постоянно жрут живьем, откусывая самые лакомые кусочки и играя, словно тряпичной куклой без чувств. Снятся в кошмарах каждую ночь, не давая желанного умиротворения, спокойствия и тишины в голове, оставляют за собой различные галлюцинации. Образы в виде одного единственного человека; его голоса, смеха, коротко зовущего Альбериха по имени. А ночами страшнее — матрац рядом словно прогибается от веса другого человека, но спальня пуста, нет никого, кроме владельца квартиры.

Это более чем разумно. Нет ничего более обдуманного, чем решение навсегда слиться воедино вдвоем, стать одним целом, раствориться во временной петле. Во всевозможных вселенных и их параллелях. Они закончили то, что начали; то, что губило их мир; то, что мешало им двоим проживать счастливую беззаботную жизнь.

Они не общаются почти неделю, но перекидываются словами в исключительно важных случаях: на переговорах по обсуждению приказов. И даже тогда, незримым для других стеклышком, между ними витает больно колющее, полное досады, чувство. Фремине не решается обсуждать, помогать и пытаться заговорить наедине снова, полагаясь на то, что со временем все утихнет. Но прятаться продолжает, высказывая недовольство ромарину и водорослям под тусклый свет люминесцентных ракушек.

— Смотри в отражение, — звучит как приказ, и воодушевленно сглотнув вязкую слюну, Дазай облизывает губы, аккуратно дотрагиваясь влажностью до чувствительной кожицы, слизывая предэякулят. Чуя и без того знает, что в зеркале очень притягательно смотрится чужая макушка на уровне собственного паха и лишнего напоминания не требует.

Карандаш нервно стучит по бумаге, словно какой-то ритм засел в голове, противно нашептывая гнетущее чувство. Он так давно не рисовал. Взгляд устало осматривает небольшую кухоньку, пока рука скользит по шершавости стола, щупая горячую кружку кофе, двигая ее ближе к себе, всматриваясь в отражение. Альбедо не помнит у себя таких тусклых глаз и такой усталости под ними.