Нескончаемая борьба

      Париж тонул в июльском зное. Воздух накрыл город тяжёлой пеленой – липкой, почти осязаемой, – и даже не двигался.       Находящаяся на одной из оживлённых улиц столицы штаб-квартира партии «Национальное объединение» выглядела как немой свидетель только что случившейся внутри драмы. Пыль, поднятая десятками пар ног и ещё не успевшая осесть, открытые ящики столов, разбросанные по полу документы, оборванные провода – всё это выглядело как место преступления после вражеского набега. И враг действительно был – в полицейской форме с ордером и незримым напоминанием: «Мы можем прийти в любой момент, вы под колпаком».       Последние часы казались сгустком напряжения, а теперь, когда здание штаб-квартиры освободилось от незваных гостей, членов партии накрыли другие чувства. Не страха. Не злости. Беспомощности и несправедливости.       Жордан стоял у окна в своём кабинете. Он не двигался, только пальцы нервно касались подоконника, будто проверяли, осталась ли хоть какая-то стабильность в этом мире. Он несколько часов провёл на ногах, прошёл с полицейскими каждый коридор, каждый кабинет, наблюдал, как открываются и закрываются ящики столов, как небрежно швыряются на стол – а то и на пол – увесистые папки, как отодвигаются в сторону его однопартийцы – не грубо, нет, но так, словно те всего лишь мешающие доступу части интерьера. Один из полицейских с ухмылкой взял со стола Жордана рамку с фотографией Марин и уставился на неё, будто изучал экспонат в музее. Жордан ничего не сказал, просто молча подошёл и бережно – словно возвращал себе самое ценное – забрал рамку из чужих рук. Он не дал врагам ни единого шанса увидеть свою слабость. Он выстоял. Но теперь, когда остался один, чувствовал себя опустошённым. Выпотрошенным, как пиньята после соприкосновений с палками.       Когда он услышал в коридоре приближающиеся шаги, то даже не сомневался, кому они принадлежали – торопливые, уверенные, с той едва уловимой резкостью, которой отличалась Марин.       – Почему ты мне не позвонил? – едва оказавшись на пороге спросила она сдержанно, но голос выдавал недовольство и волнение.       Жордан обернулся, и Марин встретилась с его усталым и бесконечно виноватым взглядом. Но, увидев её – в красно-белом летнем платье, с завившимися от влажности волосами, удерживаемыми находившимися на голове очками, с загорелой кожей – Жордан за последние часы впервые искренне улыбнулся.       – Почему я узнала о случившемся от Мари-Каролин, а не от тебя? – Марин повысила голос, сверкнув глазами, и поспешила закрыть за собой дверь, будто отрезая их от всего остального мира.       Марин всегда напоминала Жордану море: и ровную прозрачную гладь в штиль, когда волны ласкали песок и камни, и безудержную ярость в бурю, когда тёмные волны пенились и ожесточённо набрасывались на берег в попытке смыть всё на своём пути. Сейчас Жордан видел перед собой бурю. И именно поэтому принял решение оставить Марин вдали от всей этой ситуации – ведь её терпение иссякло бы гораздо раньше, чем закончился обыск.       – Не хотел вас тревожить, – мягко отозвался он. – Вы же были в Бретани. Я решил сохранить вам хотя бы день тишины. Без политических войн. Всего лишь один нормальный день.       Уголки её губ дрогнули, словно она хотела усмехнуться, но в последний момент передумала.       Она действительно уехала в Ла Трините-сюр-Мер, чтобы отдохнуть. Но теперь, без отца, семейный дом для Марин был объят тоскливой пустотой. Здесь Марин вела подготовку всех своих предвыборных кампаний, и всегда считала, что это место – и дом, и залив Киберон, и весь город в целом, – дарило ей силы. И вот, кажется, спустя годы решило забрать свои подарки обратно. Даже там Марин чувствовала себя просто неуверенной в себе женщиной, ранимой и хрупкой. Такой же хрупкой, как и её нынешнее положение на политической арене. Поэтому Марин была даже рада вернуться в Париж раньше времени.       – У нас не может быть нормальных дней, Жордан, – возмутилась Марин, нахмурившись, и до скрежета стиснула зубы. – И не может быть никаких тайн. Потому что если между нами образуется трещина, всё рухнет к чёртовой матери. Мы держим партию на своих плечах. И если упадёшь ты, мне тоже не устоять.       Она машинально потянулась за электронной сигаретой. Первый вдох – короткий, терпкий, заполняющий лёгкие знакомым вкусом. Второй – глубже, медленнее, позволяя успокаивающему теплу разлиться по телу и снять напряжение.       – Расскажи мне всё. Без прикрас, – настойчиво попросила она не терпящим возражения тоном. – Я должна чётко понимать, с чем мы имеем дело.       Сколько раз её предавали однопартийцы, не счесть – зубами вгрызались в кормящую их руку, наивно надеясь, что смогут обглодать её до кости, при этом оставшись незамеченными и безнаказанными. И раз уж Марин стойко переносила неприятности, созданные близкими людьми, то с угрозой от тех, на кого ей, по сути, было наплевать, она точно справится.       – Двадцать вооружённых полицейских в сопровождении двух судебных приставов ворвались в штаб-квартиру, как в логово опасных преступников, не потрудившись объяснить, какие именно претензии лежат в основе их визита. И теперь все материалы, касающиеся последних региональных, президентских, парламентских и европейских избирательных кампаний, то есть вся электоральная деятельность партии, вся внутренняя документация, бухгалтерские отчёты и частная переписка членов партии находятся в их руках. – Бледные губы Жордана скривила тень горькой усмешки. – Они обыскали каждый кабинет руководящего состава партии, каждый угол...       – А тебя? – настороженно поинтересовалась Марин.       Она уже раньше сталкивалась с обысками, и прекрасно помнила, как во время одного из них спрятала свой телефон в собственном бюстгальтере – Марин совершенно не прельщала перспектива того, что её личная переписка и фотографии могли стать достоянием общественности. Женщину тогда обыскивать не стали, а вот мужчину вполне могли.       – Ревнуете меня к полицейским? – Жордан, вопреки обстоятельствам, довольно усмехнулся, но Марин выглядела слишком серьёзной, не способной сейчас воспринимать шутки. – Нет, только допросили. Хотя, судя по провокационным вопросам и взглядам, я был уже заведомо виновным. И пусть наша деятельность всегда была в рамках закона, закон давно не на нашей стороне.       – Наивно было полагать, что после моего осуждения месье президент успокоится и усмирит своих цепных псов, надев на них намордники, – со злостью в голосе бросила Марин.       Жордан протянул руку и дотронулся до её плеча – мягко, осторожно.       – Они боятся нас! – с абсолютной уверенностью в своей правоте сказал Жордан. – Мы лидируем в опросах, народ смотрит на нас как на надежду, как на альтернативу существующей власти. Вы для них – символ грядущих перемен. И мы приведём вас к власти, даже если придётся сжечь этот старый порядок дотла.       Марин смотрела на него несколько долгих секунд. Потом медленно положила ладонь на его руку, что всё ещё лежала на её плече.       Взгляд Жордана резко изменился – сейчас в нём была не просто благодарность за всё то, что Марин дала ему в политике, но и искреннее восхищение. Марин вскинула брови, ожидая продолжения его речи или вопроса. Но Жордан молчал и просто смотрел на неё.       – Что? – насторожилась она.       – Вы сегодня особенно красивая, – произнёс он с почти щемящей серьёзностью.       На миг Марин растерялась, почувствовав себя застигнутой врасплох. Она давно отвыкла считать себя красивой. Когда-то раньше, до начала политической карьеры, она легко могла радоваться новому наряду, восхищаться изысканными украшениями, подолгу разглядывать себя в зеркале. Теперь всё это исчезло. Потерялось где-то между нападками прессы, предательствами союзников и бесконечными выступлениями, где главным была не внешность, а сила слова. Она научилась жить под светом прожекторов, но разучилась видеть свет внутри себя.       Быть женщиной в политике – значит, всегда носить броню. А она не сочетается с красотой, или, по крайней мере, не должна. А сейчас слова Жордана прорвались через выстроенные ею защитные стены, и она не знала, как их оттуда вытеснить.       – Это неуместно, Жордан, – осадила его Марин и сделала глубокий вдох, словно подавляя желание сказать что-то ещё.       Жордан предвидел такую реакцию. Он хотел бы пояснить, что её красота не в платье или причёске, но промолчал. Он знал, что она давно вытеснила из жизни всё то, что считала «ненужным», отказывалась от этого, как от слабости. И всё же надеялся, что когда-нибудь она примет его слова. Не как от мужчины или политического соратника, а как от человека, который смотрит на неё не через камеру, не сквозь рейтинги. И ради этого стоило промолчать сейчас.       Марин медленно отвернулась, словно с трудом отлепила себя от пристального взгляда Жордана, и вновь поднесла сигарету к губам, прячась за густым облаком дыма. Прячась от его взгляда, от своей собственной реакции, от той части себя, что хотела бы поверить его словам.       Они молча принялись за уборку, уверенные, что то же самое сейчас происходило и в других кабинетах. Разбросанные по полу бумаги шуршали под пальцами, когда они бережно разглаживали смятые листы и собирали их в аккуратные стопки. Всё постепенно возвращалось на свои места, кроме одного – ощущения безопасности.       – Мы справились! – через несколько часов ободряюще резюмировал Жордан, окинув удовлетворённым взглядом кабинет.       – Пока только с этим днём, – устало отозвалась Марин и, присев на край стола, прикрыла глаза. – Завтра будет новый.       Жордан согласно кивнул, хоть и понимал, что она этого не увидит. А потом – внезапно, не обдумав, не проанализировав свой поступок, как он всегда делал раньше – просто наклонился к Марин и коснулся губами её виска. Нежно, едва-едва. Марин не пошевелилась, не открыла глаза. Только чуть наклонила голову в его сторону, позволяя этому моменту просто быть.       За окном продолжал гудеть Париж, словно напоминая, что борьба не закончена. Но внутри кабинета установилось спокойствие – два человека, две политические фигуры в самый пик бушующего снаружи шторма держали равновесие, опираясь друг на друга. Впереди ждало ещё множество сражений, но их было не сломить ни ордером, ни страхом. Потому что они были вместе, а, значит, неуязвимы.