Омега с аукциона.

      

      Так как наш город один из самых древних, здешняя ферма очень старая и маленькая, рассчитанная на количество населения того времени. У каждой фермы свой диапазон номеров, омегам в нашей дают номер от 1 до 500. Как только омегу продают, номер освобождается и его занимает новая.              Номер 427-1245, 1245 — год рождения, 427 — номер внутри фермы, значит на данный момент ей 15. После 5 лет удачного сокрытия этой девчонки матерью-бетой от государства, ее изъяли и отправили на ферму. Хоть сокрытие омег, что были рождены вне ферм, преследуется законом, мать 427-той не понесла наказания, так как материнский инстинкт — есть материнский инстинкт, с ним ничего нельзя поделать, она просто защищала свою дочь, и не могла пойти против природы, это все понимают.              Вот это мне повезло, конечно, омега рожденная бетой — это та еще проблема. Когда омегу рожает другая омега, то и волчья и человеческая натуры склонны к подчинению альфам, но если мать является бетой, велика вероятность, что человеческая часть будет походить бету. От этого страдает процесс подчинения омеги, занимая гораздо больше времени, сил и достоинства, ведь в таком случае нельзя просто показать свое превосходство над ней и все. Надо, как и с бетой, заслуживать доверие, притираться друг к другу, строить отношения практически на равных.              На равных. Альфе. С омегой. Ну почему я не купил девушку, что была перед этой альбиноской, то была рыженькая, сочная, наверняка чистокровная, без сяких там матерей — бет. Черт меня дернул подождать вариант поинтересней. Дождался, еще и столько денег потратил, теперь с этой девчонкой проблем не оберешься, наверняка ведь попробует ёще раз сбежать. Я даже перепродать её не смогу, ведь она уже не девственница, если только в бордель, но это будут просто копейки, по сравнению с ценой, которую я заплатил.              И зачем я её трахнул. На инстинктивном уровне понятное дело, попытка подчинить. Но я же все-таки верховный альфа, я должен сначала думать, а потом делать, но эта женщина настолько меня выбесила, что я потерял контроль. Сбежала! От меня! Да как она посмела!              

***

      

      Как же голова трещит. Противостояние волчьей и человеческой личностей всегда очень болезненное. Эта сучка пытается заставить меня подчинится ему. Никогда, ни за что. Я родилась на свободе и умру на свободе. Чего бы мне это не стоило, я не стану подстилкой. Не стану!              От моих трепыханий вновь зазвенели цепи. Тварь. На цепь меня посадил. Да как он посмел! Я не домашняя зверушка!              Послышался звук открываемой двери, потом шаги, он встал рядом со мной. Я не отреагировала и продолжила лежать на кровати, свернувшись калачиком и держась за голову, пытаясь хоть чуть-чуть унять головную боль.              — Посмотри на меня. — Пошел в жопу. Хотелось сказать мне, но я ели могла пошевелиться. Каждое движение сопровождалось новой вспышкой боли. — Я сказал. — Тварь схватила меня за корни волос и приподняла с подушки, повернув голову к себе. Я не смогла сдержать писк. — Открой глаза. — Скрепя зубами, я послушалась его, терпеть эти боли уже не было сил. — Значит так, 427-я, я хотел по-хорошему, но ты вынуждаешь меня по-плохому. Если ты не подчинишься мне добровольно, я тебя заставлю. И поверь, я не чураюсь любых методов. Захочу — пущу тебя по кругу своей стаи, а может, и отдам в бордель на перевоспитание. Посмотришь, какая судьба у таких, как ты, которым повезло в разы меньше. Не надейся сбежать, стена охраняется круглосуточно, тебе не перебраться через неё, а если все-таки попытаешься, каждая твоя попытка приведет к очень, очень болезненным последствиям. Ты поняла меня?              — М… з… — У меня хватало сил только на непонятные кряхтения. Гнида, поняв это, наконец отпустила мои бедные волосы. Я опустилась обратно на подушку и, через какое-то время, смогла ответить. — Меня… зовут Эвелин.              Глаза в глаза. Я смотрела на него с нескрываемым непокорством. Несколько секунд казались вечностью, маска невозмутимого спокойствия сменилась яростью. Я уже была готова, что он меня ударит, но тот просто вышел из комнаты, хлопнув дверью.              Пускай. Пускай пустит меня по кругу или отдаст в бордель, мне плевать, пока я жива, я буду бороться. Буду стремиться на свободу, домой. Остальное значения не имеет, сколько бы мне не пришлось пережить. Я не сломалась за 10 лет на этой грёбаной ферме и сейчас не сломаюсь.              Но тогда тебя не трахали во все отверстия, причем ещё и несколько альф — раздалось где-то в сознании. Заткнись! Я все переживу. Всё!              

***

             Черт, а без еды оказалось сложнее, чем мне казалось. Ко мне не сразу пришло осознание того, что происходит, только на второй день. Он решил морить меня голодом! И лишил туалета! Буквально! Уже пять дней моя туша прикована коротенькой цепью к кровати, сначала я терпела, но когда мои испражнения уже сами из меня лезли, мне пришлось делать это прямо на пол! Рядом с кроватью! Это омерзительно. Оно же еще и воняет! Из-за этого запаха я не могу уснуть. Большую часть времени приходится проводить на подоконнике, высунув голову из окна, что бы хоть как-то облегчить эту вонь, но в такой позе не поспишь. Отрубилась я всего один раз, когда организм уже не справлялся и то ненадолго. Неужели ему самому не противно? Этот запах наверняка стоит на весь дом! И он терпит? Просто чтобы меня помучить? … Хотя… Я ведь давненько не слышала в доме шагов. Неужели он живет где-то в другом месте? Вот гнида! А как же бордель? Почему не бордель? Лучше бы был бордель. Это не выносимо. Я ведь и помыться не могу! Голова уже жирная, все тело чешется от грязи.              Моё нытье прервал звук шагов. Неужели? Боже, я даже не думала, что буду так рада! Господи я помоюсь! Помоюсь! Шаги начали перемещаться по первому этажу туда-сюда. А что если он не за мной? Я же могу умереть с голоду! Его это не волнует! Он же заплатил за меня деньги, неужели ему их не жалко? А что если меня отдали за небольшую сумму? Я же не знаю, сколько денег много, а сколько мало. Вдруг я стоила копейки, и ему ничего не стоит просто избавиться от меня?              Эти мысли испугали не на шутку. Но шаги, наконец, послышались поднимающимися по ступенькам. Я облегченно выдохнула. Дверь в мою комнату открылась. Я внезапно поняла, что села край кровати в выжидающей позе. Черт, меня действительно измучили эти 5 дней.              Когда ликан вошел в комнату, я увидела в его руках ведро с водой и швабру. Он, молча, оставил их рядом с кроватью и ушел. Ну, это хоть что-то.              Уборка заняла какое-то время, и я пару раз чуть не проблевалась, но всё-таки закончила. Единственное, я не могла вынести ведро из-за чего запах ничуть не выветривался. Пришлось ждать еще мучительные полчаса, когда Этот придет и отпустит меня. Я немедленно избавилась от зловонного ведра и первым делом пошла попить воды и съесть первое, что попадётся под руку — хлеб. Натаскала себе воду из колодца, чтобы помыться, делала я это прямо холодной водой. Во первых я бы не вынесла бы ждать когда она нагреется, а во вторых я не умею растапливать печь. На ферме нас, конечно, учили тому, как делать какие-то подобные вещи, но практических занятий не было. А с огнем можно и дом сжечь, не хочу знать, что со мной будет после такого, если я сама не сгорю.              Терла я себя до покраснения кожи, чуть ли не половину мыла израсходовала. На волосах оно даже не сразу пенилось, только на третью попытку, настолько жирной была моя голова. Зато когда я вышла из ванной чувствовала себя, будто заново родилась. Такое блаженство, такая свежесть. Правда надеть те лохмотья, в которых меня продали, и в которых я провела всё это время, не смогла, но большое полотенце меня спасло, закутало, чуть ли не все тело, только ноги остались оголенными.              Моё прекрасное настроение испортилось в тот миг когда, выходя из ванной, я увидела сидящего за кухонным столом, Этого. Он пялился на меня с ничего не выражающим лицом, единственное что, этот суровый взгляд пугал до усрачки. На улице уже темно, а свечи в доме не зажжены, так что его светящиеся во тьме глаза, нервировали еще больше. Кстати, я только что заметила его необычный цвет глаз, ближе к зрачку они карие, а дальше переходили в приглушенную бирюзу, под конец радужки, становясь почти черными, я даже отвлеклась, засмотревшись. Никогда не видела подобного. Из задумчивого состояния меня вырвал его голос.              — И что мы будем с тобой делать?       И вновь мне стало так противно, так мерзко от себя. И от него. Это так низко. Ладно, голод, но лишать туалета то зачем? Мог бы хоть ведро оставить. Я так и стояла смущенная и удрученная, с комком в горле. Неосознанно даже вся сжалась.              — Это было предупреждение. Не создавай мне проблем и будем жить в мире. Тебе ясно?              А может попробовать договориться? Если он готов жить со мной в мире, значит он не садист, может он поймет меня?              — Если я верну деньги, вы меня отпустите? — Пару секунд его лицо не менялось, а затем тот нахмурил брови.              — Что?