Нескончаемая борьба

      Ночной Париж утопал в холодном апрельском дожде, который с упорством осаждающей город армии захватывал улицы. Фонари на набережной Сены отражались в чёрной воде размытыми, золотыми пятнами.       Штаб-квартира партии «Национального объединения» давно опустела. Большинство сотрудников разошлись ещё несколько часов назад, забрав с собой шум голосов, звон телефонов и суету рабочего дня. Лишь в одном из кабинетов на верхнем этаже ещё горел тусклый свет. Пространство освещала только настольная лампа, упрямо сопротивляющаяся окружающей темноте, но обречённо проигрывающая ей, позволяя теням медленно сгущаться, ложиться на пол и стены плотным, вязким слоем. Тёплый свет стекал лишь по документам, ластился к лакированной поверхности стола, выхватывая из полумрака очертания штор.       Сидевшая в кресле уже несколько часов Марин прикрыла рот рукой и зевнула. Она едва могла вспомнить, что именно читала в докладах и аналитических сводках, лежащих перед ней аккуратными стопками, потому что каждый график, каждая цифра ранили её сильнее, чем она могла позволить себе показать.       На сегодняшнем совещании узкого круга партии, длившемся несколько часов, говорилось о политических сражениях, которые им придётся вести завтра, и о той тактике, что предстояло выработать сегодня. И среди многообразия поднимаемых вопросов обелиском возвышались особенно важные: Что будет, если суд подтвердит обвинительный приговор Марин? Что произойдёт, если имя, вокруг которого столько лет строилась партия, окажется вычеркнуто из бюллетеня? Сможет ли Жордан стать её полноценной заменой, справится ли он с возложенной на него ответственностью? И как его недавно начавшиеся отношения с особой королевских кровей отразятся на партии, которая всегда поддерживала средний класс?              Каждый раз, когда затрагивались эти темы, возникала неловкая пауза. Та самая, когда все вокруг делают вид, что изучают документы, проверяют сообщения в телефоне, наливают себе воду или смотрят в окно. Делают что угодно, лишь бы не встречаться глазами с человеком, чью судьбу они сейчас решают.       Дождь усилился, заглушая все остальные звуки. Чтобы не было слышно, как внутри кабинета рушится всё то, что Марин строила десятилетиями, как рушится её последняя надежда стать той, кем она должна была стать ещё в 2022-ом году.       Она перевела взгляд на Жордана — на план «Б», на запасной вариант, — с которым они остались вдвоём в кабинете. Он стоял напротив неё и излагал один из возможных вариантов будущего Франции. Будущего без неё. Она пыталась сосредоточиться, но всё расплывалось перед глазами, а голос Жордана — ровный, спокойный — то приближался, то отдалялся, превращаясь в хриплое эхо в её голове.       Она невольно вспомнила день, когда впервые решила сделать ставку именно на него. Большинство только что вступивших в партию членов стелились перед ней в подобострастной попытке выслужиться, учтиво предлагали помощь, когда Марин было что-то нужно, но главное, когда не нужно. Они соглашались с каждым её словом ещё до того, как она успеет его произнести. Жордан же никогда не пытался казаться кем-то большим, чем был на самом деле, и смог завоевать её доверие. Он ко многому относился гораздо проще, чем она. Он сумел привнести в выверенную, устоявшуюся до мелочей жизнь партии что-то лёгкое и свежее. Как сквозняк в душной комнате. Она сама поставила его во главе партии. Он был её творением, её продолжением и одновременно — возможной заменой. Её политическим концом.       Марин вынырнула из своих мыслей, вновь прислушиваясь к голосу Жордана. Он всё говорил и говорил о новых реалиях, с которыми им, возможно, предстоит смириться, и злость, которой она не хотела поддаваться, вспыхнула в груди болезненным жаром. Её очень задевало, с какой лёгкостью он примерял на себя роль «запасного варианта», соглашаясь занять место, за которое она билась всю жизнь. И в голове вновь возник мучивший её с недавних пор вопрос — она отдавала ему своё место по доброй воле или его у неё забирали силой?       — Не рано ли? — резко прервала Жордана Марин и, поймав его недоуменный взгляд, продолжила: — Списывать меня со счетов ещё до решения апелляционного суда. Я вроде как ещё кандидат, но ты уже делаешь пометку карандашом — «временно».       — Мы должны быть заранее готовы к любому исходу. Даже к тому, который способен причинить нам боль, — ответил Жордан тем сдержанно-рассудительным тоном, который всегда помогал им найти общий язык, который всегда действовал на Марин успокаивающе, но сегодня... резал по живому.       — Нам? — иронично усмехнулась она. — Или мне?       Ей вдруг захотелось рассмеяться — громко, горько, на грани с истерикой. Потому что Жордан не понимал самого главного. Для него её обвинительный приговор был политическим кризисом. Для неё — концом привычной жизни.       — Я всего лишь говорю о стратегии. О трезвом анализе ситуации. — Он уверенно обошёл её провокационный вопрос.       Марин сама воспитала в нём эту уверенность. Но теперь она слепила ей глаза, как яркие фары встречного автомобиля.       — Стратегия — это когда переставляешь фигурки на шахматной доске, а не когда пытаешься объяснить человеку, что годы его трудов просто перестали быть нужными. — В её голосе звенели обида и уязвлённая гордость. — А потом кто-то другой, став президентом, на инаугурации скажет: «Спасибо, Марин, ты была хорошим трамплином».       — Мы должны учитывать все факты... — попытался объяснить Жордан.       — Факты? — перебила его Марин, чувствуя, как раздражение, которое она безуспешно пыталась подавить весь вечер, начинает брать верх. — Факт в том, что я вновь в одном шаге от главной цели своей жизни, но теперь мне предлагают «учесть обстоятельства».       Она скривилась, словно попробовала собственные слова на вкус и нашла их невыносимо горькими.       — Я не хотел, чтобы всё было вот так. — Жордан поджал губы. — Но мы должны думать...       — Не смей говорить мне о будущем партии! — вспыхнула она. — Я слышала это всю свою жизнь!       Жордан осёкся, а Марин медленно выдохнула и устало прикрыла глаза. Она и сама не знала, когда всё изменилось. Когда она стала воспринимать его как угрозу для себя, а не гарантию лучшего будущего для партии и страны? Когда внутри стало зреть постыдное раздражение, направленное на того, кто был виноват в её проблемах меньше всего?       — У нас завтра рано утром важная встреча, — неожиданно сменила тему Марин и стала поспешно складывать свои вещи в сумку, стараясь спрятаться за привычной деловитостью, — нужно отдохнуть.       — Её нет в расписании, — нахмурился Жордан, открыв ежедневник.       — Жизнь полна событий, которых нет в расписании, но мы должны быть к ним готовы, — снисходительно ответила Марин и поднялась с кресла. Ей внезапно стало тесно за столом. Тесно в кабинете. Тесно в собственной жизни.       Несколько мгновений она пристально смотрела на Жордана. В её взгляде было то, чего он никогда прежде не видел по отношению к себе. Не раздражение, не злость, даже не обида. Что-то похожее на разочарование, словно он предал её. И чем дольше длилось молчание, тем сильнее Жордан ощущал странное чувство беспомощности.       — Вы много лет вели партию вперёд, — наконец проговорил он. — И единственное, что я хочу — это продолжать ваше дело.       «Продолжать»... Какое простое и, казалось бы, безобидное слово. И каким невыносимым оно было сейчас для Марин. Потому что продолжать можно лишь после того, как что-то другое закончилось.       — Всё, достаточно, — глухо, почти сдавленно произнесла она. — Я больше не хочу обсуждать эту тему.       — Я не желаю вас заменить, забрать ваше... — продолжил Жордан, слишком сильно желая донести до неё правду.       Ему было тяжело видеть, что женщина, которую он считал самой сильной из всех известных ему людей, сейчас смотрела на своё будущее с таким отчаяньем. Как человек, который десятилетиями шёл к одной вершине и внезапно увидел, как её начинают разбирать прямо у него на глазах.       — Замолчи, — проговорила она уже жёстче.       Каждая минута этого разговора всё сильнее расшатывала ту хрупкую внутреннюю опору, которую ей и так удавалось сохранять с огромным трудом.       — Я никогда не хотел быть вашим соперником. Вы — наш лидер, Марин! — пытался оправдаться он, искреннее не понимая, почему она его не слышит.       — Да Бога ради, Жордан, просто заткнись! — выдохнула она.       А он сделал глубокий вдох, чтобы продолжить объяснение своей позиции. Но она больше не желала его слушать. Она схватила его за лацканы пиджака и прижалась к его губам, а затем сомкнула на них зубы так сильно, что во рту растёкся медный привкус, будто она лизнула монетку. И это ощущение вызвало в ней одновременно тошноту и дикое, постыдное удовольствие. Резкий, грубый поцелуй-протест, не требующий ответа. Только тишины. «Заткнись, заткнись, заткнись!»       Ошеломлённый Жордан не двигался, позволяя этому моменту существовать ровно столько, сколько посчитает нужным Марин. Его ноги подрагивали, будто он стоял на краю обрыва, а не на паркетном полу кабинета. Губы на долю секунды приоткрылись, желая ответить, но не успели.       — Я не знаю, что это сейчас было, — резко отпрянув, выдохнула Марин. — Просто забудь об этом.       Она схватила сумку и пиджак. Руки дрожали так сильно, что не с первого раза попали в рукава. Она выскользнула в коридор и, прежде чем разум успел крикнуть «нет» этому поступку, заперла дверь. Закрыла на замок все то, что произошло в кабинете. Мысли хаотично скакали в голове, как попкорн в микроволновке, а губы горели огнём, будто она не человека целовала, а прижималась к раскалённому железу.       Жордан просто остался стоять посреди кабинета, где запах её духов ещё висел в воздухе, путая мысли, усиливая пульс. Он прерывисто вдыхал и выдыхал, казалось, вмиг потяжелевший воздух, а потом провёл пальцами по губам — медленно, неверяще. В голове была пустота и одновременно буря, он помнил лишь падающий длинной жёлтой полосой свет и исчезающую в нём, как в тумане, Марин. А потом щелчок закрывающейся двери и поворачивающийся в замке ключ.       — Марин! — Он ударил ладонью по двери. — Откройте!       Но она уже быстрым шагом направлялась к выходу, торопливо вытирая с губ все доказательства произошедшего, и отчётливо слышала каждый его стук — тяжёлый, настойчивый.       Жордан ещё несколько минут ходил по кабинету, как зверь в клетке, пытался собраться с мыслями, но те разлетались, как сотни птиц, которых внезапно спугнули громким хлопком.       Совсем недавно в его жизни появилась Мария Каролина Бурбон-Сицилийская — лёгкая, солнечная, настоящая. Начавшиеся отношения были красивыми и безмятежными, лишёнными привычной политической тяжести. С ней он чувствовал себя счастливым вне партийной жизни и постоянной борьбы. Даже несмотря на её громкие титулы, королевскую фамилию и тот шум, что сопровождал их отношения с самого начала. Многие в партии косо смотрели на их роман, некоторые — откровенно враждебно. Иногда Жордану казалось, что окружающих их отношения волновали гораздо больше, чем его самого.       Марин же отреагировала на перемены в его личной жизни иначе. Она не пыталась вмешиваться, не требовала объяснений, не задавала лишних вопросов, не проявляла недовольства. Она знала то, что многие вокруг отказывались понимать — человек имеет право просто быть счастливым, даже если это не вписывается в чьи-то ожидания. Она приняла его выбор, и Жордан был благодарен ей за это. Ценил и уважал её как человека и наставницу.       И никогда бы не мог подумать, что она станет видеть в нём угрозу. В нём, который всегда избегал даже намёка на собственные амбиции. Он восхищался ей, учился у неё, всегда был готов идти за ней до конца. И сейчас ему было обидно. Не потому, что она усомнилась в его лояльности к делу, а потому что она усомнилась в его отношении к ней.       Но больше всего его пугало то, что ему понравился поцелуй. А мысль о том, что для неё это было лишь вспышкой злости, причиняла ему странную боль. И сколько бы он не повторял про себя, что дорожит отношениями с Каролиной, что видит с ней своё будущее, мысли снова возвращались к Марин. Почему один поцелуй, в котором не было ни намёка на романтику, внёс столько смятения в его сердце? Тогда он, растерявшись, не нашёл в себе ни силы отстраниться, ни смелости ответить, а теперь остался наедине с новой реальностью, которая казалась настолько непривычной и странной, что он не знал, с какой стороны к ней подступиться.       Марин никогда не должна была оказаться той женщиной, о которой он думал среди ночи. Он вообще не имел права думать о ней как о женщине. Но чем сильнее он пытался убедить себя, что это ничего не значит и быстро пройдёт, тем очевиднее становилось обратное — человек вновь и вновь не возвращается мыслями к тому, что действительно не имеет для него значения.       Была Мария Каролина — женщина, отношениями с которой он дорожил. И была Марин — женщина, занимавшая особое место в его жизни, одна из самых близких ему людей. И до этого момента они существовали для него параллельно и не противоречили друг другу.       ***       Марин на следующий день уехала в Бретань, где всегда лечила себя тишиной. Неделя «внеочередных встреч с активистами», как было объявлено прессе. На самом деле — она просто хотела сбежать. Здесь, в Ла-Трините-сюр-Мер — среди розовых гранитных скал, вересковых пустошей и древних менгиров — она всегда чувствовала себя по-настоящему свободной и счастливой. Раньше ей было достаточно всего нескольких дней вдали от Парижа — от бесконечных совещаний, телефонных звонков и людей, которые что-то от неё хотели, — чтобы отдохнуть. Однако в этот раз всё было иначе, потому что она привезла с собой то, от чего невозможно было сбежать, сколько бы километров ни осталось между ней и столицей — Жордана, который всё это время незримо присутствовал рядом.       Марин стала курить гораздо чаще обычного — электронная сигарета, а иногда и обычная, практически не покидали её рук. Она подолгу сидела на берегу океана, и тонкие струйки дыма, одна за другой, растворялись в холодном воздухе почти так же быстро, как исчезали все придуманные ею оправдания.       Казавшийся разъяренным океан швырял водоросли на песок... Волны бились о скалы с яростью, пенясь белыми гребнями... Небо было свинцовым, ветер хлестал по лицу солёными брызгами... А внутри Марин бушевала её собственная буря из вязкого стыда, злости на саму себя и запоздалого раскаяния.       Жордан не заслужил ничего из того, что услышал в тот вечер, он никогда не давал ей повода усомниться в его преданности. Он оставался рядом тогда, когда многие предпочли держаться на расстоянии от её проблем. Он продолжал верить в неё даже тогда, когда она сама иногда начинала сомневаться. А она позволила себе усомниться в нём, посмела упрекнуть его в том, чему сама и учила — защищать партию любой ценой. И осознание собственной неправоты стало для неё точкой примирения с самой собой.       С поцелуем же дела обстояли иначе. Она никак не могла забыть его — каждое утро просыпалась с мыслью о своём поступке, каждый вечер ложилась спать, вновь прокручивая его в памяти. Ей оставалось только гадать, что же в этот момент чувствовал Жордан: испытывал ли он неловкость, неприязнь или, что ещё хуже, жалость по отношению к ней?       ***       Возвращение в Париж оказалось куда более тяжёлым, чем она ожидала. За неделю, проведённую в Бретани, она успела убедить себя, что расстояние помогло ей разобраться в собственных чувствах, успела десятки раз мысленно воспроизвести предстоящий разговор с Жорданом, однако стоило автомобилю остановиться перед зданием штаб-квартиры, как вся приобретённая за эти дни уверенность начала стремительно исчезать.       Она шла в собственный кабинет, как на эшафот, и несколько минут просто стояла у стола, собираясь с мыслями. Однако побыть одной ей не удалось — входная дверь распахнулась и вошёл Жордан. Марин не удивилась. Слишком многое произошло, но и слишком многое осталось недосказанным и требовало обсуждения. Но ни один из них не начинал разговор, и тишина медленно и неумолимо заполняла пространство, как вода — лодку с пробоиной.       Жордан был напряжённым, ведь неделю носил в себе слишком много слов. И выглядел уставшим, словно все эти дни вёл какую-то тяжёлую борьбу с самим собой и до сих пор не был уверен, что вышел из неё победителем. Все эти дни он пытался убедить себя, что ничего, заслуживающего внимания и переживаний, не произошло, что всё может быть по-прежнему. Сейчас же одного взгляда на Марин оказалось достаточно, чтобы понять, насколько отчаянно он себя обманывал. Потому что стоило увидеть её, как внутри мгновенно ожило всё то, от чего он безуспешно пытался избавиться. Он осознал, насколько сильно скучал по ней.       Он подошёл ближе, остановившись в нескольких шагах — ровно на том расстоянии, что всегда держал между собой и Марин: не слишком близко, чтобы не обжечься, не слишком далеко, чтобы не потерять тепло.       — Марин, я хотел... — начал Жордан.       — Нет, — мягко перебила его Марин. — Позволь сказать мне.       Она смотрела ему в глаза, найдя в себе мужество смело говорить о собственных ошибках.       — Я хочу извиниться. Ты никогда не давал мне повода сомневаться в тебе. Ни разу за все эти годы, — начала Марин с той уверенностью и стойкостью, что всегда восхищали её сторонников и вызывали опасения у противников. — Но я позволила собственному страху взять верх над здравым смыслом и начала видеть угрозу там, где её не существовало. И мне стыдно за то, что я подозревала тебя в том, в чём ты не виноват.       Она и прощение просила так же, как делала всё в своей жизни — честно, прямо и без попыток переложить ответственность на кого-либо другого.       — Мои собственные амбиции не должны стоять выше интересов ни партии, ни Франции, — продолжила она, сохраняя твёрдость в голосе. — Поэтому если ты станешь президентом... Я буду счастлива за тебя. И горда. Я всегда буду рядом, чтобы поддержать тебя. Не знаю, почему была слепа раньше.       Жордан почувствовал, как участилось сердцебиение. Именно этих слов ему так не хватило тогда, но сейчас они казались совсем не главными. Важной была другая тема, к которой они неизбежно приближались.       Марин не отвела взгляд, сознательно не облегчая себе задачу.       — И ещё я хочу извиниться за поцелуй, — проговорила Марин, не пытаясь спрятаться за намёками и недосказанностью, потому что считала трусость худшим способом решать проблемы. Но произнести эти слова вслух оказалось гораздо труднее, чем она ожидала. Потому что признать вину перед собой было намного проще, чем перед ним. — Это была... Ошибка, слабость. Я не собираюсь позволять ни одному из этих слов управлять моей жизнью и не ищу оправданий своему недостойному поступку. Я поставила тебя в неловкое положение, и мне искренне стыдно. Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти.       А Жордан до сих пор чувствовал вкус её губ и боялся признаться себе, что хотел бы сократить оставшееся между ними расстояние и поцеловать её так, чтобы после этого уже невозможно было притворяться, что всё осталось по-прежнему.       — Поэтому я прошу тебя только об одном. Давай сделаем вид, что ничего не было. Мне это нужно. — Она с надеждой вглядывалась в его глаза. — Пожалуйста.       Жордан тяжело сглотнул. Невозможно было забыть момент, который заставил посмотреть на человека другими глазами. Невозможно забыть женщину, о которой думал каждую минуту её отсутствия.       — Хорошо, — прохрипел он и прочистил горло. — Если так вам будет легче.       Марин выдохнула с облегчением, и это больно задело его. Она представить не могла, как тяжело ему далось согласие. Ведь согласившись, он отказался от возможности быть с ней честным. Но она сейчас ждала от него не правды, а принятия её решения. Она просила вернуть ей ту опору, которую сама же и выбила из-под своих ног.       Жордан ещё несколько мгновений смотрел на неё, стараясь запомнить этот момент. Марин стояла возле стола, освещённая мягким утренним светом, падавшим из окна, и выглядела одновременно сильной и невероятно хрупкой. Совсем как в тот вечер, который она так отчаянно просила забыть.       Он направился к двери, потому что прекрасно осознавал насколько скудны его актёрские способности и долго делать вид, что ничего не изменилось, он не сможет. Ему очень хотелось разрушить эту договорённость, которую они только что заключили, и признаться Марин во всём, что мучило его. Заключить её в объятия и целовать, целовать, целовать. Но вместо этого он всё же повернул ручку и вышел в коридор, так и не позволив себе повернуться и увидеть Марин ещё раз. Никогда ещё пропасть между тем, что он делает, и тем, что ему хотелось сделать на самом деле, не была так огромна.       Жордан не знал как справиться с неожиданным чувством потери, накрывшим его с такой силой, словно он только что оставил в том кабинете какую-то очень важную часть себя.