Критерий иррациональности

***

Доподлинно неизвестно, кто первым установил эту странную традицию, но Саэ она, очевидно, очень нравится. Нравится, вопреки тому, что приверженность ей характеризует его как иррационального идиота с полным отсутствием моральных рамок. Наверное, Саэ есть смысл согласиться с тем, что он не в порядке. Он далеко не в порядке — он в абсолютном хаосе, он беспросветно утрачен в цифровых потоках своего сознания и — прямо под стать младшему брату, который бесстрашно ворвался ему в мозг и изорвал все диафильмы из прошлого в клочья, — навечно заклеймлён запретными отношениями, несовместимыми с восприятием девяноста девяти процентов его окружения. Но Саэ всё равно, и почему вообще должно быть иначе? Подумать только, кто-то действительно запаривается насчёт того, что «должно», а что нет? На планете живёт восемь миллиардов, и в их коллективном сознании практически нет ничего личного. Оно, скорее, напоминает железистую биомассу — лепи из такой, что хочешь, и сформируется мнение, щёлкни рычагом идеологической машины, и оно наштампуется конвейером и разойдётся по каждому дому. Проблема в том, что конвейер насквозь прогнивший, и он обязательно сломается. В отличие от их с Рином персональной привычки прикасаться друг к другу через вещи, конечно же. Это как-то по-детски, но Саэ плохо спится без него. Он снова продирает глаза посреди ночи, выпутывается из нагретого одеяла, щёлкает ночником и, нашарив ногами тапочки, вяло шаркает к шкафу, мысленно уходя в кратковременное отрицание необходимости повторять этот ритуал изо дня в день. Разумеется, Саэ не должен напяливать на себя вещи Рина, чтобы провалиться в сон снова, не обязан касаться его парфюма, забытого на прикроватной тумбочке, но он не может не — отказ от удовлетворения своей потребности в тесном контакте с ним равносилен предательству. Плевать, что на пороге смерти перед ним разверзнется ад с отдельным указателем в виде приглашения в котёл для всех, страдающих такой деликатной перверсией. Нет, серьёзно, категорически похуй. Во всём их доме тихо, не считая методичного тиканья часов в коридоре и шума посудомоечной машины на кухне. Ладонь цепляется за раздвижную дверь. Вешалка звякает о металлический рейл. Саэ забирает причитающееся, чувствует, как ему легчает, и сердито закатывает глаза к потолку. Какой же стандарт. Колёсики еле уловимо дребезжат в стальной колее, возвращая дверь на место. Саэ зажимает в руке тяжёлую ткань, отступает назад, пялясь на темнеющий дверной проём, как обдолбанный торчок, опасающийся палева, и осторожно садится на постель. Расправляет толстовку, прожигает взглядом вышитый логотип, гневно стряхивает и отщипывает мелкие пылинки со швов. Как же бесит, что Рин не появляется на пороге их квартиры уже несколько дней подряд. Долбанная разница в рабочих графиках, будь она проклята. Тонкие пальцы собирают плотную ткань гармошкой. Мрачный — как его бессонная ночь, — Саэ сгибается в позвоночнике и ныряет во флисовое укрытие, насквозь пропитанное чужим запахом. Вниз от хребта разбегаются предвкушающие мурашки, между бёдер вздрагивает и немного твердеет. Саэ ёрзает на месте, зажимая яйца ногами — потому что этого он не планировал, — постель под ним проседает и стонет, а сердце гулко бьётся о рёбра, порываясь подпрыгнуть к глотке. Саэ не знает, куда ведёт эта кривая дорожка — уж точно не к Гудвину в страну Оз, — но ему чертовски надо и чертовски хочется. И это чертовски прёт. Пожалуй, Рин — единственный человек во вселенной, с кем Саэ не может корчить из себя уникального биоробота с нечитаемым стеклянным взглядом и рабочими микросхемами в мозгу. Пожалуй, только с ним он по-настоящему чувствует. Чувствует жадность, выраженную в животном нежелании делить Рина с кем-либо ещё. Чувствует, что привязанность Рина заразительна, поскольку именно благодаря нему Саэ научился проявлять хоть какую-то нежность. Тем не менее, сейчас Рин не здесь. И острая нехватка его внимания убивает. Поэтому, пока нет возможности прижаться к его груди или шее, подтянуть его за поджарые бёдра поближе, раздвинуть пальцами аккуратные ягодицы и плавно вклиниться между ними, Саэ будет заниматься всякой постыдной хуйнёй. Низ толстовки задирается и обнажает напряжённый живот, когда Саэ откидывается спиной на матрас, устремляя глаза в погашенные светильники. Ведомый эмоциями, он всё равно действует на механике — стягивает резинку домашних штанов ниже выступающих тазовых костей, забирается стопами на край постели, спихивает сбитое в изножье одеяло, мимолётно задевает твердеющий член предплечьем и заранее зарекается больше так не делать. В который раз? Быть может, это глупо, некрасиво и невежливо по отношению к Рину, но Саэ резко дёргает край воротника и блаженно прикрывает глаза, ныряя носом в мягкий флис. По мышцам проходится сладкая дрожь, лёгкие наполняет аромат чужого шампуня, парфюма и тела. Рин пахнет так вкусно и соблазнительно, что внизу живота всё скручивается и наливается кровью, а между висками ширится приятная, освободительная пустота. Расплывчатый, мутный образ Рина с трепещущими ресницами, слипшейся чёлкой, рельефными ногами и блестящей испариной кожей вскрывает подсознание Саэ ломом. Как всегда безжалостно, потому что это его Рин. Потому что этот Рин держит в страхе половину своей нынешней сборной, обещая перебить их позвоночники за любое резкое слово. Потому что этот Рин немногим позже сам ластится к Саэ, игнорируя его нравоучительное ворчание, а затем давится задушенными стонами, кусает губы и глядит с невинным обожанием, медленно насаживаясь на твёрдый, щедро политый смазкой член. Шею и скулы лихорадит, Саэ обводит влажную головку пальцами и пропускает язык между поджатых губ, изо всех стараясь представить восхитительную тяжесть чужого тела, накрепко сковавшего бёдра — так крепко, чтобы ни встать, ни сдвинуться. Но то прокатывает с настоящим Рином, с его скользкими боками под пальцами, с его удушающей теснотой вокруг члена, с его пульсом на языке. И этот Рин не здесь. Здесь только слабые, фантомные прикосновения и запах. Саэ мельком жалеет, что они не снимают домашнее порно — с красочными фантазиями такого толка он не в ладах, ни начать нормально, ни кончить, и это реальное издевательство. Саэ пыхает через рот, закапывается в толстовку с головой и разводит ноги до упора. Тугой воротник стискивает виски, щёки горят то ли от возбуждения, то ли от досады и разочарования. Образовавшееся натяжение в ногах помогает, но совсем чуть-чуть — налитые спермой яйца зудят, Саэ грубо перебирает их в ладони, задерживает дыхание в пушистом флисе и рвано покачивает поясницей вверх, упираясь головкой во вторую руку. Вязкая влага размазывается о кожу, но тут же сохнет на воздухе. Чёрт возьми, всё совсем не так. Раздражение мешается с желанием, Саэ ломает брови, стискивая веки до багровых пятен на сетчатке, грызёт нижнюю губу, и ещё раз представляет Рина. Искусанного, липкого от пота Рина, наклоняющегося к его губам с тихими, робкими мольбами. Пожалуйста, поцелуй. Пожалуйста, обними. Пожалуйста, добавь ещё палец туда, я хочу больше. Последнее — нелепая фантазия Саэ, поразившая его рассудок пару дней назад в процессе неудавшейся вечерней разрядки при просмотре какого-то рандомного порно. На всех этих сайтах показывают наигранную хрень, не имеющую ничего общего с реальностью, но то видео было… нормальным? Относительно. Не считая двух актёров в кадре. Зато теперь Саэ завораживает вести жёсткой ладонью вверх по кипяточной плоти и воображать, как рядом с ней в свистящего носом Рина втискиваются его собственные пальцы. Вот он распахивает глаза, задыхается, раскрывая рот в немом стоне, и стискивает плечи до ноющей боли, зарываясь лицом в медную макушку. Волнуется, несмотря на свою просьбу. Саэ не стыдно за извращённые мысли — он замедляет темп, успокаивающе поглаживая влажную поясницу, подбивается под подбородок и ласково трётся о шею. Рин, дыши глубже, всё хорошо. Рин ерошит пряди надорванным, поверхностным дыханием, роняет себя на грудь Саэ, вяло поддевая ключицу прохладным языком, и с шумом сглатывает. Я в порядке. Давай ещё. Заполнять его собой до предела — поистине одно из лучших занятий, не считая пробежек, поездок к Ла-Маншу, скромных пьянок на двоих в баре и просмотра этих идиотских фильмов ужасов, от которых порой бывает бессонница. Хотя бессонница без Рина тысячекратно страшнее. Саэ вскидывает таз вверх, позволяя сквозняку лизнуть испарину с осанистого позвоночника, и принимается отрывисто надрачивать, подбирая нужный ритм. У него нет времени на долгие прелюдии с воображаемым Рином, ненавязчивый аромат которого кружит голову похлеще американских горок — у него есть время на то, чтобы привести себя в порядок после, поставить будильники на шесть утра и отрубиться. Фантомный Рин умело скачет на его члене, и от более чёткого воплощения складок на его животе и стекающей с головки смазки становится дурно. Саэ конкретно мажет — глаза Рина кажутся такими голодными и дикими — как у прирученного хищника, — что тело непроизвольно подбрасывет и выворачивает дугой. Плоть жёстко вбивается в подставленный кулак, Саэ всё-таки стонет в голос, и ощущение реальной пустоты на нём до невозможного мучительно наступает на горло. Потому что он скучает по Рину. Потому что он хочет взять Рина, а не гастролировать в соло и занюхиваться его одеждой, как какой-то неудачник. И блять. — Блять. Голова вылетает наружу, Саэ подрывается на постели и так и замирает со спущенными до колен штанами, взъерошенными волосами и горящим от смущения лицом, ведь это не его «блять». Не менее ошарашенный и обалдевший, Рин стоит на входе в комнату, прижав ладонь к лицу. У его бедра торчит ручка чемодана. Надо что-то решать. Как-то отмазаться. Саэ сдувает со лба налипшие волосы, небрежно вытирает руку об одеяло. — Я дрочил, да, — выдаёт он быстрее, чем мозг находится выстроить другой паттерн реагирования. Сердце ебашит, как сумасшедшее, Рин неловко переминается с ноги на ногу, отводя взгляд в стену. — А я помешал? Локти сминают простынь воронкой, Саэ ёрзает на месте, одёргивает толстовку на член — не на что там смотреть, только стыд и срам, — и обречённо морщится. — Да нет, твою же мать. — Нашу, — стрельнув тяжёлым взглядом в лоб, с нажимом напоминает Рин. Пальцы оттягивают кожу на щеках, Саэ вновь падает лопатками в кровать, раскидывает руки точно великомученник, и обречённо вздыхает в высокий потолок. — Я даже не буду спрашивать, у кого ты набрался этой хуйни, просто брось свой чемодан и иди сюда. Рин беззлобно хмыкает — оба знают, от кого он набрался и как, — и по ламинату тут же принимаются шуршать его носки. Чем ближе шаги, тем ощутимее за рёбрами разрастается какое-то сопливое чувство, визжащее бесперебойное «неужелинеужелинеужели». Внешне, правда, это не проявляется совершенно никак — Саэ просто сжимает губы в бескровную нить и украдкой наблюдает за тем, как Рин освобождается от одежды. Его затёкшие суставы щёлкают, ресницы мерно качаются, а гладкий зеленоватый волос в свете лампы всё больше походит на развороченное гнездо. Спал в дороге, догадывается Саэ, прослеживая ход чужих пальцев вниз по молнии. Вытянув мощные руки из тесных рукавов, Рин небрежно бросает олимпийку на пол и принимается за футболку. Какой послушный, надо же. Саэ не хочет уточнять, почему этот неженка с предрасположенностью к жестоким убийствам приехал на несколько дней раньше оговоренного. Не об этом нужно заморачиваться сейчас. Не об этом, а о том, как из-под тёмной футболки показываются плавные изгибы молочно-бледной кожи, обтянувшей узкие бёдра и рёберные кости. Саэ сглатывает, заходясь в немом восхищении — Рин прекрасный, несмотря на то, что не хочет верить в это; Рин нереальный, не такой, как все, не такой, как сам Саэ, несмотря на схожесть их привычек, и это сводит с ума. Поверх его крепко сбитого, но в то же время изящного торса виднеются гладкие перекаты мышц, которые вот-вот попадут под загребущие пальцы. Это сильное, гибкое и упругое тело целиком и полностью принадлежит Саэ. Что важнее — в этом теле бьётся самое преданное на свете сердце, и Саэ, столкнувшись с подобной мыслью, похоже, забывает дышать. Подсвеченный настольной лампой, Рин наклоняется, стягивая футболку через голову. Потрясающий во всём. Юношеское очарование на грани с истинным безумием. Саэ едва не давится слюной из-за того, как сильно хочет его. Хочет заняться с ним сексом, жадно вылизать его позвоночник, проступающий сквозь кожу, ощупать ямочки на пояснице, вжать в постель эти розовые локти. Едва держась на собственных, ватных и ослабевших, Саэ не замечает ни своих расширенных до отказа зрачков, напрочь поглотивших радужку, ни приоткрытых губ, через которые пробивается тихое, выжидающее дыхание. — Я ещё не мылся, — робким бормотанием предупреждает Рин, задерживая ладони поверх завязок на спортивках. — Только в отеле. Саэ цокает языком, перекатывается по простыне и перехватывает чужие запястья, чтобы сделать всю работу самому. — Плевать мне, Рин, боже, мне так плевать. Плевать на всё, кроме намерения спустить его штаны к самым щиколоткам и подтянуться на кулаках к тумбочке. — Если тебе интересно, я дрочил на запах твоего тела, — стукнув выдвижным ящиком, захламлённым всяким бесполезным скарбом, поднимает взгляд Саэ. — Так что, пожалуйста, не еби мне голову, когда можешь ебать член. Губы Рина, красные после мороза, искажаются в подобии улыбки. Он рассеянно заводит руку к затылку, оглядывая презервативы и пузырёк смазки в руках Саэ. Лохматит и без того лохматые волосы. Хмыкает. — Странные у тебя наклонности. Саэ приподнимает бровь, окидывая этого придурка оценивающим взглядом, и молится всем богам на то, чтобы не спалить животное вожделение и немое восхищение через голос. — Уж извини, что я не просто сплю с ними в обнимку, — якобы уязвлённо фыркает он, припоминая Рину тот случай, когда застал его, дрыхнущего в обнимку со своей подушкой, а затем якобы смягчается, врубая своё высокомерное снисхождение: — Воспринимай это как комплимент, неженка. Вспыхнув ярче прожектора и прикрывшись волосами, Рин валится боком на постель и шутливо ловит Саэ за щиколотку. — Пошёл ты, — почти смеётся он, притягивая её к себе. Прикосновение обжигает, пятка несильно врезается в чужое плечо. Рин непонимающе хлопает глазами, пока Саэ выворачивается и стаскивает с себя штанины, чтобы прошипеть вероломное: — Нет, пойдёшь ты. Нет, ну, а что, они иногда меняются. Рин корчит вот это своё убийственно-сердитое лицо, но спустя пару секунд окончательно ложится между расслабленных ног Саэ. Последний фыркает, тычась носом в мягкий волос, отливающий зеленью, и диафрагму чуть сводит из-за того, что внутри снова что-то ломается. Смазка стирается о чужой живот, Саэ перехватывает Рина за затылок и теснит к себе вплотную. Царапается ногтями вдоль пушка на загривке, ласково жмётся губами к макушке. Контраст грубости и заботы подкупает — сильное тело Рина тут же расслабляется, и блять. — Тяжёлый же, зараза, — не может не прокомментировать Саэ. Рин утробно посмеивается, задевая губами живую венку на шее. Придавливает себя ещё уверенее, грудью — к рёбрам, носом — к уху, щекочет кожу тёплым дыханием и ресницами, нагло подбиваясь под ласкающую его руку. — Опасайся переломов, нии-чан. Ладони перестают кружить по чужой макушке. Саэ скептически вытягивается в лице, стараясь не акцентироваться на том, как под пупком твердеет чужой член. Рин — придурок с самым ужасным чувством юмора в мире. Чего только стоят его мемы с совами и Джейсоном Вурхизом. И вот эти попытки потереться о его член. — Между прочим, — почувствовав первое влажное касание, подаёт голос Саэ, — у нас разница в весе где-то пять килограмм, Рин. — Это предложение сесть на очередную низкоуглеводную диету? — Опустив блестящие зрачки ниже носа, щурится Рин. Легко цепляет губы своими под возмущённый вздох, отстраняется: — Окей, я согласен. Всё-то он помнит. Саэ дёргает щекой, вплетает пальцы в гладкие волосы. Собирает их в кулак, оттягивая Рина назад, и припадет ртом к уху, прежде чем перейти на шелестящий шёпот: — Я отказываюсь голодать в одном доме с психопатами, Рин, я же тоже помню о тебе всё. Нет-нет, он не просто острый на язык обмудок, он по жизни конченый — желание потрогать Рина хоть чем-нибудь так велико, что Саэ минует большую часть предварительных ласк, отдавая предпочтение лёгким, безобидным шлепкам об упругие ягодицы и рваным поцелуям в изогнутую шею Рина. Ладони чуть припекает, на языке кислит соль, и от порозовевшей, мягкой кожи слишком соблазнительно пахнет мылом, желанием и свежим по́том. Рин, такой большой и серьёзный, ёрзает в руках, нетерпеливо трётся членом о член, провоцируя укусить в плечо. Едва добившись этого, хватается за Саэ так, что на кистях вздуваются вены, и бормочет пристыженное: — Ещё. Саэ еле сдерживает ехидную улыбку, раздвигая его задницу ладонями: — Не слышу? — Пожалуйста, укуси ещё, — хрипит Рин, толкаясь ему в живот. Боже мой, кажется, из них двоих у Саэ были не самые серьёзные проблемы с разрядкой. Чужого лица не видно, но он уверен, что выражение на нём напоминает тотальный хаос — Рин уже горячий, и Саэ между слабыми укусами прекрасно слышно, как тот часто-часто дышит, облизывается, и шепчет всякую несусветицу про то, как скучал. Сумасшедший. Лучший, правда. Кровь постепенно вскипает, Саэ несдержанно вылизывает его дергающийся кадык, мягко прикусывает кожу на ключицах, вырывая из припечатанного к своему виску рта надрывное «Саэ», и совершенно не жадничает смазки, заливая ей округлые ягодицы и ложбинку между ними. Растягивать Рина пальцами в разы приятнее, чем в принципе заниматься анальным сексом. Для последнего не нужно активно касаться тела — достаточно просто подобрать амплитуду, — а вот для подготовки к основному действию важна сноровка, время и терпение. У Саэ есть только первое, и ему нравится изводить себя, согревая прохладную смазку пальцами. Анестетик в ней — не самая безопасная история, но зато не самая болезненная. Стоит прикоснуться там и чиркнуть пальцами до самой промежности, как Рин задушенно ахает, обхватывает шею руками, протискиваясь между подушкой, и прихватывает мочку зубами. — Откусишь, — отвлечённо, с непроницаемой интонацией подмечает Саэ, с нажимом массируя его сзади. Рин слышно, пристыженно облизывается, прогибаясь под узкой рукой, надавившей на его поясницу. — Саэ, — шепчет. Саэ трёт его указательным у самого входа и, ощутив слабую дрожь под подушечкой, слегка погружает фалангу внутрь. — М? Ухо опаляет рассеянный вздох. Рин дёргается и сглатывает густую слюну. — Извини. Ну какой же кретин. Саэ ведёт шеей влево, целует горячую щёку, плавно погружая палец ещё глубже. Рин хорошо принимает его. Хорошо и быстро, так как надо, поэтому Саэ решает добавить второй, и сходу пройтись по простате. Рин крупно вздрагивает, стискивая его внутри. — Извини, — сдавленно повторяет он. Нет, либо он реально кретин, либо ему нравится играть в подчинение. Саэ тяжело вздыхает и сгибает пальцы ещё раз, но теперь уже с объяснением. — …Не за что извиняться, всё хорошо, — с трудом выдавливает он под тихое мычание, и ободряюще ведёт свободной ладонью вверх по позвоночнику: — Т-ш-ш, Рин, ты же не неженка. Мышцы под кистью напрягаются, хватка на шее крепчает. — Нет, ничуть. Ага, а вот это всегда работает. Медные ресницы приопускаются, Саэ завороженно глядит поверх чужой спины, на то, как дыбятся крылья, когда Рин резко подаётся назад и берёт ещё глубже. Какой же узкий — Саэ тычется носом в его плечо, чувствуя не только теряющееся дыхание у себя в волосах, но и пульс. Сразу в трёх местах, учитывая их позу. Его собственный член давно стоит колом, и это — вопиющее равнодушие к себе. Яйца тоже чертовски неприятно тянет, но Саэ последовательно добавляет пальцы, расширяя размякшее тело собой, и тянет Рина нарочито-медленно, позволяя тому привыкнуть. Не сказать, что его либидо постоянно требует секса — отнюдь, они занимаются подобными непотребствами от силы пару раз в месяц, ограничиваясь другими способами снятия напряжения, и всё же иногда — как сегодня, например — очень хочется. Расслабляющий массаж превращается в настоящую пытку для обоих — Саэ не замечает, как принимается ставить алые отметины в изгибе плеч, не замечает, что ладонь спускается с затылка и, вычертив широкую дугу между лопаток, опускается к бёдрам и зажатому между телами члену. Будто распознав её направление, Рин приподнимается сам, тянется к губам: — Потрогай меня. О, этот просящий тон, ради него хоть Кубок Мира. Саэ жадно сплетается с Рином языками, перебирая шелковистую головку кончиками пальцев. Плоть удобно ложится в ладонь, смазка теперь хлюпает в двух местах, но это не самое важное. Важнее то, что Рин потрясающе целуется, вынуждая тело гореть, и Саэ понимает, что его попытки в биоробота скоро уйдут в небытие — у этих механических дряней никогда бы не стало так трепетать на сердце. А у Саэ трепещет. Только с Рином его мышцы, сухожилия и нервы превращаются в сплошную болевую точку, и Саэ определенно мазохист, раз умудряется ловить кайф с того, как его кусают за нижнюю. Едкий железный привкус на языке и боль в губе не так беспокоят Саэ, как момент, когда Рин раскатывает по его плоти тонкий латекс, и снова лезет целоваться. Глубоко, отчаянно, быстро, так, чтобы не думать, пока Саэ надёжно поддерживает его поперёк поясницы и направляет себя рукой. Рин внутри очень тугой и нежный. Нежнее, чем снаружи. Саэ пропускает стон, когда плавно поддаёт бёдрами навстречу и видит, насколько доверчиво Рин прижимается к ладоням надутой грудью. Он взволнован, взгляд у него плывёт, и сам он — вода, перетекающая вдоль чувствительной кожи. Сквозь латекс не так классно, конечно, но Саэ плевать — он двигается неторопливо, лениво щипает твёрдые соски и расслабленно мнёт покатые бёдра, упиваясь тем, как плотно и хорошо Рин вбирает его в себя. Рин — мокрый, с поджатым животом, прилипшей к вискам чёлкой и хрипнущим голосом, — похож на самое опасное орудие, которое можно получить в своё распоряжение. В нём безупречно всё. Горящий взгляд, запёкшаяся кровь в уголке рта, узость, тепло, пульсирующие стенки, которые Саэ из раза в раз раздвигает собой, не скупясь подбирать нужный угол соприкосновения. Рин красив, когда морально нетрезв, с нитками слюны между губами, рвущимися из них вздохами и аханьями и размотанной в ничто шеей. Безумно красив, когда откидывается головой назад и судорожно хватается за запястья из-за того, как Саэ ускоряется, поднимаясь к его груди губами. Пара укусов, пара хлёстких шлепков — и Рин хватается за изголовье с глухим, мычащим стоном, резко подстраиваясь под ритм. Подступающий оргазм вьёт из Саэ новые и новые кнуты и верёвки, ладони начинают болеть, но он внутренне ликует из-за того, что Рин уже не стесняется. Что Рин уже не извиняется, а матерится вслух и насаживается сам. Его мокрый, красный от напряжения член, подпрыгивающий в такт выбранному темпу, приводит сдуревшее подсознание Саэ в полный экстаз. Он сжимает чужую шею до хрипа, чувствует, как катается кадык под ладонью, и немного замедляет толчки, чтобы услышать вот это натянутое, выдавленное сквозь зубы: — Саэ, пожалуйста, быстрее. Ещё секунда, ещё один шлепок кожи о кожу — и Рин рвётся за грубым, влажным поцелуем. По подбородку течет их слюна, слипшиеся волосы лезут в рот, но Рин смотрит с таким вызовом и мольбой, что Саэ хватается за его член и дрочит так быстро, что сопение становится поистине лихорадочным. Кажется, он сейчас либо сдохнет, либо кончит от того, как хорошо. Как хорошо откидываться затылком в постель под чужой низкий стон, ловить кулаком горячую сперму и топиться в волне опьяняющего тепла следом за тем, кто делает его таким чувствительным. В смысле, иррациональным.