Секрет

— Ты же не пойдёшь, да? — уставился изумлённо Хан, не смея и шага вперёд сделать. — Почему молчишь? — Не пойду. И маму не пущу. Нужно поехать домой. — Сейчас? — всполошился Джисон. Его планы рушились в секунды холодного времени. — Врачи, хён! Метка… — Всё в порядке. Сейчас нужно быть там. Моя мама… Она точно захочет пойти на само заседание. У неё больное сердце, — голос скрипел. Старался Ли держать его твёрдым, но сорвался. Никак судьба не хотела и шанса давать на спасение, на глоток воздуха. Так и продолжала топить в болоте. — Дэхён… — Подожди!       Но уже не слушали и не слышали. Минхо кинулся искать самые необходимые вещи и закидывать их неопрятным комком в портфель, да только из-за распустившегося страха слёзы лились и не собирались прекращаться. Его настолько сильно пугала мысль, что туда пойдёт его мать, потому и выть хотелось от досады: он слишком хорошо знал её. И если уж позвонили ему, то, скорее всего, и ей тоже. Сердце сжималось до болезненного в груди, словно рёбра сдавливало ужасом. Отец. Понимание того, сколько времени Ли даже не пытался узнать происходящего с ним, вводило в холодное замешательство. Так много недель на своём теле, в своей душе он чувствовал этого человека, однако мимолётная мысль о реальной встрече доводила до грубой, уничтожающей новые барьеры внутри паники. То отсутствие гарантий на нормальный срок, брошенное в безразличии детективом, до сих пор отзывалось злостью и обнажённым кошмаром, только являлось жизненным исходом. Вероятно, ему самому, в одиночку, необходимо всё узнать и поехать туда. Ведь, обладая информацией, можно создать себе защитный кокон. Быть готовым к новому повороту мерзкой судьбы. Но на том этапе раздумий, размышлений и осознания того, что ничего не завершилось, самым главным виделось — отговорить маму. Не позволить ей и шага за границы дома сделать. Лучше уж он сам окажется лицом к лицу с тем, кто сотворил всё, желая извести и довести его, чем родной человек, переживший уже достаточно горя. — Надо машину… Заказать машину… Найти, — слёзы мешали рассмотреть экран собственного телефона, а пальцы безостановочно водили по нему в попытках открыть нужное приложение. Будто в замедленной съёмке Ли опустился на мягкий ковёр и сжался в плечах, неустанно продолжая пальцами водить по мокрому экрану. Джисон присел рядом и остановил хаотичные движения ледяных рук. — Домой нужно. — Я услышал тебя, — тихо ответил Хан. Вытащил из пальцев смартфон и осторожно отложил в сторону. — Взгляни на меня, малышка.       Ласково попросил он и застыл в созерцании той хрупкости, которую неприкрыто оголял Минхо. Даже если и не хотел. Сжимался, жмурился, ронял слёзы и шептал торопливо, что ехать нужно. Пришлось обнять сильно, ощутимо, прижать к себе и позволять выплакаться, пока где-то в соседней комнате кто-то смеялся. В душе тотчас стало пусто и отвратительно гадко. Только показался на горизонте новый шанс, шанс на лучшую жизнь, как моментально был отобран. И вопросов возникало с каждым новым мгновением всё больше: а если срок будет маленький? Как проходило расследование и заседания, если не было совершено ни одного звонка Минхо? Кто обеспечит защиту? А ещё слишком явным расцвело понимание того, что Минхо пойдёт туда. Джисон бы пошёл. Такое действие должно было стать актом победы нежности и силы над грубостью и слабостью. Хан бы определённо пошёл и в глаза посмотрел отцу своему, так низко павшему, тащащему на себе бремя жизни, позволившего себе уничтожить родного ребёнка. И, конечно, Джисон слабый. Именно поэтому пошёл бы. Закрыть дверь, откуда смрадом тянулись кровавые и болезненные события. Увидеть своим взглядом то, как монстра закрывают в клетке. Это освободило бы. Об этом твердило и ужасное чувство в метке. Скользкое, грязное, жгучее. Ощутить омегу теперь, казалось, можно было в разы сильнее. И, вероятно, омега ощущала альфу в ответ. — Ты не сделаешь этого, — низко, чуть успокоив всхлипы и неугомонные стенания, прохрипел Ли. — Сделаю. А ещё я буду держать тебя за руку. И не посмею отпустить. — Зачем, Ханни?! Зачем? Это же мой путь. Я должен оборвать его, — звонко, громко, отчаянно. — Ты не должен пачкаться в этом больше. Тогда… Ты почти убил его… Тогда… — Затем, что ты моё всё. Затем, что я чувствую, чего ты желаешь. Затем, чтобы построить нашу совместную жизнь с нуля.       Распахнувшимися глазами, полными неверия и непонимания, Ли смотрел на Джисона, словно не находил причин, почему его до сих пор вытаскивают. Почему даже сейчас, шагая по тонкому лезвию собственной слабости и усталости, его руки снова и снова сжимали. У всего и всех есть свой предел. Неужели крошечный Джисон действительно готов был пойти до самого конца, где они смогут попробовать быть счастливыми? Пусть слова разливались разные, искренние, в них Минхо верил, понимал, что всё не выдуманная ложь. Однако… Он бился об острые скалы в руках альфы в очередной раз, а тот продолжал мягкими волнами обнимать и убаюкивать. Может, вовсе не Минхо сильный? Просто нуждающийся, сломанный человек, паразитирующий на чувстве истинности и неописуемой влюблённости. Всё утонуло в той же пучине мрака, стоило Хану поцеловать приоткрытые губы, собирая капли солёных слёз. — Спасибо, спасибо, спасибо, — руки обвились вокруг талии, а мокрое из-за слёз лицо уткнулось в шею. — Я не достоин тебя. — Ты достоин всего самого светлого на этой планете. Всё в порядке, всё нормально, успокойся, — мягко пытался проговаривать слова Джисон. Чужой страх уже передался и ему. Испытывать это на себе было жутко, а представить, окунуться хотя бы на мгновение туда, где находился Ли, чудилось невозможным. Хан не смог бы вытерпеть этого, честно признался самому себе. — Я закажу такси, и мы спокойно доберёмся к тебе домой.       То, насколько сильно истинный, довлеющий над разумом ужас менял людей, сейчас раскрывалось в полной мере. За несколько минут улыбчивый парень обернулся комком обнажённых нервов. Куда не притронься — везде искры боли и отчаяния. Поэтому Джисону и хотелось подставить плечо. Слишком долго нежное создание пыталось справиться со всем самостоятельно, теперь ему можно было разделить свою трагедию. Каждый раз, когда уничтоженный морально Хан приходил в мягкие объятия старшего, то получал все возможные утешения. Когда заваливался к нему в комнату после поездки домой, где старший брат не стеснялся уродовать тело в очередной раз, то получал всю возможную ласку. Да такую, от которой мурашки рассыпались по коже, а тихие слова будто искореняли всё плохое в теле и в голове. Когда больной, с высокой температурой, он сжимался клубком на своей уже пропитавшейся потом постели, рядом находился Минхо. Дарил всю возможную любовь, проводил дни и ночи возле кровати, а сам лишь изредка дремал в неудобном кресле. Ли Минхо ассоциировался только с самыми светлыми и уютными вещами, с заботой и безграничной нежностью, даже если в реальности прятал это всё за масками, коих было невыносимо много. И впервые с первого столь пагубного для сознания и тела события Минхо не требовалось проходить всё в одиночку. На его стороне оставались его друзья, в которых Джисон был уверен больше, чем в самом себе. Да и сам Хан не собирался отступать. Он видел искреннюю улыбку ещё совсем недавно, слышал задорный смех и то, как в невероятных, во внеземных глазах мерцало счастье: вера в лучшее. Оттого и подарил ещё один осторожный поцелуй в крыло острого носа, где очарованием осела яркая родинка. Показывал своё присутствие, успокаивал. — К нам. К нам домой, — прижавшись, пролепетал тихо-тихо Ли. — К нам, Ханни. — К нам домой, — повторил за Минхо альфа.       Может и понимание жило, что не был он в праве брать на себя решения такие. Брать сейчас ответственность тоже не хватало сил, однако мерещилось, что этот шаг являлся последним. Осознание придёт: отец в тюрьме, приговорён. Не посмеет притронуться больше к крошечной омеге и к её ребёнку. Это поможет самому Ли найти себя. Пусть не сразу, пусть необходимость времени распустится, но всё же это шанс. Поэтому чудилось верным сейчас помочь так, как сделал бы Минхо для него: стать ведущим, а не ведомым. Пока Ли умывал лицо, приводил себя в порядок и просто пытался успокоиться, даже несмотря на то, что тело буквально горело от фантомных касаний грубых рук, Джисон разбирался с тем, что упало так резко на худые плечи. Сообщил обо всём Бан Чану, который выглядел в принципе достаточно измотанным, чтобы предложить помощь в тот момент. Собрал вещи и аккуратными стопками сложил в свою спортивную сумку. Документы, телефоны, кошельки. Упаковка с медикаментами. Над ней пришлось посидеть, потому что Хан торопливо выискивал наименование того экстренного препарата, который мог бы остановить распространяющуюся панику. Голова действительно шла кругом от ужаса, переживаемого Минхо. Из блистера оказались выдавлены две таблетки, и со стаканом воды Хан замер возле двери в ванную, где уже перестала шуметь вода. — Что это? — растерянно спросил Минхо и поправил на себе вновь надетую чёрную водолазку, только переступив порог комнатки. У Джисона при одном воспоминании этого образа сердце сжалось. — Пожалуйста.       Больше слов не было. Ли кивнул, с раскрытой ладони своими губами снял капсулы и быстро, рвано, отчего кадык некрасиво дёргался под кожей, опустошил весь стакан. Телефон, такси, верхняя одежда. Хан кропотливо помогал Минхо укутаться в тёплое пальто, которое поселилось в комнате альфы достаточно давно: пригодилось, наконец. А тот лишь дрожал. Старался держаться, но его пугало то, что ни Дэхён, ни мама не отвечали на звонки. Это всё поистине утапливало в беспросветной тьме, однако Джисон не мог отступить сейчас, позволить оступиться. Чувствовал всё, что было в Минхо, поэтому держал за руку, успокаивал, что-то шептал, хотя и сам был на пределе возможностей. Его желудок снова заболел. Голова кружилась и начинало тошнить, так ещё и запах омежий в горечи пробуждался. Да, был ненавязчивым. Да, возможно, чувствовал его лишь Хан. Но в последний раз он помнил, чем всё могло закончиться. Взгляд сам опустился на собственную руку, на тонкое запястье. Было больно. Но теперь он не испугается. В этот раз он позаботится обо всём. Он же альфа для своей драгоценной омеги. Он — выбранный партнёр, кому доверили слишком много. И Бан Чан будто разделял это, только казалось, что и ему какая-то помощь нужна. По бледности сравниться мог с листом бумаги, однако выплывший из душа Чанбин заверил, что обо всём позаботится и наберёт позже. На лицах старших Джисон видел ничуть не меньше волнения, чем осязал в себе. Да растягивать беседу больше не собирался. Подхватил сумку, взял портфель Минхо и переплёл с ним пальцы рук, дабы увести вниз, к машине.       И дорога протекала в полнейшей тишине. Ли без конца набирал номера, лишь в ответ безмолвие звучало. Он жался ближе, соприкасался плечами и бормотал, что всё лишь его вина. Что не может банально обеспечить защиту своей семьи. Что не поговорил с сыном вчера столько, сколько привычно хотелось. Хан же молчал. Не хотел ничего говорить. Злился на слова, слетающие с побледневших губ, ведь чушью это в его голове ощущалось. Но помнил, как себя вёл в панике. Успокаивало одно: то скользкое чувство, по венам плывущее, рассеивалось. Плач тоже прекратился, дрожь тела чужого почти стёрлась, да и сам Минхо словно отпустил немного ситуацию. А тихое «я чувствую тебя в себе» вынудило проскулить громко. Ли принял то, что Хан передал с укусом. Это чудилось какой-то невозможной магией, потому что вся боль, до этого жившая в собственной метке, утихала, растворялась в чём-то трепетном и тёплом. — Малыш, — бережно Джисон приподнял лицо Минхо за подбородок, дабы в глаза, уголки которых заметно опустились, заглянуть, — что ты ощущаешь? — Спокойствие, — неуверенно. — Тепло. Тебя. Я… Могу распознать свежескошенную траву, Ханни. — О-о-о, — протянул удивлённо Джисон.       Даже если им и были перечитаны тонны статей, энциклопедий и всего остального, он нигде не видел ничего подобного. Не ставил под сомнение их истинность. Видел то, что зажглось под кожей Минхо. Красивейший узор, дающий понять, чья теперь омега. У самого, наверное, такого не было. И это тоже оставалось странной загадкой. Но в мгновения созерцания нежных черт восхитительного лица, неиспорченного косметикой, слезами, искажениями от боли, своим сердцем Хан пропитывался всем, что теплилось в ослабевшем теле. С уверенностью мог сказать, что Ли испытывал настолько огненную любовь, что если бы была возможность залезть под рёбра, то тотчас можно было бы сгореть в ней. Это понимание подарило поистине судорожный выдох, прежде чем Ли прильнул к искусанным губам. Целовал самозабвенно и глушил в себе остатки ужаса, уже почти полностью уничтоженного силой губительных препаратов. Вплетал пальцы в отросшие, неуложенные волосы и продолжал впиваться в губы заметно сильнее, чем когда-либо до этого. Пожалуй, в самый первый раз в своей жизни Джисон почувствовал альфу внутри себя, услышал его грудной вой, даже жажду до защиты уже помеченной омеги распробовать умудрился. Невероятное чувство. Оттого и не пытался инициативу перенять, распадался на куски безвольной плоти перед нежностью, смешанной в страсти с желанием быть ближе, чем возможно. Покашливания водителя раздражали, что пробуждало огонь злости в венах. Только оторваться от мягкости чудилось чем-то запредельным для рассудка, пока Ли так отчаянно целовал, придерживал руками за шею и талию, совсем тихо хныкал в эти же поцелуи. Диссонанс чувств и происходящего разбивал всё рациональное. — С каких пор чёртовы омеги возомнили себя кем-то, кому такое дозволено? — мужской голос холодный, надменный, сочащийся желчью. — Что сказал? — оторвался Джисон от испуганного громким звуком Минхо. — Самим не противно? Альф мало что ли, что вы друг друга тут сожрать пытаетесь? — уши Хана вспыхнули гневом от слов водителя. Когда взгляд в зеркале заднего вида уловил ответный недовольный взор, очевидно, беты, то всё вышло из-под мнимого контроля. — Какого хуя? Тебя вообще ебать не должно! — Минхо дёрнулся в очередной раз, только уже из-за громкости и низкой тональности своего альфы. — Это мерзко! — Так хуле ты работаешь в такси, которое только омег и перевозит? Выблядок! — Ханни… — Останови свою ёбаную машину на остановке. — Ну пошли нахуй отсюда, ненормальные! — автомобиль резко затормозил возле автобусной остановки. — Омега с омегой — позор. Вы прислуживать альфам и бетам должны. — Рот свой завали, — Джисон помог выбраться Ли из салона. — Жди увольнения, мудила.       Хлопок дверью вышел достаточно сильным, но злость не унималась. Из-за Минхо Джисон будто стал всё чаще замечать притеснения омег в разных сферах, и его это из себя выводило. В голове не было понятным, как такие нелюди могли существовать. И в какой опасности находились все омеги из-за них — пугало. — Почему… Почему ты ему не сказал, что ты альфа? — Ли поправил на лице медицинскую маску и ухватился за свободную руку Хана. — Оправдываться перед этим?.. Сейчас, мы найдём другую машину, не переживай, Линорин. Никто не посмеет тебя обижать.       Больше ничего Минхо спрашивать не стал, опустил голову и прислонился ближе. Понимал, что и сам мог ответить на дерзость и унижение, не впервой. Однако заметно растерялся в очередной раз. Благо рядом был Джисон. Такое поведение разнилось с его привычным, да и с характером, но отчего-то вспомнился тот момент, когда лицо родного отца превратилось в кровавое месиво. Хан его защищал так, как умел. Осознание этого подарило улыбку, и нечто яркое под рёбрами зашевелилось, постепенно даруя то привычное умиротворение. Хотелось завернуться в Джисона, будто только он мог забрать всю боль, сожаления и бесконечные переживания. Хотелось уже сдвинуться с точки критического состояния, варьирующегося от спокойствия к истерике. Да, гладко не будет, но так мечталось прожить какой-то период в тишине от всего, вновь потеряться в обыденности дней и научиться заново спать. И стоило приблизиться к этому заветному желанию, как подлая жизнь своими грязными руками вновь опустила под воду, вынуждая захлёбываться. Поэтому, из-за таких дум, остаток дороги до дома прошёл в опустошении. Ли постарался освободить голову и просто беспокойно урчал, да позволял Джисону вслушиваться в этот звук, расположившись на плече. Пальцы переплетены. Метка молчала. Только тепло оплетало и согревало, расслабляло.       В очередной раз всё переменилось, когда, вытащив своё обмякшее тело из автомобиля, Минхо увидел возле дома маму и прицепившегося к её руке Дэхёна, о чём-то беседующих с соседкой. Сначала ему буквально подбежать к ним хотелось и сорваться в крик. Из-за тех переживаний, неуёмного страха он был готов с ума сойти. В его разломанном сознании выстраивались ужаснейшие картинки одна за другой, в представлениях, что же произойти могло. И вместо того, чтобы сейчас испытать облегчение, его разорвала яростная досада, словно что-то поистине сильно желало его растоптать. Джисон, осторожно до плеча дотронувшийся, смотрел с пониманием. Его глаза говорили о многом, отчего чувствовалось явным то, что под маской уголки губ были опущены, а глубокие морщины пролегли вокруг рта — всё уже изучено, отложено в памяти, ведь рука к таким изменениям была приложена. Подрагивающими пальцами Минхо поправил на худом теле чёрную куртку с расползающимися то тут, то там белыми линиями, и расправил складку на шапке. Попытался забрать свой портфель, но Хан лишь по ягодицам поверх пальто похлопал и кивнул в сторону заметившего их ребёнка. А Дэхён уже мчался со всех ног, дабы тут же оказаться в объятиях Ли. — Папочка! Ты приехал! — звонкий голос приятной мелодией коснулся ушей обоих парней, и Минхо не смог сдержать улыбки, отразившейся для сына лишь на глазах, в полумесяцы превратившихся. — Котёнок, мой любимый, — с трудом, но Ли оторвал ребёнка от земли и крепко обнял, устраивая одну свою руку так, чтобы под плоскими ягодицами расположить. — Я очень скучал. — Хённим! — Дэхён повернул голову в сторону Джисона и протянул ему руку. — Здравствуйте!       Джисон засмеялся, потому что Минхо перестал в одно мгновение быть интересным Дэхёну, и всё внимание сконцентрировалось лишь на Хане. Он поправил сумку на своём плече и с удовольствием принял маленькие руки в свою одну, чуть сжимая. И мальчишка смотрел своими огромными, будто светящимися глазами на альфу и чуть пританцовывал на руках родителя от радости встречи. — Я слышал, — мягко заговорил Ли, — что из семей уводят там, жён, обычно. Мужей. Но ребёнка? Первый раз. — Папа ревнует, — со смешком выдавил Дэхён. — Папа скучал, — заверил Джисон и подошёл близко-близко, чтобы приобнять Ли за талию, а ребёнку позволить обвить свою шею. — Может, в дом пойдём? Многолюдно тут. — Да, идёмте.       Почти грациозно, чуть запнувшись о собственную ногу, Дэхён слез с Минхо и моментально ухватился за его руку и за руку Хана. Потащил их вперёд, где мама Ли уже прощалась с соседкой и тёплым взглядом смотрела на троих парней. Минхо же хмурился. Радость от встречи с сыном немного поутихла, а вопросы один за другим стали в голове распускаться. Не сбежать от реальности. В доме, когда мнимое ощущение безопасности позволило расслабиться и избавиться от тканей одежд, омега растворилась в объятиях той самой, кто сделала всё, лишь бы в своё время Минхо не посмел опустить рук. Или наложить их на себя. Женщина сидела на привычном диване в гостиной, а Ли устроился у её ног, руками их обвив, и тихо плакал, пока материнские руки ласково перебирали пряди чёрных волос. От этой картины у Джисона сердце сжималось, мерзко сосало под ложечкой, но Дэхён помог избавиться от растущей тревоги. Взял за руку и повёл к себе, тем самым позволяя Минхо и его маме поговорить.       И время потекло совсем иначе в стенах уютного дома. Многое поменялось. Ремонт стал мерой вынужденной — стереть то место, каким оно первоначально было. Ради Минхо. Друг Ли во всём помогал, ещё и вечером умудрился заскочить в гости, как только узнал, что оба парня приехали. В те мгновения, пока Минхо активно разговаривал с Доуном, мама Ли пила горячий чай, подслушивая сбивчивый диалог, а Дэхён и вовсе на коленях устроился, Джисону удалось снова испытать нежное счастье. Он просто отдался этому порыву, моменту. С удовольствием, пусть и медленно, но ел домашнюю еду. Беседовал с Дэхёном, которому буквально было интересно всё про Японию. Рассматривал ещё более раздобревших котов, за исключением грациозного Дори. И отдыхал душой. Не знал итога диалога Минхо и его мамы, однако по расслабленному лицу Ли понимал, что не всё так плохо, как уже рассудок отрисовал. Оказавшись дома, удостоверившись, что всё в порядке, Минхо снова стал собой. И это разрывало внутри все нити, отчего просто хотелось рыдать в голос. Потому что виделось невозможно эфемерным, хрупким. Коснись — всё разрушится. Наблюдать за тем, как Ли возился в ребёнком, чудилось сродни чему-то потаённому, но до мурашек трепетному. Ведь оба просто светились от счастья дозволенной близости. Торопливо, проглатывая слоги, Дэхён делился успехами в спорте, хотя только-только начал этим заниматься: сын своего папы. Минхо был тоже очень способным и когда-то горел боевыми искусствами, но оставил себе лишь бокс. Из-за отца.       А уже позже, когда удалось остаться наедине, Минхо неуклюже подвалился под бок к рассевшемуся на полу Хану, ласково поглаживающему мягкие ушки Суни. Тихо, будто боязливо поделился, что переживания за Дэхёна оказались лишь плодом его воображения. Да, немного вытянулся. Даже умудрился слегка поправиться и укрепить руки, но всё ещё оставался маленьким и нежным котёнком, зацеловавшим Ли всего и с рук не желающим уходить. Волосы отросли ещё сильнее, но отрезать их Дэхён сопротивлялся и, имитируя Дори, шутливо шипел, когда к ним прикасалась мама Ли. От каждого ускользнувшего сквозь пальцы мгновения хотелось улыбаться, смеяться и просто растворяться. Столько лет за отстроенными стенами вранья Минхо прятал свою такую жизнь. Себя настоящего, ласкового, любвеобильного, домашнего. Настоящего папу. На него Джисон смотрел с внеземным восхищением, что аж сердце проломить грудную клетку пыталось, чтобы уж точно упасть в руки Ли. Раз и навсегда. Если бы у Хана был такой папа, отец или столь нежная мама, какой бы его судьба тогда сложилась? Искал бы ли он утешения во всех, кто хоть немного был добр с ним в своё время, а после вонзал в спину нож? Может, он был бы более откровенен в своих желаниях и местами настойчив? Ему всегда было интересно, каково это, чувствовать любовь родителей. А потом появился Минхо со своей мамой, кто и подарил всё это. Поэтому в Джисоне не было сомнений, каким вырастет мальчик. У него была любящая семья. — О чём задумался? — с порога начинать тему суда настроения не было, поэтому, заметив сосредоточенный на стенке взгляд Ли, Хан спросил первое, что в голову пришло. — Знаешь, я же соврал тебе. — Чего? — Джисон уставился на Минхо, устроившего голову у него на ногах. — Помнишь, я говорил, что Дэхён учится дома, потому что для него так комфортнее? — Угу… — Это для меня было так комфортнее, — тёмный взор сместил свой вектор и теперь изучал изумлённое лицо альфы. — Я так боялся выпускать моего малыша в реальный мир, и когда услышал про те предметы, где якобы рассказывали о гендерных ролях, то почти сразу прекратил его обучение там. — Я думал, что ему тяжело социализироваться, поэтому… — Да, нелегко. Боится новых людей. Но я, вероятно, только усугубил всё, — Минхо поднялся и сел рядом, взяв на руки подошедшего Дуни, мяукающего достаточно громко для привлечения внимания. — У него есть друзья, с кем ему хорошо. И мне казалось, что достаточно этого. Испугался я очень, когда Доун предложил идею с посещением секции. Но… Чёрт, — тяжёлый выдох, от которого смолк даже кот, — как же он счастлив, попробовав эту некую свободу. — Это же хорошо? — руками своими Джисон обвил плотную талию и неловко устроился за спиной омеги, прижимаясь. Позволяя откинуться себе на грудь. — Да. Просто досадно, что я с ним так поступал. У него появились новые знакомства. Они с мамой и были сегодня как раз на футбольной разминке здесь, недалеко от дома. И мама не подумала о том, что я буду паниковать, ведь обычно не звоню в такое время, — Ли покачал головой и улыбнулся. — Всё же, я так много упускаю в жизни Дэхёна. Что-то отбирал у него. Боюсь за каждый шаг, а ему ведь уже девять. Страшно поверить. — Он у тебя замечательный. Просто, наверное, теперь пора принять, что он взрослеет. Многое может делать сам. Знаешь, ему действительно нужно больше свободы. — Бабушка с удовольствием ему её даёт, — приглушённый смех под громкое мяуканье проснувшегося Суни, неторопливо подошедшего к парням. — Я говорю про свободу от тебя. Ты принял правильное решение, позволить ходить на занятия. — Но при этом мне всё равно страшно. Вдруг ему будет больно? Вдруг что-то произойдёт и меня не окажется рядом? — выдохнул Ли и устроил свою голову на плече Джисона. — Жизнь непредсказуемая, сам знаешь, — Хан моментально подавился этими словами, поймав дрожь горячего тела. — Ты не сможешь защитить от всего. Не перегибай с опекой. Позволь ему иногда что-то самому выбирать. Всегда же можно отказаться. Дэхён очень умный мальчик, — руки сильнее вокруг талии обвились. — Он поделился со мной, что хочет быть настоящим героем для тебя, — поцелуй в висок. — Это так мило. — Наверное, ты прав. Мне сложно, пока что. Из-за того времени, когда меня нет рядом, я будто теряю связь с ним. А сейчас это стало усугубляться. — Он твой сын. Любящий и любимый тобой. Он твоя маленькая, потрясающая копия. Это, кстати, нечто невероятное. Твоя мама, ты, Дэхён. Вы так поразительно похожи. — И я рад этому. Рад тому, что от того… Ничего нет ни во мне, ни в Дэхёне, — очередной поцелуй Ли получил в висок, потому и глаза прикрыл. — Просто я… Тяжело поверить иногда, что прошло так много лет. Я ещё недавно держал его на руках, когда он плакал. Смотрел и плакал сам, потому что мне даже стоять было тяжело из-за истощения. И он родился недоношенным. И вся наша жизнь была очень тяжёлой, пока ему не исполнилось два года. Всё было таким ужасным. Но именно мой маленький котёнок придавал мне сил. А теперь он… — Взрослеет, Ирино. Скоро уже он сделает всё, чтобы тебе было хорошо. — А если правду узнает? — неожиданно спросил Ли. — Про то, чей он сын.       Джисон не мог ничего ответить. Потому что и представить не получалось, что ребёнок может почувствовать. В своём мире для Хана сотворённое было ужасным, а надо ли было знать мальчику подробности? Это определённо сломает его. А потом припоминались все слова, брошенные им в расстройстве, на которых акцентировал внимание сам Минхо, ведь задевало. Но тогда он был ещё младше. Казалось, теперь его сознание поселило в себе мысль, что отец плохо поступил с папой. Хан помнил и лицо ребёнка, и слова слишком отчётливо даже сейчас. А понимания, нужно ли рассказать, когда это сделать, не появлялось. Отчего он просто взял и уткнулся лицом в макушку Минхо, сильнее его обнимая. Будто пытался забрать себе все тревоги хотя бы на эти мгновения. Его рука сама потянулась к вороту растянутой футболки, стоило вспомнить про метку. От следов зубов почти ничего не осталось, что удивляло, хотя на собственном теле всё ещё рана кровоточила, пусть и менее сильно. Еле заметный узор, распустившийся вокруг прокуса, приковывал взгляд, потому и пальцы дрожащие не смогли не коснуться выпуклого рисунка, а после притронулись и губы. — Мама сказала, что это самая красивая метка истинности, которую ей доводилось видеть, — удовлетворённо выдохнул Минхо, пока Джисон кончиком языка обводил следы вечного единения. — Спасибо, что подарил её мне. — Жаль, моя не хочет обратиться такой же. — О, Джисонни! Это моя вина, — Минхо резко развернулся, чтобы посмотреть в круглые глаза. — Я сделал это в порыве, под препаратами. И из-за такого долгого ответного касания, ты пострадал. Она, твоя метка, скоро станет такой же. Очень надеюсь. — Не твоя это вина. Просто, — повёл альфа плечами, — так сложилось. А ты в интернете прочитал, да? — Да, дорогой. Нашёл одну историю. Там всё закончилось печально, правда… Но… — У нас всё будет хорошо! — перебил мысль Джисон. — Потому что я люблю тебя. Люблю Дэхёна. Люблю твою маму. Люблю твоих котов, даже если у меня лёгкая аллергия на шерсть, — улыбнулся он и поцеловал приоткрывшиеся для ответа губы. — Уже поздно. Пойдём спать? Я устал. — Да, конечно, — Минхо встал с пола и потянул на себя лёгкого Джисона. — Я без ума от тебя, Хан Джисон.       Эти слова поселились под сердцем и согревали всю ночь чуть ли не сильнее объятий со спины. Сам Хан обнимал лежащего под боком Дэхёна, пока три кота пытались устроиться в подушках. Первая спокойная ночь, где будто заведомо ясно было, что придёт с рассветом. Поэтому даже разговор не стоило начинать обо всём. Если Минхо не стал говорить сразу, так, возможно, и требовалось обоим. А уже утром, после плотного по ощущениям завтрака, всё само подобралось к разрешению вопроса. Несмотря на то, что услышанное буквально ошарашило и заставило замереть, Джисон не посмел вставить и слова. Опустился на постель обратно и понурил голову, словно переваривал информацию, которую даже и знать не хотелось. Жизнь отца Ли после побега могла стать основанием для какой-нибудь криминальной дорамы: долго скитался по стране, пока дело активно вели; ночевал в подворотнях; питался объедками, а лишь после смог осесть в провинции и устроиться на завод. Где-то между этими предложениями, рождёнными тихим голосом Минхо, Джисону хотелось услышать, как тому было херово существовать, может, покончить с собой хотелось. Но всё оказалось намного уродливее: он не единожды насиловал омег. Брал силой и пьяных возле баров, даже покушался на несовершеннолетних, выслеживая их. И это шокировало, пугало и подводило какой-то черте безумия. Вот, сделай шаг, и ты упадёшь.       Спокойный же голос Минхо заставлял просто сгорать от страха. Особенно, когда дошло до той части, где отец выслеживал его. Как дневал и ночевал в снятой комнатке соседнего дома, и высчитывал дни, когда Минхо посещал семью. Сковало ледяными верёвками всё тело, стоило услышать слова о том, что мужик хотел похитить ребёнка. Ведь это его сын. И именно им выманить к себе Минхо, привязать, пометить. Просто свихнулся на нём, не желал больше даже пытаться жить жизнь. А потом случилось всё то, о чём Джисон и так знал. На душе поселился отвратительный осадок от всего. Ли смолк тоже и только колени свёл вместе, словно делился чем-то, за что его пристыдить могли. Оказывается, пока днём ранее Джисон занимался с Дэхёном, Минхо очень долго выслушивал детектива, который подъехал прямо к дому. Как это прошло мимо, Хан не понимал. Просто предполагал, что так сильно увлёкся ребёнком и общением с мамой своего самого любимого человека, отчего и счёт времени потерял. Но именно вчера Минхо не хотел более ворошить это всё. Отдался во власть комфорта и уюта, дабы забыться хотя бы на мимолётные часы. Зато в настоящий момент уже оба не понимали правильность переживаемых чувств. — И что теперь? — спустя, казалось, вечность, заговорил Хан. — Он психически здоров. Детектив сказал, что ему вынесут максимальный приговор. — А разве срок давности дела не истёк? — Чуть меньше года оставалось до истечения. Тем более удалось найти тех омег, кого он изнасиловал. Две из них согласились дать показания. В общем, — Ли поднял голову и повернулся к Хану, осторожно взяв его руку в свою, — не выйти ему из тюрьмы. — Заседание завтра? — Через три часа. — Что? — изумился Джисон и в сторону дёрнулся. — Ты же говорил… — Перенесли. И… Я хочу пойти туда. — Прямо на заседание? — Нет. Когда его будут выводить. Мне нужно убедиться, что его увезут туда, откуда он уже никогда не выйдет. — Хорошо, давай собираться, — Джисон поднялся и поторопился к своей сумке. — Не смотри на меня так. Я вчера тебе сказал, что не отпущу твоей руки. — Есть кое-что ещё, — замялась омега и в грудной клетке сжалась. — Боже, — казалось, что сердце просто разорвётся от всего разом вывернутого наизнанку. — Дэхён всё знает. Почти всё. — Как?.. — Чёртов детектив, — Минхо закрыл лицо руками и простонал от досады. — Он приходил две недели назад к нам, когда мы готовились к вылету в Японию. Поэтому мама мне ничего не рассказала. И Дэхён всё подслушал. — И что он знает? Минхо, Минхо, не плачь, пожалуйста.       За несколько шагов Хан вернулся к постели и опустился на неё, утаскивая ослабленного Минхо к себе. Обнял его и кинулся нашёптывать успокаивающие слова, пока сам парень собирался с мыслями. Лишь спустя минуты ему удалось рассказать то, что в сознании ребёнка поселилось понимание, что его отец тот, кто причинял боль папе. И из-за этого он подвергается суду. Мама не смогла рассказать большего. Для Дэхёна было достаточно и этого, чтобы плакать долго и много. Тосковать по Минхо. Поэтому: — Он тоже поедет. — Хён! Этого делать не стоит! — Я знаю. Но это его желание. Он хочет увидеть отца. Первый и последний раз. Когда-нибудь, когда он станет старше, я расскажу ему всё, но пока…       Ошеломлённый Джисон буквально уронил голову на плечо плачущего Минхо. Ему тоже хотелось. Очень хотелось зарыдать, но он продолжал держать себя и свои чувства в руках. Позже безмолвно кивнул и отправился собираться, помогать одеться и Дэхёну. Мальчик молчал продолжительное время, справлялся со всем самостоятельно и лишь изредка смотрел на Минхо: переживал, понимал, осознавал. Желал же Хан отправиться в путешествие семьёй, а ехал на арендованной машине прямо к суду. Желал видеть улыбки на лице Минхо и Дэхёна, а видел страх и непонимание. Тусклым огоньком горело ещё то, что это последний, финальный шаг. Прощание с прошлым. Значит уже совсем скоро всё должно было наладиться. Джисон обязан был верить, иначе бы сошёл попросту с ума. Стоило машине припарковаться недалеко от достаточно огромного здания, как он взял руку Ли в свою и переплёл пальцы, демонстрируя то, что останется рядом до последнего вздоха. Тёмный взгляд был направлен в самую душу, как ощущалось, но губы тронула еле уловимая улыбка. Бережно Джисон заправил чёрные пряди волос за уши омеги, притянул её к себе ближе за плечи и поцеловал в лоб, чем заставил дыхание задержать и веки сомкнуть. После пришлось поцеловать и Дэхёна, забравшегося на заднее сиденье автомобиля. Тот повёл себя в точности, как папа, что у Хана вызвало неподдельную радость: такие схожие, его любимые.       Стояли они чуть поодаль от приехавших репортёров, но откуда было идеально видно машину, в которой преступника и увезут. От одного вида толпы Джисону поплохело, и он сильнее маску на лицо натянул, словно спрятаться хотел. Минхо заметил это и взял привычно за руку, пока Дэхён застыл перед ним и руками, заведёнными назад, за ноги держался. Просто, чтобы быть ближе. Свободной рукой Ли перебирал собранные в хвост волосы сына, немного ёжился от пронзающего всё тело ветра, хотя под пальто надел тёплый свитер: дрожью разбирало из-за страха. Лицо под маской он не прятал, будто и не переживал, что кто-то узнать мог его в таком виде. Да и имени его указано в деле не было. Просто насильник-педофил, осуждённый на какой-то срок. Журналистам этого достаточно для того, чтобы раздуть статью, много статей. И сердце забилось ускоренно, когда Минхо вытащил из кармана телефон, где виднелось сообщение с простым «пожизненное». А потом почти сразу распахнули двери здания суда. В чёрном одеянии, с повязкой, закрывающей отсутствующий глаз, отца Ли вели к машине. Джисон видел всё слишком хорошо, потому даже и тошнить начинало. Он помнил лицо мужчины паскудно отлично, помнил ту ярость, которая разрослась в нём в тот момент, когда тихий, надломленный голос позвал его. Попросил о помощи. Оттого и невероятная лёгкость распускалась под рёбрами, когда понимание становилось всё более отчётливым: пожизненное.       А дальше произошло то, что бывало лишь в дорамах. Мужчина, закованный в наручники, увидел их всех. Он смотрел пристально на Минхо, и тот глядел на него в ответ, стискивая руку Джисона в своей сильнее. Дэхён смотрел тоже. Хан заметил, как ребёнок нахмурился. Как проявились первые черты злости. Всё понимал. И сразу после время остановилось. Даже если бы и хотел, Джисон не смог бы отвести взора от Минхо, на чьём лице губы растягивались в улыбке. Яркой, широкой, агрессивной. Она разрезала красивое лицо уродливыми изгибами, а глаза и вовсе стали почти чёрными, ведь зрачок слишком игриво потопил под своей тьмой невероятно сладкую радужку. На крошечное мгновение в метке Джисона загорелось уже позабытое пламя отчаяния. Но оно потухло так же быстро, словно и не было ничего. Поэтому дёрнулся, когда холодная рука прикоснулась к собственному лицу. — Всё закончилось, Ханни. Всё теперь будет хорошо. — Хённим, почему вы плачете? — детский голос вывел из оцепенения. Более взор не видел в Минхо тех черт уродливого, неправильного превосходства. Он стал собой. И улыбался так искренне, мягко, как того и хотелось. — Хённим, мы же никому не дадим папу больше обижать? — Никогда. Ни за что, — ответил Хан и позволил возлюбленному стянуть с себя маску. — Я хочу поцеловать тебя. Можно? — Прямо тут? — При мне что ли? — Дэхён ухватился за ногу Минхо, а тот сразу рассмеялся и закрыл ладонью его глаза. — Ну, папа! — Я люблю тебя, моё спасение. Моя огромная любовь, — в самые губы Джисону выдохнул Ли. — Прости за всё, что было. Прости за то, что, возможно, будет. Но не оставляй меня. — Я люблю тебя.       Руки Хана сами опустились на широкие плечи и притянули ещё ближе, пока Дэхён тихо посмеивался, ведь Минхо продолжал ему закрывать глаза. Поцелуй получился осторожным, ласковым, трепетным, и в метках обоих возникло мягкое тепло, позволяя прочувствовать более остро такое робкое касание. И прерывать его не желалось, но в душе Джисона ещё жило беспокойство. — И что теперь? — он отстранился, когда ребёнок буквально повис на нём. Вопрос задавался уже второй раз, а переживания не иссякали. — Мы распишемся. Ведь, — из кармана чёрных брюк Ли вытащил кольцо в красивом мешочке серебристого цвета, — я хочу провести с тобой всю свою жизнь. Ты согласен?       Украшение бережно было надето на безымянный палец левой руки под удивлённый возглас Дэхёна. Тонкими пальцами той руки, которая не удерживала дрожащую от волнения хановскую, Ли осторожно поправил распущенные волосы Джисона и обнажил своему взору серёжки-ромашки, отчего сразу же улыбнулся. — Будет непросто. Будет течка, которую я не знаю, как перенесу, ведь теперь всё по-другому. Будут, наверное, истерики и кошмары. Но я собираюсь закончить все курсы препаратов и довести дело до конца. Будет операция и, возможно, мой диагноз останется прежним… Я бесплоден… Но… Хочешь ли ты продолжить путь со мной? — большой палец обвёл невесомо кольцо из белого золота на тонком пальце Джисона. — Хочешь ли?.. — Я уверен, что мне нужен лишь ты. Я хочу быть твоим. Я так сильно тебя люблю, Ли Минхо, что готов прямо сейчас пойти с тобой на край света. Я хочу жить тобой. Дышать тобой. Быть тем, кто позволит тебе оставаться собой, — торопливо и тихо вещал Джисон, чувствуя на себе горящий взгляд ребёнка. — Я пройду с тобой весь путь, и мне безразлично, какие трудности у нас будут. — У меня теперь будет настоящая семья? Я так рад!       Смех Минхо утонул в возгласах Дэхёна, волчком крутящегося у ног парней. Джисон же выдохнул и вновь поцеловал Минхо, теперь уже в зарумянившуюся щеку. Никто из них не знал, что могло быть завтра. Никто не представлял, что может упасть на плечи снова. Но чувство безмерного счастья, слившегося в ощущением безграничного доверия, заглушало иное. Просто быть здесь и сейчас. Завершить все начатые этапы. В каждом новом дне совершать всё возможное, отпускать прошлое и двигаться вперёд. Повторять из раза в раз одни и те же слова, но такие необходимые. Сжимать руки, целовать, обнимать, отдавать всех себя — абсолютное в своей искренности желание любить. Теперь действительно раскрывался новый, сложный, неизвестный путь. Со своими поворотами и петляющими тропами, однако оба вступили на него с неким облегчением, когда с задорным смехом впереди помчался радостный Дэхён.       И тихая свадьба, проведённая в кругу лишь близких людей, стала началом той самой новой жизни, о которой когда-то даже мечтать не приходилось. Но, прижимая к себе облачённого в невероятно красивый белый костюм Минхо, сияющего так ярко, таким ласковым светом, Джисон был просто счастлив. Он видел ту потрясающую улыбку, чувствовал тепло рук и сходил с ума, улыбаясь в ответ от всего сердца. Не чувствовал слёз на щеках, пока тонкие пальцы не начали их утирать. Не понимал, что воздуха недостаточно, пока не расстегнули чёрную-жилетку корсет. И не мог поверить в реальность, пока не поцеловали нежно, так, будто в любой момент он, Хан, мог просто рассыпаться. И выкрики парней, звонкий смех радостного ребёнка, слёзы счастья мамы и поддерживающая речь лучшего друга, Доуна, и его семьи — всё даровало то потрясающее и восхитительное, птицей оголтелой под рёбрами вьющейся. Изменившееся заметно тело теперь дышало здоровьем, и Минхо ничуть не отказывал себе в том, чтобы прикасаться к нему, целовать, покрывать нежностью и лаской. И первая ночь, брачная, в статусе супругов, была настолько чувственной, что Джисону кричать желалось от податливости в своих руках. От того, как сильно и открыто Минхо отдавал себя, будучи полностью свободным от оков. Это чудилось тем, что Хану удалось коснуться настоящего, пылкого рая, да такого, где хотелось сгорать раз за разом. Что и позволяли. А с рассветом реальность обрела ещё более упоительные краски, когда обнажённое тело Минхо застыло возле окна дорогого номера и оказалось объятым утреннем светом проснувшейся звезды. Потрясающая картина. Поэтому Джисон и поторопился, укутавшись в одеяло, подобраться ближе и заполучить нежные поцелуи. — Навсегда и отныне, несмотря на всё то, что может произойти, я останусь твоим, — рука Ли подхватила чужую и устроила раскрытую ладонь на собственной метке. — Я всегда буду твоим. Всегда на твоей стороне. Даже если кто-то отвернётся от тебя, я обниму. И поцелую каждый твой шрам, лишь бы ты улыбался.       Скопировав действие Минхо, Джисон замер. Трогал и позволял трогать выпуклый узор одинаковых меток. Да, его метка зажила некрасивым рубцом, но одна мысль об этом согревала. В глазах Минхо он — особенный и единственный, кому было позволено слишком много. Теперь будет позволено намного больше. А каждый новый день обязательно станет очередным достижением и победой над самим собой. И Минхо тоже верил в это, ведь никогда ранее не ощущал того, что открыл в себе с Хан Джисоном. Не понимал, что его маленькая семья может быть полноценной и счастливой. Выбранный путь хоть и был тернист, всё же привёл к тому, к чему так сильно рвалось сердце — к безграничному спокойствию и уюту после всего пережитого.