Sakasama

Хотя климат в Токио и Нью-Йорке довольно схож, всё же в последнем, по словам Бьякуи, снег окончательно растаял совсем недавно — какую-то пару-тройку дней назад. И сейчас, уже в Принстоне, их встречает наконец вышедшее из облаков солнце, мягко поблёскивая чуть блёклыми лучами. Дороги сухие, но Ишигами старший не преминул уверить, что это ненадолго — совсем скоро обещают едва ли не целую неделю проливных дождей. — Если прогноз не соврёт, то придётся вам сидеть дома дольше, чем вы наверняка рассчитывали — Сенку усмехнулся страдальческому тону отца. — Не переживай об этом. Мы в первую очередь приехали за тем, чтобы увидеться с тобой и Ксено, так ведь? — он оборачивается чуть назад с тёплой улыбкой на лице, ожидая хоть какую-то реакцию, но… Ген плетётся на шаг позади своего парня, на каждом зевая во весь рот и в целом чувствуя себя всё той же помятой картошкой. Но теперь хоть на свету — так посмотришь, и проростки скоро пойдут! Несколько запоздало, в его мозг всё же приходит сигнал о поступающей извне информации, и Ген заторможено кивает, нацепив на себя однобокую улыбку — уж на какую способен. — А как же Стэнли? А Лилиан?! — Ну, и с ними тоже, — как бы задумчиво бормочет Сенку, словно сомневаясь в своих словах. Или же так это видит Бьякуя. — Ох, ты их просто пока не знаешь. Вот увидишь, по окончанию вашего уикэнда ты очень быстро соскучишься по ним, — «не уверен», — по простоте душевной хочет ответить Сенку, но благоразумно сдерживает порыв. — Вернее, вы с Геном оба. — А? — слабо подаёт голос упомянутый юноша, только услышав своё имя будто издалека. — Ничего, Ген, просто иди, — тихонько смеётся младший Ишигами, всё-таки беря возлюбленного под надёжную руку. — Сколько нам ещё идти? — Минут десять, не больше. А дома тихо, пусто, но довольно уютно. За почти четыре месяца Бьякуя с Ксено неплохо обжились на новом месте да и, к тому же, ещё в декабре здесь не было доброй половины мебели. И, да, Ксено таки купил персональное кресло, что сейчас одним своим самым обычным видом вызывает ироничную усмешку на губах ученика его обладателя. — Ксено написал, что они со Стэнли придут где-нибудь ближе к пяти. Так что пока отдыхайте как следует, — мужчина распростирает в стороны руки, показывая весь скромный размах комнаты друга, где с сегодняшнего вечера и на предстоящие шесть ночей парни будут еë новыми обитателями. Пока тот самый друг будет вспоминать, какого это — жить под одной крышей со своим партнёром. — Спасибо, пап, — Сенку уже собирается закрыть за отцом дверь, но тот добавляет, что «в холодильнике есть суп, так что ешьте в любое время, не голодайте», и чуть было не утаскивает с собой Гена на кухню, желая показать всё наглядно, но безвольную, тяжело соображающую тушку вовремя тащат обратно. — Думаю, ему сейчас лучше всего просто лечь на кровать и заснуть. Из последних сил Ген кивает с закрытыми глазами. — Ладно, ладно, — заливисто смеëтся Бьякуя, отпуская рукав. — Ох, как же я по вам соскучился… В глазах его ярко отражалась безмерная, безусловная любовь. Сенку всегда знал, что отец искренне любил его, но сейчас это чувство было настолько очевидно и открыто, что внутри тут же поселилась какая-то непривычная неловкость. Одно дело — слышать это по трубке, доносящей до уха голос за тысячи километров, совсем другое — видеть своими глазами на расстоянии вытянутой руки. Что ж, похоже, волей не волей, ему придëтся привыкнуть к новому уровню стариковской любви. Это сложно. До сих пор Сенку едва ли переживал настолько глубокое чувство, как любовь, по отношению к кому-либо кроме Гена. До встречи с ним отец скорее вызывал доверие, уважение и некоторое тепло. Только осознав важность его фигуры в своей жизни, когда шанс его потери был катастрофически высок, Сенку понял: он сильно изменился за эти пять месяцев. Как он и полагал, Ген проваливается в сон, только его голова касается чистой прохладной подушки. — Даже не переоделся, глупый менталист, — беззлобно цокает Сенку, присаживаясь рядом, так, чтобы можно было свободно смотреть на любимое лицо и гладить мягкие волосы. Наверное, будь Ген сейчас бодр, то заладил бы о своих грязных, похожих на солому патлах. А Сенку бы с той же настойчивостью поспорил, со всем энтузиазмом доказывая, что даже если и так, они всё равно остаются мягкими и приятными на ощупь. Несколько раз подобный разговор уже возникал, и вызывало гордость то, как с каждым разом Ген верил ему всё больше, пусть процесс принятия и продвигался со скоростью черепахи. Боясь разбудить своё очаровательно посапывающее чудо, Сенку снимает с него только толстовку, укрывает сверху лёгким пледом и, посидев так ещё минутку, принимается за разбор общего чемодана, на восемьдесят процентов заполненный вещами Гена (а то и на все девяносто). Это занимает едва ли больше двадцати минут. Оглядевшись по сторонам, словно думая, чем ещё можно заняться в этом месте, взгляд так ничего и не цепляет, и Сенку решает, что, чем безрезультатно пытаться заснуть, уж лучше пройтись, поболтать со стариком, почитать, поесть — не важно. Главное — хоть как-то себя занять, пока не настало пять вечера, ну или хотя бы пока не проснулся Ген. На кухне сидит, чуть сгорбившись, Бьякуя и читает какую-то книжку. Окно здесь выходит на не солнечную сторону, отчего в комнате явно слегка мрачновато. Поэтому, хоть до сумерек ещё далеко, Сенку, стоящий в проходе, включает свет. — Что читаешь? — Сенку бесшумно покидает прихожую, подходя к отцу. — Да так, учебник по физике для девятого класса, — улыбается он, поднимая книгу и показывая яркую обложку. — Одолжил у одного из учеников, пока у него каникулы. Сенку угукает, заглядывая в холодильник и думая, что из этого точно должно быть съедобно. — Ген спит? — Ага, задрых сразу, как только лёг, — фыркает Ишигами младший, останавливая свой выбор на какой-то овощной запеканке. — А ты как? Не хочешь тоже?.. — Не, я хочу установить нормальный режим как можно быстрее. Мы и так здесь ненадолго, — он немного грустно улыбается, поняв смысл своих слов. Глаза находят лицо отца, и на нём точь-в-точь та же улыбка. — Да, конечно, — учебник отправляется на подоконник, руки сковываются в замок. — Ты уже обустроился? — Да, правда, справедливее даже будет сказать — обустроил Гена, — Бьякуя смеётся, пока Сенку ставит небольшую порцию в микроволновку. — И зачем он только взял столько шмоток… — Ну, насколько я помню, он впервые заграницей? — Сенку кивает, взглядом выражая недоумённое «и что с того?». — Не знаю, может, он просто хочет, чтобы эта поездка однажды стала особенно ярким воспоминанием? — Хм, наверное, это имеет смысл, — уголки губ снова приподнимаются, и в голове уже возникают сто и один образ любимого болтолога. За разговором с драгоценной компанией время летит намного быстрее. Они говорят о переезде Гена в квартиру Ксено (хотя последний уже вполне считает её гнездом двух зелёных голубков), вспоминают запуск ракеты, созвоны за последний месяц. На часах полпятого, когда позади слышится шорох мягких тапочек. — О, проснулся, — Сенку оборачивается на звук, и видит взлохмаченное, помятое нечто. Но всё такое же очаровательное и любимое. — Ага, я пошёл в душ, — хрипит Асагири, в следующее мгновение закрывая за собой дверь в ванную. — Скоро к нам вернётся уже полноценный человек, — смешок заглушается кружкой с почти допитым чаем. Бьякуя хихикает следом. — Как раз успеет к приходу Ксено и Стэнли. *** — Как я выгляжу? — Ксено вертится перед зеркалом, по ощущениям Стэна, уже без малого вечность. — Великолепно, любовь моя, — терпеливо отвечает он, буравя взглядом изгиб талии, подчёркнутый облегающей, но плотной тканью тёмно-коричневой жилетки. — Ты идеален, — улыбка как по команде трогает лицо, стоит только Ксено повернуться к нему спиной… задницей. Очень красивой, подтянутой, аккуратной задницей. Стэнли каждый раз недоумевал, когда Ксено пел дифирамбы его пятой точке, называя её то самым сочным орехом, то воплощением сладострастного греха. Нет, он верил своему партнёру, но как он мог так говорить, когда его собственная задница была чёртовым совершенством? Но да ладно, это всё лирика. — Никак не могу понять, чего я так переживаю… Ксено не только заново вспоминал, какого это — жить с любовником под одной крышей, но и познавал прелесть интимных разговоров, полных честности и доверия. Вот уж что точно было для него в новинку — так легко признаться в своей неуверенности и глупой нервозности на фоне долгожданной встречи с дорогими его сердцу людьми. — Глупый, — тяжёлые руки обнимают за талию со спины, а голова удобно укладывается в изгибе шеи и плеча. — Ты не виделся с ними больше трёх месяцев, это нормально. Знаешь, — Стэн приподнимает голову так, чтобы видеть отражение обоих в зеркале. — Когда мы с Лил окончательно разъехались, первое время мне было очень одиноко. Я никому не говорил об этом, даже ей, хотя, уверен, она всё и так понимала. Тогда каждая встреча после расставания была очень волнительна. Ну, первое время, по крайней мере. А потом я как-то привык жить в одиночку. — Стэн? — зовёт его Ксено. — Мм? — он выпрямляется во весь рост, но мужчину из объятий не выпускает. — Ты когда-нибудь был в неё влюблён? В его голосе нет и капли ревности, — лишь любопытство, естественное для человека, интересующегося личными аспектами и прошлым своего партнёра. Отдельная волна тепла пробегает по телу от осознания, что его понимают правильно. — Давно, когда мы ещё не уехали из Германии, я как-то раз пригласил её в гости, познакомил со своими родителями. Когда Лил ушла, они сказали мне, что мне бы стоило к ней присмотреться — понятно, в каком смысле, — Ксено фыркает, шуточно закатив глаза. — И, признаться, я всерьёз тогда задумался об этом. Она всегда была такой: яркой, уверенной, целеустремлённой, с потрясающим чувством юмора… Это не могло не привлекать. Но… мне не потребовалось много времени, чтобы окончательно понять: Лилиан навсегда останется для меня старшей сестрой. В конце концов, стоит учитывать и то, что её абсолютный типаж — последние экстраверты со смешными акцентами. Ксено смеётся, позабавленный характеристикой, так идеально подходящей Бьякуе, и Стэнли подхватывает его смех, наконец, отлепляясь от желанного тела. — Мы так опоздаем — поехали уже. Господь всемогущий, каждый раз, слыша этот возмутительно идеальный, сексуальный голос, подёрнутый лёгкой, низкой хрипотцой, колени так и подкашиваются, под корень обрывая связь с сознанием и превращая всё оставшееся тело в одну похотливую лужу. Хочется то ли встать раком, услужливо подставляя зад и чувствуя над ухом загнанное дыхание, то ли сверху насадить паршивца на свой член, наслаждаясь глубокими бархатными стонами, срывающимися с элегантных, обрамлённых приторной помадой губ… Кхм. Кажется, он немного отвлёкся. Ах, да. Они едут к Бьякуе и мальчишкам. — Да-да, поехали. Хоть Принстон и не отличается значительной площадью, мужчины заказывают такси. Даже по сравнению с Нью-Йорком, оно здесь весьма недорогое, да и можно же себе хоть иногда позволить, ну? Дорога должна занять шесть-семь минут, и этого времени вполне хватает на то, чтобы успокоить свои шалящие нервы… вернее, должно бы хватить. Но вместо этого шалить начинает кое-что другое. Вернее, кое-кто другой. — Ксено, — шепчет, касаясь чувствительной мочки, его персональный дьявол. — Помнишь тот вечер, когда мы ехали вдвоём на такси? Конец января, морозные десять градусов, это был один из самых снежных дней в этом году. Но даже лютый холод не смог ослабить огонь нашей страсти. В несколько другой ситуации оба с вероятностью как минимум в 99 процентов загоготали бы от того, как нелепо прозвучали последние слова. Ксено бы сказал, что здесь и не пахнет элегантностью, а только дешëвой пошлятиной. И Стэнли бы согласился, смеясь ещё громче. Но сейчас… Возможно, дело в похожей обстановке, или в том, как шикарно и гармонично они выглядят в идеально сидящих костюмах, или в пьянящем аромате парфюма Стэна, — так или иначе, в голову стремительно ударяет волна возбуждения. Чёрт, зря Ксено начинает вспоминать тот вечер. Ох, зря. — Конечно, помню, — губы кривятся в коварной ухмылке, а голос льётся, точно согретое в горячих руках масло по эрогенным зонам. — Хотел бы повторить? — Что именно? — крепкая ладонь удобно приземляется на острую коленку, слабо ощупывая её. — Ну, скажем, вечер за парочкой кружек пива, несдержанные поцелуи в машине и долгий, крышесносный секс? От одних воспоминаний по телу пробегает сладостная дрожь, уходящая прямиком в пах. Стэнли сильнее сжимает колено. — Да, — шепчет в самое ухо, опаляя горячим дыханием. — И кто же нас остановит? — Ксено чуть поворачивает голову, встречаясь взглядом с ледяными глазами. — Подожди, ты имеешь в виду… ты хочешь сейчас?.. — Нет, — хихикает он, и Стэнли чувствует ощутимое облегчение от того, как в один момент разбавилось томное напряжение. — Наши планы всё ещё в силе. Признаться, я соскучился по своему ученику больше, чем я того ожидал. — А по Гену? — По Гену я точно знал, что буду скучать. Когда они оказываются напротив входной двери в арендуемую Ксено на пару с Бьякуей квартиру, напряжение полностью спадает, хотя флёр остаточного возбуждения всё ещё, невидимый, летает между ними, не раздразнивая, но держа их пикантную динамику в этаком тонусе. — Здорова, Сенку, — Ксено хлопает рукой по плечу своего широко улыбающегося ученика. — Привет, Ксено, — взгляд останавливается на мужчине чуть позади. — Э, мистер Снайдер? — Прошу, просто Стэнли, — фыркает он, протягивая руку для пожатия. Изнутри квартиры слышится голос Бьякуи, «ругающегося» на Сенку за то, что он не пускает внутрь гостей, ну что за манеры! — Ха-ха, нам некуда торопиться, — уверяет старшего Ишигами Ксено, тем не менее, протискиваясь между Сенку и дверным косяком, вызывая тем самым цокание последнего и позабавленные смешки своего спутника. — А где ещё один- — Ксено! — Ген натурально подпрыгивает на месте, только увидев того, кто сделал для него так много. Он подбегает к мужчине и с размаху кидается в его объятия, улыбаясь донельзя счастливо и заражая этой лучезарной, ничем не помутнённой улыбкой самого Ксено. — Вот, учись, малявка, как нужно встречать гостей, — обращается Уингфилд к Сенку снисходительным тоном, но на сей бестолковый выпад тот реагирует лишь дерзкой, гордой улыбкой, так и говорящей «чёрта с два». — А вы — Стэнли Снайдер, верно? — Ген покидает объятие, теперь с любопытством разглядывая второго мужчину. Да, в жизни он кажется ещё выше и крепче, чем в объективе камеры. — Стэнли, — точно так же он поправляет парня, протягивает руку. С этого момента все дружно решают перейти на английский язык. Хотя Гену моментами немного сложновато, он быстро подстраивается, улавливая общую суть разговора. Но только до тех моментов, когда тема плавно утекает в русло науки… — Так, ребятки, пожалуй, я схожу пока, что-нибудь приготовлю, — отшучиваясь, Ген покидает комнату, на неполную неделю принадлежащую им с Сенку. Вся компания удобно разместилась в не таком уж большом помещении: кто на диване, кто на кровати, а кто на любимом, роскошном (хотя, по мнению Сенку, скорее уж вычурном) кресле. Не прошло и часа, как это сборище интеллектуалов обозначило главной темой на ближайшее время ракетостроение и какие-то прочие штуки, связанные с физикой. Или химией? Или ещё с какой другой наукой? Ген не понял. Так проходит ещё около часа, за который Ген успевает приготовить целый поднос бургеров из всего, что нашлось в холодильнике. Снова оказавшись в полном составе в одном помещении, Бьякуе приходится буквально оторвать Ксено и Сенку, не заметивших, как и когда только вернулись к родному языку, друг от друга, предложив сменить тему. Асагири благодарно улыбается своему спасителю, краем глаза замечая схожее выражение на лице Стэнли. — Может, расскажете, как прошли ваши новогодние каникулы? — обращается Бьякуя к младшим. — Кажется, мы говорили только о последнем месяце, а тогда, зимой, как-то и некогда было… — Ага, — в улыбке чувствуется лёгкая нотка печали, но и та испаряется со скоростью света, когда Сенку принимается вслух вспоминать все события и моменты, наполненные счастьем и глупой детской радостью. Сначала Рождество (обоим стоит некоторых усилий не покраснеть от одного упоминания вручения подарков, хотя, конечно же, они не говорят о том самом предмете, впоследствии ставшем гвоздём их увлекательной программы), потом встречи с друзьями в баре, в доме Рюсуя и Укё, позорный выход Сенку на каток под аккомпанемент заливистого смеха Гена, поход в театр… Ещё никогда его каникулы не были настолько насыщенными — даже в детстве, когда маленькая голова пока не была обременена килотонной информации. Бывало, в его нежные дошкольные годы, старик ещё пытался вытащить своё чадо в социум, а порой и приучить к спорту, но и то, и другое выходило с натяжкой. Сенку всегда был немного сам в себе, считая лучшей компанией, соответственно, себя же. Хотя, всё же, спорт продолжил существовать в его жизни, пусть и в очень дозированном количестве (чему Бьякуя радовался куда больше своего сына). Только с появлением в его жизни Гена Сенку начал получать искреннее удовольствие и от физических нагрузок, и от встреч с друзьями вне университета. Временные рамки плавно сдвигаются вперёд; и вот они вспоминают четырнадцатое февраля. — Ну, мы не сказать, чтобы отмечали его, — говорит Ген, заливаясь мягким румянцем. Ха, Сенку бы поспорил! — Просто поели в ресторане, ну и… и всё, в общем-то. Ага, а потом, вернувшись домой, Сенку попросил Гена быть сверху. В качестве подарка, так сказать. — Просто как свидание, ничего особенного. … и был ошеломлён обрушившимся на него удовольствием, заявив, что отныне он хочет быть в обеих позициях. Ген абсолютно не возражал. — Прямо как Стэн с Ксено, — улыбается Бьякуя. — Ради меня они даже пожертвовали возможностью посетить концерт вдвоём в романтической обстановке. — Это было тринадцатое февраля, старик, — поправляет Ксено. «Четырнадцатого мы виделись только на перекусе в столовой, длящемся пять минут», — хочет он добавить, но быстро спохватывается, прикусив язык, а не то ещё начнётся разговор из разряда «да как можно быть такими неромантичными?!», нафиг оно надо? — Не важно, — ворчат в ответ. Но тут же откидываются на спинку дивана, погрузившись в воспоминания о том дне с глупой улыбкой на лице. — А вообще здорово было, да? А как мы добирались до ресторана? — хихикает он, разглядывая скромную люстру на потолке, представляя на её месте прожектора, что освещали зал лучами ярко-голубого света. — О, это я никогда не забуду, — кряхтит Ксено, закатывая глаза. — Твой папаша один из самых упёртых людей, что я знаю, Сенку. Сенку не сомневался. — Да ладно тебе: пришли, отогрелись, а обратно уже вызвали такси… Ха, а помнишь, как ты затупил с ценами на такси? Бьякуя принимается подробно описывать тот диалог, а Ксено молчит, потому что… Блять, он снова вспоминает тот вечер. Конец января, морозные десять градусов… Он находит взглядом лицо Стэна и по одной пробивающейся ехидной улыбке понимает: в эти самые секунды он не один проматывает в памяти то, что после сегодняшней поездки так отчаянно хочется повторить. *** 28 января, Нью-Йоркский Пенсильванский вокзал — Сука, тварь ёбаная, мерзота… На светлом, мутно-сером небе не видно ни звёзд, ни луны — только бесконечное пятнистое полотно из снежинок. Непривычный холод усугубляется лёгким, но таким ощутимым ветром, покалывающим щёки и нос. Станция постепенно пустеет, редкие провожающие люди уходят кто куда: кто домой, кто на работу, кто бесцельно бродить по ночному городу… Пока на всём перроне не остаются лишь две души. И было тихо, пока один из них не начал орать благим матом. Второй же стоит по стойке смирно, спокойно прикуривая сигарету и провожая взглядом едва виднеющийся хвост уходящего поезда. Последнего. — Ну что за нахуй?! Что-что? Пить меньше надо! Весёлые попойки с любимым человеком — это, конечно, хорошо, но, твою ж налево, когда Ксено начнёт делать выводы? Так, а почему это только Ксено виноват? Кажется, пришло время доебаться до коего-кого… — Ну, что, давай решать, что делать будем. Спокойствие своего ненаглядного порой просто, блять, поражало Ксено. Это даже слегка отрезвляет его. Совсем чуть-чуть. — Как, что? Надо как-то вернуться. Ничего не ответив, Стэнли бросает сигарету, затушив её ботинком, и достаёт из кармана куртки телефон, принимаясь искать все возможные виды пригородного транспорта, работающего так поздно. — Есть последний автобус до Принстона, но он отправляется уже через пять минут и с другого вокзала. Четыреждыблядь! Завтра у обоих работа, которую пропускать не только нельзя, но и не хочется от слова совсем. «Так, думай, Ксено, думай» Поезда начинают ехать примерно с шести утра, так что на первом рейсе можно было бы успеть к началу занятий — даже торопиться по приезду не придётся. Бинго! Вот только… мысль пошла дальше, а жаль, — Ксено уж обрадовался. Им придётся ждать его не меньше пяти часов. И всё бы ничего, но на улице лютый мороз, усиливающийся ветер и непрекращающийся снегопад, а вишенкой на этом ублюдском торте гордо значится масса из двух пьяных, уязвимых тел. Ну, вернее, слабое и уязвимое оно только у Ксено, ну да какая разница — Снайдер тоже изрядно подвыпил, понятно? Так что всё хуйня, пошли дальше. (до его повреждённого спиртом разума категорически не доходит мысль о том, что ждать можно не только на улице) Как ещё можно добраться? Такси? Ха-ха, это будет стоить как полторы его почки, Ксено уверен! К тому же, в его кошельке осталась одна одинокая десятидолларовая купюра. Он уже хотел было полезть к Стэнли за содержимым его карманов, однако… Загоняясь в бесконечных кругах собственных опасений и непрекращающихся проклятий в пьяном мозгу, Ксено не замечает, как Стэн зачем-то продолжает что-то искать в телефоне. — Что т- Он не успевает договорить — Стэнли хватает его за локоть, таща в сторону выхода из вокзала. Ксено не сопротивляется — сейчас всё его существо занято осмыслением произошедшего поворота событий. Только у самых дверей, ведущих в город, он тормозит прущего как танк мужчину. — Объясни, что, блять, происходит? — Мы едем в отель, такси будет через две минуты. Сначала был ступор. Блаженная пустота, вакуум. Потом возникло перекати-поле, мерно пролетая по чертогам его разума. Первые мысли, толкаясь и путаясь между собой, ворвались одной все сносящей волной (хотя было бы что сносить): от банальных «что» и «почему» до отчаянных попыток ответить на эти же вопросы. Да уж, в не самом трезвом состоянии думать не так-то просто… И, наконец, приходит оно: абсолютное, чертовски сильное, срывающее под самый фундамент башню восхищение. Пока Ксено думал, что делать, его мужчина просто взял всё в свои руки и за считанные секунды решил вопрос. Как элегантно! — Стэн, ты знаешь, что ты невзъебенно хорош? — О, да, — хмыкает мужчина, со спины подходя вплотную к любовнику, чтобы крепко укрыть его в коконе сильных рук. Но не проходит и минуты, как Ксено выворачивается в объятии, но не уходя от него, так, чтобы оказаться лицом к лицу. Взглядом ко взгляду, губами к губам. Пожалуй, это один из самых шикарных поцелуев за все его тридцать с малым лет. С морозным ветром ярко, до мурашек по спине контрастирует чертовски горячий рот. Их языки сплетаются в бешеном танце, движения рук лишены упорядоченности, отчаянно хватаясь за всë, что только попадëтся. Зарывшись одной в платиновую шевелюру, Ксено решает остановиться здесь — другой же сжимает плечо так сильно, будто пытается прощупать все его мышцы за плотной тканью куртки. Собственного затылка касаются прохладные пальцы, слегка грубо оттягивая короткие волосы, отчего тело становится совсем уж слабым: колени подгибаются, и Стэнли буквально ловит собравшуюся было упасть тушку. — Держись, — улыбается он не то насмешливо, не то… да хрен знает — Ксено необходимо, как воздух, снова впиться в идеальные губы. И на этот раз он перехватывает инициативу, наседая с непонятно откуда взявшейся силой. Как же хочется его сдвинуть с этого чёртового места, но Стэнли непоколебим — стоит себе, точно стена, построенная сотни лет назад и выдержавшая не один десяток войн. Это бесит и заводит одновременно. Его хочется сломить. Ему хочется отдаться. Блять. Резко в глаза ударяет свет фар. Ну, хоть не начали сигналить, и на том спасибо. Когда они садятся в машину, Ксено не спрашивает абсолютно ничего: ни сколько они должны заплатить, ни сколько займёт дорога, ни куда они едут. Он знает: контроль над ситуацией в надёжных руках Стэна. Поэтому, только его пятая точка касается мягкого сидения, ему не остаётся ничего, кроме того, чтобы снова кинуться в омут с головой. Снайдер, не отстраняясь от желанных губ ни на миллисекунду, протягивает таксисту несколько купюр, из которых едва ли не половина в итоге составляет чаевые. Проворные пальцы Ксено быстро расстёгивают чужую куртку, снимают шарф, тянутся к паху. Хорошо, что алкоголь ещё не выветрился до конца — в противном случае он бы ужаснулся тем, что мало того, что он сидит не пристегнувшись, так ещё и вертится ужом. Краешек протрезвевшего сознания направляет глаза в сторону таксиста, надеясь увидеть там человека в состоянии полностью противоположном своему. Фух, можно выдохнуть. И продолжать. Правая рука пробирается под рубашку. Господь всемогущий, Уингфилд готов поклясться, что этот железный пресс едва не обжёг его ладонь. Разница температур заставляет Стэнли прошипеть в губы засранцу, полезшему холодными руками к чувствительной коже живота. Ну, ничего, он его ещё проучит, а пока в отместку он ощутимо кусает чужой язык. — Ауч! — Ксено хмурится, испепеляя взглядом засранца, посмевшего распустить свои зубы. Стэнли в ответ смотрит свысока, точно гордая хищная птица, повергнувшая свою жертву к своим ногам, и глядит на неё, облизывается, зрачки её расширяются — она понимает: её ждёт самый вкусный ужин. Звуки возобновившихся поцелуев стоят в ушах, и, нет, Ксено не жалко мужчину, смиренно водящего машину, ему искренне, глубоко плевать. Возбуждение охватывает всё тело, разжижает мозги, давит на ширинку. Мать твою, да когда они уже приедут?! Стэнли выбрал отель на окраине Куинса, чтобы по пути быстренько поебаться прямо в такси?.. — Приехали, — констатирует водитель, и облегчение в его голосе просто невозможно не услышать. Ладно, немного, совсем чуть-чуть, с атом гелия, Ксено жаль его. Чего явно не сказать о Стэнли, за считанные секунды обежавшем машину («когда он выйти вообще успел?» — мелькает в тяжёлой голове), открывшем дверцу со стороны Ксено и вытащившем того наружу буквально за грудки. Таксист не улыбается на прощание и даже не просит нормально закрыть дверь, двигаясь с места ровно в тот момент, когда Уингфилд покидает салон. — Я хочу тебя, — мычит Стэн, яростно сжимая упругую задницу. — Я тоже, — выдыхает он, с трудом держась на ногах. — Пошли быстрее, я замёрз как псина. Его руку сжимает горячая ладонь, и они бегут на ресепшн. Дыхание сбивается, грозясь с очередным вдохом выпустить лёгкие. Сердце стучит бешено. — Здравствуйте. Будьте добры, один номер на двоих… Да, на одну ночь… Да, устроит… Ксено не может вспомнить, видел ли он когда-нибудь своего партнёра в таком беспорядке. Где бы он его ни видел — в университете, на прогулке в парке, в кафе, дома — Снайдер всегда был одет с иголочки, идеально выглажен и в целом представлял собой воплощение элегантности. Сейчас же сбоку от него стоит взъерошенный, потрёпанный мужчина с беспокойно горящим взглядом. Уингфилд считает это новой, доселе невиданной гранью элегантности. Дикой, необузданной, манящей и интригующей до нервных сглатываний и болезненного стояка в штанах. Ждать, пока администратор доведёт и покажет им их комнату, при этом не впиваясь друг в друга, просто, блять, невыносимо. Рано или поздно, но ожиданию всегда приходит конец. — Теперь нам ничто не помешает, — рычит Ксено, натурально присасываясь к обкусанным, красным губам. Но Стэнли отталкивает его, принимаясь скидывать всю лишнюю одежду на пол: куртку, за ней пиджак, рубашку… А Ксено не может отлепить взгляд от его губ, думая: «Чёрт возьми, они могут быть ещё ярче. О, как прекрасно тогда они будут смотреться на моём члене…» — Стоп! — мускулистые руки смирно останавливаются на ширинке, так и не успев её расстегнуть. Крепкая грудь нервно вздымается, пульс зашкаливает от властно прозвучавшей команды и удивительной красоты бездонных тёмно-карих глаз. — Сядь на кровать, — он слушается. — Смотри на меня, — ни слова наперекор. Ледяные радужки блестят, искрятся в мягком свете ламп. Ксено отходит на два шага назад, но ответного взгляда не отводит ни на миг. С пола поднимает небольшую сумку, брошенную Стэном, открывает и жертвует двумя секундами зрительного контакта, чтобы найти нужный предмет. Есть. Томной, но уверенной походкой он возвращается к терпеливо ждущему его Аполлону. Уж что-что, а ждать Снайдер умеет. — Приоткрой рот. Умница. Верхней губы касается гладкая текстура глянцевой помады сочно-красного оттенка. — Да… Прекрасно, — шепчет Ксено сам себе, придерживая второй рукой подбородок. Он знает: накрась Стэнли сам свои губы, это вышло бы куда эстетичнее, но сейчас ему плевать на пресловутую симметрию и ровный тон — один факт того, что это его работа, его руками написана эта греховная картина, чрезвычайно удовлетворял эго. Он откладывает помаду на прикроватный столик и, вернувшись на прежнее место, облизывает взглядом совершенное тело, волосы, лицо, останавливаясь на ярких губах. А, в прочем, не так уж плохо вышло! Ещё шаг навстречу. — А теперь встань на колени и расстегни мои брюки. Стэнли действует в темпе прозвучавших слов — медленно, растягивая каждое движение руки, как Ксено, обманчиво сладко интонируя на каждом слоге. И теперь он закипает изнутри, боясь, как бы он не пожалел, что выбрал именно этот путь — приправленный густой, тяжёлой томностью. Хочется просто схватить его за подбородок и резко насадить прекрасные губы на член, трахая, трахая и трахая… Но так же сильно он хочет насладиться моментом. И, раз они здесь, — это потрясающая возможность сделать всё так горячо и красиво, словно они находятся в каком-то фильме. Наконец-то Стэнли покончил с этим блядским ремнём и ширинкой. — Молодец. Теперь трусы, — и снова его приказ выполняют беспрекословно. — Оближи его. Губы размыкаются словно в замедленной съёмке, лицо приближается вплотную к лобку, и от самого основания до дрожи приятный шершавый язык ведёт влажную дорожку к головке. Не останавливаясь на ней, плавно он продолжает свой путь с другой стороны. Снова оказавшись у основания, Стэнли спускается чуть ниже, поднимает глаза неожиданно и резко, посылая мурашки по всему телу таким холодным, но таким горячим взглядом, и одним бесконечно длинным движением лижет от яичек до уретры. — Ах, — шепчет на выдохе Ксено. — Ты можешь использовать руки. То ли его проигнорировали, то ли решили пока обходиться без них, — так или иначе, Снайдер отстраняется на секунду, чтобы в следующую, закрыв глаза (к огромному сожалению Ксено), мягкими губами целиком обхватить головку. Однажды Ксено точно пожмёт себе руку за, он не побоится этого слова, гениальную идею накрасить губы своему любовнику перед минетом, ибо… Что ж, стоит ли говорить о том, что то, что он сейчас видит — грёбаное произведение искусства? Ксено бы сказал, что точно стоит — пусть другие завидуют. Алые губы плотно сжимаются вокруг ствола, пока проворный язык короткими, но плотными мазками проводит по уздечке. — Ты прекрасен, — снова шепчет он, зарываясь в серебристые, так похожие на звёздный свет, волосы. — Тебе нравится мой член? Мужчина с тихим чвоком выпускает горячую плоть. — Да, — правая рука крепко обхватывает головку, тут же начиная её неторопливо надрачивать. — У тебя самый красивый член из всех, что я видел. — Ты видел много членов? — бессовестно усмехается Ксено, смеряя его гордым взглядом. — Я служил в армии — конечно, я видел много членов. — Хорошо, тогда поставлю вопрос немного по-другому: много ли ты видел стоячих членов? — Достаточно, чтобы судить, — выгибает одну бровь Стэнли и улыбается так дьявольски соблазнительно, что заставляет бедные коленки Уингфилда снова подкоситься. Но он стоически выдерживает продлившуюся на кратчайший миг слабость. — Хм, я склонен верить тебе, милый, — Ксено перенимает его улыбку, хоть и сомневается, что она выходит такой же сбивающей с ног, как у Стэнли. — Продолжай. Рука любовника перемещается на его бедро, и бархатные губы вновь касаются чувствительной кожицы, невесомым поцелуем порождая рой глупых бабочек в животе. Дрожащими руками Ксено расстёгивает две верхние пуговицы на рубашке, потому что, сука, просто невозможно свободно дышать, смотря на эти кровавые уста, чувствуя их. И, как оказывается, чертовски вовремя: за какие-то жалкие две секунды его член полностью погружают в плен рта. — Блять! — пальцы оттягивают волосы у самых корней, отчего Стэнли низко мычит, вибрации от его голоса приятно проходятся по члену, посылая импульс возбуждения в низ живота, и Ксено затяжно стонет в ответ, что эквивалентно сигналу к более активным действиям. По крайней мере, так думает Снайдер (и нисколько не ошибается). Время перестаёт существовать. Есть только маленькое пространство, где место остаётся только ему. Есть трепет, переполняющая через край страсть. Нежность даже не думает конфликтовать с грубостью, срастаясь с ней, как корни деревьев. — Да, да, идеально, — стонет Ксено всё громче. Темп толчков отчаянно нарастает; мир переворачивается с ног на голову. Член пульсирует так, будто сердце волшебным образом переместилось вниз, став частью половой системы. — Я сейчас кончу, — голос срывается, глаза закатываются от удушающего удовольствия. Рука, оттягивающая платиновые волосы, начинается двигаться в обратном направлении, утягивая на себя, углубляя тем самым толчки настолько, что каждый раз губы касаются лобка, размазывая по нему красный глянец помады. Они сжимают всё сильнее, сильнее… — Чёрт, сейчас, се- Слово зависает в воздухе, а потом бесследно теряется в рычащей кульминации. По всему телу проходит мощнейший разряд, бесконечные секунды глаза ослеплены вспышкой ярко-белого света. Определённо: это был фантастический минет, лучший в его жизни. Ксено отпускает волосы Стэнли, и только сейчас он начинает чувствовать лёгкую боль от напряжения в пальцах. Снайдер садится на кровать и, наконец, открывает свои глаза, вперившись ими в оголившиеся ключицы. — Это было… Вау! Ксено, ты потря- Стэнли не успевает договорить — его прерывает какой-то нервный смех. Эм, что?.. Брови непонимающе хмурятся. — Бля, ха-ха, — он смеётся всё громче. — Да какого хрена?!.. А. Взгляд опускается ниже — туда, куда смотрит сам Ксено. — Пха-ха, — что ж, картина и правда уморительна — Стэнли разражается в гогочущем смехе. Добрая половина лобка украшена красными разводами, жирно блестящими в свете лампы. — Прости, Стэн, это было волшебно! — улыбаясь во все тридцать два, он подходит ближе, встаёт перед ним на колени и, протянув руку, проводит по влажной нижней губе большим пальцем. — Но теперь, думаю, нам обоим стоит принять душ. А потом… — Потом?.. — Стэнли перехватывает его кисть, целуя выступая костяшки. Его глаза озорно блестят — он уже знает ответ. — Продолжим. Я хочу, чтобы ты взял меня. — Как скажешь, любимый. Момент наполнился интимной тишиной и витающей в воздухе нежностью. А ведь так подумать… Ксено же никому, никогда не говорил о том самом чувстве напрямую. Может, сейчас?.. — Ну всё, встаём — завтра понедельник, хотелось бы ещё поспать перед работой. Ну вот, момент упущен, досадует Ксено, тяжело поднимаясь с колен. Как вдруг, всё переворачивается с ног на голову, и на этот раз в прямом смысле. — А-а-а, что ты делаешь?! — верещит он, барахтаясь на широком плече и стуча кулаками по каменной спине скорее от неожиданности, чем от возмущения. — Несу тебя в ванную. Ты больно медленный, — как ни в чём не бывало, Снайдер уверенной походкой идёт прямиков в ванную комнату. — У меня только что был один из сильнейших оргазмов в моей жизни, идиот! — Не отрицаю — я всего лишь констатирую факт, — хмыкает он, включая свет. — Вот ведь, сукин сын, — Ксено радуется, что в этом положении его ненаглядный не может видеть его безобразно довольное выражение лица. — Только попробуй сказать, что тебе это не нравится, — Снайдер возвращает мужчину в нормальное, человеческое положение. — Не отрицаю, — улыбается он нахально, смотря прямо в глаза. Но чуть ниже взгляд чертовски манят губы, измазанные в вышедшей за контур помаде. Хочется провести по ним языком, приводя их вид в ещё больший беспорядок. Стэнли урчит, точно большой кот, приглашающе распахивая губы. Ксено с удовольствием принимает приглашение, погружаясь в поцелуй. *** В комнате работает одна небольшая лампа на столике рядом с кроватью, даря приглушённый, чарующий свет. Со слегка прохладным душем алкоголь почти весь выветрился, и сейчас Уингфилд чувствует небывалую лёгкость во всём теле. Сильные, с грубой кожей на подушечках, но такие нежные руки ласкают грудь, рёбра, живот, ноги — всё, до чего дотянутся. — У тебя безумно приятная кожа, — шепчет Стэнли в сладкие губы. — Не могу оторваться от неё. — Не отрывайся, — улыбается Ксено, прощупывая мышцы в этих божественных руках. — Только давай уже к делу — твои поглаживания ему не помешают. Стэнли фыркает, но слушается, выпрямляясь и вслепую находя маленький пакетик со смазкой (спасибо его привычке всегда тащить их вместе с презервативами во внутреннем кармане сумки). Ксено же медленно, грациозно разводит ноги шире, наслаждаясь хищным взглядом напротив. — Умница, — хвалит его Снайдер и нехотя убирает руку с чужого колена, но только для того, чтобы устроиться удобнее между стройных, крепких ног и раскрыть упаковку. На вход капает прохладная, скользкая жидкость. Ксено глубоко, расслабленно дышит, когда пальцы размазывают её по колечку мышц, лаская и, вместе с тем, согревая чувствительную кожу. — Я могу?.. — Да, давай уже, — бёдра призывно приподнимаются, в довесок к словам подстёгивая на столь долгожданную манипуляцию. Один палец погружается внутрь, и он почти не сжимается, лишь туго обхватывая мышцами чужую плоть. Почти сразу Стэнли добавляет второй, Ксено мгновенно отвечает подающимися навстречу бёдрами, блаженно выдохнув. — Даже не верится, что у тебя два года не было секса. — Мы с тобой уже месяц трахаемся, — с несколько вопросительной интонацией произносит Ксено, явно не улавливая логику в словах любовника. — Да, но сколько раз ты принимал меня? — Стэнли терпеливо ждёт ответа, не переставая двигаться в податливой дырке. «Хм, надо подумать…» — Четыре? Может, пять раз? — не то, чтобы он считал… — Не так уж и много, в сравнении с двумя годами воздержания. И не смотрите так на них! Думаете, что же это за отношения такие, если за месяц у них было так мало секса? Во-первых, Ксено брал Стэна плюс-минус столько же раз. Во-вторых, они оба профессора чёртового Принстонского университета, скажите, когда им трахаться аки кролики? Вот жили бы они хотя бы под одной крышей… Таааак-так-так. Нет, Ксено не будет думать об этом сейчас, в такой момент. Когда внутрь осторожно погружается третий палец. — Ты завис. — Я думаю о секс-игрушках, — бессовестно врёт Ксено, но ложь удаётся на славу: на его лицо уставляется пара крайне заинтересованных глаз. — Как часто ты ими пользуешься? — Пользовался, — поправляет он, выделяя последний слог. — Не так уж и часто — может, пару раз в месяц, да и смотря какими. Лицо Стэнли всё освещается блядской улыбочкой. — Ты ведь расскажешь мне о них? — Конечно, но сейчас, попрошу, не отвлекайся от работы. Из уст вырывается глухой хрипловатый смешок, и, твою мать. Какого хрена даже какой-то бессмысленный, глупый смех у него настолько сексуален? Ксено пропал — полностью, без единого шанса на возвращение к своей одинокой, самодостаточной жизни. И не то, чтобы он против… Очень даже за. Из потока захвативших мыслей вырывает яркая вспышка удовольствия — Стэнли надавливает точно на простату, и, едва уловив слухом короткий стон, начинает активнее, быстрее толкаться в идеальном угле. — Да, да, чёрт, как хорошо, — он буквально заставляет себя держать глаза открытыми — такое зрелище нельзя пропускать: его пожирают изголодавшимся взглядом, а на руке, пальцы которой всё сильнее вдалбливаются в его задницу, напряжены мышцы, создавая завораживающий рельеф. Член стремительно крепнет, из розовой головки медленно стекает тонкая струйка предэякулята. Вторая рука тянется к нему, размазывая по стволу полупрозрачную жидкость. — Как ты? — сердце охватывает трепетом от того, как заботливо звучат слова дорого человека. Ксено чувствует себя влюблённым старшеклассником. — Более, чем хорошо, — губы подрагивают в улыбке. — Думаю, я готов. Стэнли кивает, вынимая пальцы, и чуть отползает, чтобы найти квадратик с защитой, но Ксено следует за ним, садится на колени и выхватывает из только попавшего в руки партнёра презерватив, чтобы надеть его самому. Нужно же хоть что-то сделать сегодня самостоятельно? Хм… Пожалуй, Уингфилд может ещё кое-что. — Ложись, — просит он Стэнли, вернувшись к тому же тону, в каком отдавал приказы в начале их сеанса сексуальных утех. — Мм, мне нравится, когда ты сверху, — низко мурлычет Снайдер, пока через его бёдра захватывающе грациозно перекидывают ногу. — Так открывается воистину восхитительный вид. — Могу сказать то же самое, — язык медленно облизывает губы, когда взгляд падает на идеальный торс и крепкую, мясистую грудь. Руки так и чешутся облапать всё представшее ему великолепие, но, для начала, нужно хотя бы устроиться и найти нужный угол. — Держи руки при себе, — звучит ещё один приказ. Ксено заводит руку за спину, обхватывает ближе к основанию крупный член с множеством выступающих вен и прижимает его к расщелине, поступательными движениями прокатываясь по чувствительной плоти. Желанное трение заставляет Стэнли резко зашипеть через зубы, бёдра автоматически подаются вверх, и всё тело переполняет жажда наполнить, наконец, пустоту в горячем, тесном проходе. Хочется схватить его за задницу и насадить со всей дури, заставляя уязвимое тело упасть в свои объятия, сцеловывать его отчаянные, на грани с болезненными, стоны. Но Снайдер умеет выполнять приказы. — Ксено, — …но и это не значит, что он не может просить. — Пожалуйста… — Что? Что пожалуйста? — злорадно, с очевидной издёвкой улыбается он, сверкая властным взглядом. — Чего ты хочешь? Член сильнее прижимают ко входу, наглейшим образом дразня более долгими остановками там, где головка точно касается гладкого кольца мышц. Пульс скачет, как сумасшедший. Боги, это невыносимо, ему, как воздух, необходимо отыметь эту прекрасную, но до ужаса вредную задницу. — Хочу войти в тебя. Ксено задирает голову и хмыкает так победоносно, будто бы собственными руками низверг сильнейшего воина. В иной обстановке Стэн бы лишь беззлобно посмеялся, но сейчас… Ух, это возбуждает неожиданно сильно. Он пропускает в себя головку до абсурдного медленно. Пальцы Стэнли мёртвой хваткой цепляются за простыни, лицо до чёртиков напряжено, а в низу живота, кажется, вот-вот взорвётся бомба. — Чёрт, Ксено, я так хочу тебя, — взмаливается он, чувствуя, как таз начинает подрагивать от сдерживаемого порыва взметнуться вверх. — Пожалуйста… — Ну-ну, ты отлично справляешься. Глаза жмурятся от смешения удовольствия и болезненного возбуждения, но вот его губ касаются чужие мягкие, влажные губы, а побелевшие костяшки накрывает тепло нежных рук. Бесконечно долгий, блаженный выдох покидает его лёгкие вместе с одним слитным движением бёдер Ксено, насадившегося до самого конца. Оба стонут в унисон, когда задница касается ног. — Эй, — Стэнли открывает глаза, и Ксено прерывает поцелуй. — Я могу?.. — пальцы дёргаются под крепкой хваткой. Он знает: высвободить их будет стоить лишь капли усилий, но ему нужно одобрение. Как ни крути, играть по правилам намного интереснее. — Хм, — уголок губ изображает подобие улыбки. — Нет. Вновь выпрямившись, Ксено не выпускает руки из своего плена, только сильнее прижимая их к постели. Ещё минута, и Стэнли бы точно сошёл с ума, но его невыносимый любовник дарует ему помилование: тело плавно покачивается на каменном члене маленькими, неглубокими толчками. Что ж, начало положено. Вот только Снайдер никак не ожидал, что это издевательство будет продолжаться ещё несколько минут, без единого намёка на переход к большей интенсивности, темпу и глубине. Над ним точно издеваются. Все сомнения покидают его голову. «Ты сам напросился, Ксено Хьюстон Уингфилд» — Милый, долго ты собираешься так елозить? — нет, Стэнли ни за что не поверит ответу вроде «я смакую ощущения, отстань». Ты в ловушке, Ксено. «Опасная улыбка, очень-очень опасная…» — Не твоё дело, Снайдер, — отчаянная попытка продолжить гнуть свою линию, очевидно, обречена на провал. — Неужели? Я так не думаю. «Пиздец» — заключает таракан, заправляющий всеми шальными процессами в светлой голове Ксено. И оказывается прав. Мощные руки с лёгкостью вырываются из захвата, тут же ложась на задницу, до боли сжимая упругие половинки. Он резко насаживает любовника на изнывающий член, одновременно с этим совершая долгожданное движение бёдрами навстречу жаркой тесноте. И снова оба сливаются в едином стоне. — Блять, да! — ругается Стэнли, наконец, не отказывая себе в грубых толчках. Он сразу задаёт быстрый темп, ритмично вбиваясь в податливую дырку. — Ты так хорошо меня принимаешь, — шепчет на одном выдохе и улыбается блаженной, такой дурацкой улыбкой (между прочим, одной из самых любимых Ксено). — Дорвался… сукин сын… ах… — член врезается в простату, и Уингфилду приходится взять особенно длинную паузу, чтобы хотя бы немного привыкнуть к новому витку наслаждения. — Мм, в следующий раз… я тебя отымею… по самые- — Я понял, дорогой, — вряд ли Стэнли догадывается, что Ксено хотел завершить предложение ничем иным как «гландами», но посыл он прекрасно понимает. — Буду с нетерпением ждать, — и он абсолютно не против. — Язва, — шипит он не то от наслаждения, не то под стать острому словцу — да и хер с ними, этими причинами. Ксено невыносимо, чудовищно хорошо. В юные студенческие годы в его жизни более чем хватало секса, и он был, правда, хорош (ладно, по большей части хорош), но ничто не сравнится с тем, что он чувствует сейчас. Никто не сравнится с его прекрасным профессором Снайдером. Наверное, всё дело в том, какие чувства он испытывает к нему как к человеку, личности, в глубине их привязанности и доверии друг другу. Они не знакомы и двух месяцев, но всегда, в каждую их встречу, каждый разговор, каждый поцелуй и близость Ксено не покидало странное ощущение, словно они знают друг друга очень, очень давно… Это глупо, ненаучно, но отчего-то так тепло и необъяснимо уютно, словно он вернулся в дом, в котором никогда и не жил, но который с самой первой встречи стал для него поистине родным местом. И сейчас, хотя сладкое напряжение наполняет всё его тело, Ксено хочется улыбаться, смеяться, как последний идиот, а потом расплакаться от переизбытка чувств. — Всё хорошо? — Стэнли хмурится, чуть сбавив темп, но не останавливаясь. Господи, за что ему достался такой чуткий партнëр? — Да, — в противовес сказанному, он всхлипывает, но губы растягиваются в широкой, открытой улыбке. Он впервые так сильно обнажает перед кем-то эмоции настолько глубокие, что даже сам он едва ли мог разглядеть их до этой зимы. Он и не подозревал, что где-то там, в его некой субстанции под названием «душа» скрывается столько… — Иди сюда, — руки скользят к талии, а за ней к выпирающим лопаткам и останавливаются на них, мягко надавливают, направляя вниз послушное тело. Он нежными поцелуями проходится по лбу, скулам, носу, губам… По лицу словно проводят крылышками бабочек. … любви? — Стэн, — мычит он, судорожно сжимая внутри себя член, вторгшийся в него прицельно точным толчком. — Я уже близко, — шёпот щекочет чувствительную кожу губ. Можно ли назвать это чувство любовью? — Сильнее, — пронзительный стон разрезает тишину, нарушаемую лишь влажными звуками поцелуев и шлепков кожи о кожу. В тот момент, когда он почти сказал те самые слова: был ли он на самом деле прав? — Я уже близко, — отвечают, жарко выдыхая в самое ухо. Член пульсирует в предоргазменной судороге, всё тело превращается в единый комок из оголённых нервов. Рука тянется к члену любовника, лаская его с выверенной оттяжкой. Может, он слишком торопится? — Да, да, я тоже, ах… блять, идеально… Стэн, смотри на меня! — он уже не сомневается, что его просьбу выполнят в сию же секунду. Его глаза поразительны: в них и холод, и огонь, и нежность, забота… и всё это только для него. Он чувствует себя любимым. И даже если он торопится, Ксено готов послать к чёрту все логические доводы, потому что сейчас он чувствует, что любит. Из груди Стэнли доносится гулкий рык, брови хмурятся, руки ложатся на бёдра и сминают их до синяков, пока собственные сбиваются с ритма, яростно вбиваясь в изнеженное нутро, и его наконец отпускает. Ксено больно, но это приятная боль. Всё, что с ним творит этот мужчина, — всегда приятно, хорошо, именно так, как нужно. Он кончает следом с короткими, рваными стонами, изливаясь в тесно обхватывающий головку кулак. Ослабшее в один миг тело валится вниз, и Стэн с удовольствием принимает вес на себя. Разум отключается так же быстро. Перед тем, как сон забирает Ксено в свои владения, последней в голове проносится мысль о том, что он хочет откровенно поговорить с партнёром о своих чувствах. Остаётся только надеяться, что на следующее утро он не забудет об этом желании. *** Уингфилд теряет нить разговора, но оно и к лучшему: кажется, Бьякуя забывает о нахождении здесь, в их квартире, двух своих друзей, полностью переключившись на мальчишек. Похоже, они что-то говорят о свадьбе их друзей, как там их, Рюсуй и… Ксено никак не может вспомнить имя второго… — А букет, кстати, бросал Рюсуй! — Это было ожидаемо, — закатывает глаза Сенку, словно сей факт совершенно очевиден. — Наверное, ты прав, дружочек Сенку, — хихикает Ген в ладошку. — Не удивлюсь, если он прямо просил Укё, чтобы именно он это сделал. Ах, да, Укё. — И кто его поймал? — с искренним любопытством спрашивает Бьякуя. — Кохаку, помнишь её? — его отец кивает, тепло улыбаясь. — Она со своим парнем сдружилась с ними, кажется, ещё быстрее, чем я. На улице уже давно стемнело. Край горизонта окрашен в маленькое пятнышко последних солнечных лучей. Воздух так приятен и свеж — не то, что в Нью-Йорке! Хотя и здесь, в Принстоне, настолько приятная погода — не самая постоянная штука. Так, коллективно решив, что такое пропускать явно не стоит, все пятеро стоят у входной двери, прощаясь с Ксено и Стэнли, что вот-вот пойдут домой пешком. — Сенку, Ген, — улыбается им Уингфилд. — Я рад, что вы приехали. Хороших вам каникул, — отсалютовав на прощание, он разворачивается, и, услышав за спиной корявое «саёнара» от своего возлюбленного, с трудом сдерживает позабавленный смех. — Знаешь… — Мм? — их встречает лёгкий весенний ветерок, точно предзнаменуя нечто новое, что откроет следующую главу их жизни. — Ещё я думаю, что нам нужна своя машина. — Полностью согласен. *** Так уж выходит, что лично знакомятся с Лилиан Сенку и Ген в последний день пребывания последних в Америке. Зато певице чудом удаётся выделить почти весь день на захватывающее времяпрепровождение с тремя чудесными мужчинами. Ксено и Стэнли же заняты сбором для переезда в новый, общий дом. Бьякуя был, мягко говоря, в шоке от новости о том, что эти двое съезжаются, и не просто перекочевав один к другому, а взяв в ипотеку чёртов дом! Да, эти двое решили не терять время зря. Нет, ну а что? Оба — зрелые, цельные личности, оба знают, что им нужно от себя и от своего партнёра. «Ну, всё, с этой минуты жду вашу свадьбу!» — смеялась Лилиан в динамик телефона Стэна, только вот за этим не последовало ни ответного смеха, ни отшучиваний, ни даже банального пресечения темы. Стэнли задумался, и кто такая Лилиан, чтобы мешать мыслительному процессу своего лучшего друга? — Меня снова оставляют одного, — жалуется Бьякуя, строя предельно несчастное лицо. — Они уезжают не в другой город, — выгибает одну бровь Сенку, искренне не понимающий проблему. Рейс Нью-Йорк — Токио светится на огромном табло. Всего полчаса, и два юноши на долгие девять месяцев покинут Штаты. Приехать в следующий раз на рождественские каникулы вся компания находит замечательной идеей. Хотя одному человеку не может не быть грустно. Ещё никогда Бьякуя не расставался с сыном на настолько долгое время. — Я понимаю, — печально улыбается он. — Бьякуя-сан, — обращает на себя внимание Асагири. — Уверен, ты нужен им. И мы обещаем тебе звонить, так ведь, Сенку-чан? — Сенку берёт его за руку, нежно поглаживая большим пальцем гладкую кожу. — Конечно, — уверенно кивает он. — Ты не останешься один, пап. Впервые в своей жизни называть Бьякую папой для Сенку так естественно и легко. Первые слёзы всё-таки рвутся наружу, не дождавшись, когда парни развернутся и умчатся на посадку. Сбоку от него стоит Лилиан, умиленно улыбаясь трогательной картине. — Спасибо, сынок… ну, что ж, кажется, вам пора, — он трёт покрасневшие глаза рукавом свитера, тихо, нервно посмеиваясь над своей сентиментальностью. Сегодня Сенку не требуется дожидаться, пока он отдалится от отца, чтобы окликнуть его и броситься со слезливыми объятиями. Сделать два шага навстречу и с уверенной улыбкой на лице уткнуться подбородком в плечо оказывается так просто. Бьякуя обнимает его в ответ, похлопывая лопатку, как любил это делать в далёкие детские годы Сенку. А потом, не отстранившись ни на сантиметр — лишь обратив взгляд чуть в сторону, — он одним взглядом подзывает к себе и сыну Гена. «Ну вот, теперь и я расплачусь» — улыбается своей мысли Асагири, уже чувствуя, как в глазах начинает щипать. Но время не ждёт — им пора идти. — Было приятно с вами познакомиться, мисс, — Ген целует запястье Лилиан, тогда как Сенку ограничивается одним лёгким поклоном. — Скоро увидимся, папа. То, с какой уверенностью это говорит его самый родной человек, и правда заставляет верить его словам. И хотя сейчас ему кажется, что девять месяцев — вечность, он верит, что в канун Рождества он спросит у себя: «И когда успело пролететь столько времени?» Поэтому он улыбается во все тридцать два, и с этой минуты больше ни одна слеза не покидает его лицо. — Да, скоро. Вот и всё. — Бьякуя, всё хорошо? — с мягкой обеспокоенностью спрашивает Лилиан. — Да. Всё замечательно, — кивает он, смотря в ту сторону, где ещё какие-то две минуты назад виднелись две спины, но теперь там пусто. Глубоко внутри заседает тихая тоска, но отныне Бьякуя будет держать её в узде. — Кажется, я окончательно осознал, что он уже совсем взрослый. Хотелось бы Лилиан сказать, что она понимает его, но… нет. Но однажды ей бы хотелось понять. — Ты готов идти? — осторожно спрашивает она. — Ага, — Ишигами протягивает свой локоть, и Лилиан, тепло улыбаясь, принимает поддержку. Всю дорогу до выхода из аэропорта он не перестаёт думать. Решаться. «Просто позови её на свидание, просто позови её…» Он даже не замечает, как чужой пульс и дыхание чуть учащаются, а щёки окрашиваются в лёгкий румянец. О, он и не подозревает, что не он один хочет ещё что-то сказать… Но вот, они выходят на шумную улицу, кишащую беспокойными людьми, и встают на месте, собираясь с духом. Бьякуя даёт себе мысленный подзатыльник, ругаясь на свою глупую робость. — Лилиан, я… ты пойдёшь со мной на свидание? — выпаливает он, мужественно смотря прямо в глаза опешившей Лилиан. — Ну, не прямо сейчас, конечно, когда-нибудь- Он не договаривает, сбитый с толку засмеявшейся вдруг певицей. Чуть придя в себя, он уже хочет спросить, в чём дело, но его опережают сквозь смех: — Представляешь, я хотела сказать то же самое! — О… — бледнота моментально спадает с лица, а пульс набирает бешеную скорость. Вот ведь — не расслабишься! — Ты сейчас свободна? — Бьякуя уже знает, каков будет ответ, но не может не попытаться. — Ох, мне жаль, но сегодня у меня фотосессия, и я должна быть в студии через, — она смотрит на часы на правой руке, — пятьдесят минут. — Всё в порядке, — машет он руками. — Как далеко она находится? — Если честно, я не представляю, насколько это должно быть далеко, — снова смеётся Лилиан, так простодушно иронизируя над собой. В неё невозможно не влюбиться, в который раз убеждается он. — Я везде езжу на такси. Но я могу сказать адрес, и мы посмотрим на карте. Бьякуя кивает, открывая на своём телефоне карту и вводя озвученный адрес. Сердце приятно ёкает. — Можно дойти пешком за сорок минут, — их взгляды встречаются. — А прогулочным шагом как раз около пятидесяти. — Предлагаешь провести меня? — глаза хитро щурятся. — Абсолютно верно. Это, конечно, не свидание, но… Чёрт, а ты ведь не против пойти на своих двоих? — Нет, конечно, — от искристой улыбки в уголках её глаз собираются мелкие морщинки. Бьякуя заворожён. Всё в ней кажется совершенным. — С тобой, мой милый Бьякуя, я готова пройти даже целый час! Теперь он смеётся, отпуская всё скопившееся напряжение. — Тогда начнём наше путешествие? Он протягивает свою руку, смотря с такой безумной надеждой, и Лилиан, тронутая его искренним, невинным желанием, вкладывает свою маленькую ладонь в его, крепкую, надёжную, обнимающую так аккуратно и нежно. — Ага! Он не знает, когда произойдёт следующая встреча с женщиной его мечты. Когда он скажет о своих чувствах и болезненных переживаниях за будущее. Когда её выразительные губы позволят прикоснуться к себе его губам. Но уже завтра он увидит на её странице в инстраграме первый снимок с той фотосессии, на котором один счастливый взгляд если не ответит на все его вопросы, то безусловно даст надежду на свершение его заветной мечты.