Секрет

— Ты! Ты был прекрасен, Ли Минхо!       Проигнорировав вообще всё и всех вокруг, Джисон нагнал удаляющегося в сторону гримёрок Ли, схватил его за руку под собственный восторженный выкрик и припал к губам в оголтелой жажде. Ему было откровенно наплевать на тех, кто таращился на них, на чьи-то выдохи слов «я же говорил», на шум заведённых парней, торопящихся позади. Всё в одно мгновение стало безразличным, когда на финальном аккорде прощальной песни чёртов дьявол, Ли Минхо, взял самую высокую ноту, которую от него Джисон только имел честь услышать. Это стало последней каплей последнего дня, последней мелодии, в последний фанатский гул — не сбежит. И что удивило — не оттолкнул, притянул ближе за талию, позволял терзать свои губы грубоватыми поцелуями с небрежными покусываниями. На глазах у всех. Вероятно, если бы не Бан Чан, то они прямо в коридоре и сожрали бы друг друга, но тому удалось их отсоединить и затащить в общую гримёрку. Под хихиканье Хёнджина и Чанбина. А потом все сразу слились в одну большую кучу, точь-в-точь как на сцене, только теперь на них не смотрели тысячи глаз. Руки везде, чьё-то горячее дыхание по мокрой от пота шее, ощутимый запах того самого пота, да счастья так много, что даже словами передать возможно не было. И звонкий смех Минхо то подтверждал всё громче, насыщеннее давал понять — он счастлив. Выплеснул всё, что копилось в душе и сердце, в каждый номер вложил даже больше, чем мог, потому что отключил голову, отрывался, заряжал энергией и заряжался. Сходил с ума от веселья, как было когда-то давно. Как делал каждый этим финальным вечером. Потому Джисон и не мог перестать смотреть на красное, потное лицо, где сияла настолько яркая улыбка, что в этом свете испепелиться желалось отчаянно.       Шум, крики, возгласы, чьё-то недовольное бурчание — так добирались до отеля в жажде смыть всё с себя и посидеть развеселившейся компанией, дабы отметить завершение, пусть и не такого долгого, но японского тура. Где удалось поймать лишь лучшие эмоции, получить потрясающие воспоминания, подарить всех себя фанатам и вторить их крикам, потому что орать хотелось до порванных голосовых связок: отпустить всё. Мечталось взаимодействовать, раствориться в каждом восторженном взгляде, потому что те, кто так искренне смотрел на них — был их домом. То место уюта и тепла, радости и света, куда нельзя было принести горе и печаль. Оттого и отрывались, общались, смеялись, словно всё так, как и было до пережитого. Но самое главное — звездой мерцающей распалялся Минхо. Вёл себя так, как и всегда. Так, как уже все позабыли. Очаровательный, мягкий, неугомонный, он даже успел посоревноваться с Чанбином за сердце Хёнджина, хотя все понимали, что сжатое бедро сильными пальцами ответом было за бесконечные подколы. Привычно, комфортно, так, как и желалось сердцами, стучащими в унисон. — Идём со мной! — стоило ногам, горящим после продолжительных танцев, перешагнуть порог отеля, как Минхо ухватил Хана за руку и нагло поволок в сторону своего номера. — Эй! Куда, тихушники? — Со кинул вдогонку тапок, но промахнулся. — Через сорок минут у Чана в комнате! — в ответ бросил Ли, моментально утянув Джисон в лифт. — Хён? — Хан проморгался. Его руку сжимали, а после и вовсе переплели пальцы, несмотря на то, что рядом ехали несколько постояльцев. — Линорин… — Т-ш-ш, всё потом.       Шаг торопливый, Хан, ничего не понимающий, Минхо, что-то нашёптывыющий, словно ключ-карту заклинал, чтобы она уже соизволила открыть дверь в номер. Сумка Джисона и портфель Ли бесполезным хламом упали прямо возле входа, и неважно, что обе вещи были дорогими и фирменными — весь Минхо. Он кинулся на ходу раздевать ошарашенного альфу, при этом оттягивая его в сторону ванной. И если в размякшем мозгу зашевелилось что-то порочное, то у омеги и мысли не было на этот счёт. Рукой Ли быстро включил неслабый напор воды, ванну заполнить, и вернулся к тому, с чего начал: раздевать худое тело. Трогать, касаться, гладить, изучать, вспоминая то, каким мягким был Джисон когда-то. Рёбра некрасиво выпирали через кожу, грудь оставалась рельефной, но далеко не такой, как раньше, живот впалый, руки худые, ноги-спички, пусть и очерчены были напряжёнными мышцами — привычной плотности не существовало более. — Но попа у меня всё ещё хороша, да ведь? — поймав изучающий взгляд, Джисон обернулся, выпячивая задницу и позволяя стягивать с неё ткань белья. Хотел сбавить градус напряжения горечи. Сам всё понимал. — Ты прекрасен. Надеюсь, что ты скоро сможешь хорошо есть и восстановишься, — тихо отозвался Минхо. Всё же обнажённое тело Хана выглядело болезненно, истощённо и измученно, но Минхо принимал каждое изменение, потому что приложил руку к тому, что случилось.       Сам же Джисон словил странное ощущение повторяющейся истории, когда взглядом наткнулся на своё отражение в зеркале. Узнать в себе себя чудилось невозможным: от укладки ничего не осталось, косметика уже была уничтожена салфетками ещё по дороге, нагое тело виделось безобразным. А потом снова, что не столь давно уже происходило, в голове мысль поселилась, а альфа ли он? Припомнилось то, как он, на пике осознания своей влюблённости, рассматривал каждую мелочь и интерпретировал её изъяном. Готовился и сейчас начать изводиться всеми грубостями, на которые только способен был, да руки нежные не позволили. Ладони обвели грудь, немного сжали оставшуюся мягкость, пальцы слегка коснулись сосков затвердевших, но дальше не зашло ничего. Рука в руке, и Минхо помог Джисону забраться в не шибко широкую ванну, следом начав раздеваться, дабы присоединиться поскорее. — Мы просто будем так лежать? — Хан устроился на груди Ли, и тот мгновенно обвил его за талию, прижимая к себе. — Сувид, Ханни. Твоим ногам надо расслабиться. — Я подумал про другое… — О, нет, я наброшусь на тебя чуть позже, — Минхо засмеялся, содрогаясь, отчего Джисон обернулся, чтобы посмотреть на довольное выражение лица омеги. — Что? — Я счастлив. Давно не испытывал этого чувства. Но сейчас я безоговорочно счастлив видеть тебя собой, — веки прикрылись тотчас, как губ коснулись чужие в нежнейшем, трепетном поцелуе. Минхо поочерёдно прихватывал осторожно то нижнюю, то верхнюю губу, при этом чуть отстраняясь каждый раз, когда Хан торопился ответить. Не позволял. Только дарил ласку. Тихие, причмокивающие звуки смешивались со сбивающимся дыханием обоих, ещё и вода плескаться начинала, потому что Джисона выгибало от растущей под кожей чувствительности. А омега всё насытиться не могла тем, что в собственных руках держала. — Ирино… — Спасибо, что спас. Что спасаешь меня до сих пор. Я очень благодарен тебе. Каждая эмоция, каждое чувство, которое теперь тут, — рука улеглась на груди, где сердце ошалело стучало, — оно живёт только из-за тебя.       Грудная клетка ярко вздымалась, словно Минхо только что марафон пробежал, хотя то были всего лишь не до конца раскрывшиеся в чувственности поцелуи. Он смотрел на Хана с заметным сожалением, определённо обдумывая, что ещё хотел сказать. Не желал более сдерживать себя, видел верным полностью сердце обнажить. Это чувствовал и Джисон, потому неуклюже зашевелился вновь, зубы сжав из-за неудобной позы и боли во всём теле, и устремил взор заинтересованный на красивое лицо. Мокрая рука будто по собственному желанию потянулась к нему, улеглась на щеку и чуть погладила большим пальцем — Минхо глаза на скомканное мгновение прикрыл и своими ладонями худое тело сжал сильнее, неосознанно. Пока Хан изучал нежную, местами пористую кожу лица Ли, тот продолжал исследовать кончиками пальцев выпирающие кости, но всё же ладонь замерла в том месте, где ещё покоился влажный пластырь — на метке. — Ты можешь сказать всё, малыш, — заверил Джисон, заслышав выдох сквозь стиснутые зубы. — К сожалению, я всё помню, — не открывая глаз, заговорил Минхо. — Хотя, наверное, лучше бы этого не было. Я не знаю, как так вышло, что я чувствую себя… Нормально? Не знаю, сорвусь ли снова. Не могу дать обещания, что всё будет так, как сейчас. Я просто… Отпустил, наверное. В эти дни мне было нужно не быть жертвой. Мне приятно, что вы все со мной рядом. Что позволили и позволяете проходить через мой же страх. Я даже забыл о том, что вы альфы. Кроме Хвана, конечно. И… Будто не так и страшно чувствовать себя омегой? С вами. — Это же хорошо! Правда. Никто у тебя и не просит обещаний. На самом деле, я даже не понимаю, как можно пройти через то, через что прошёл ты. Я был и есть другая сторона ужасного события. Порой даже мне казалось, что я свихнулся. А ты… Ты такой сильный, Минхо, — Ли распахнул глаза, потому что его коснулись невозможно сильные феромоны, утешение дарующие: так странно, ведь казалось, что он сам себя успокаивал. — Мы всегда будем на твоей стороне. Протянем руку в тяжёлый момент. Просто… Говори с нами, если чувствуешь, что что-то не так. Окей? — Но… Я же говорил так много паршивых вещей. — Не думай об этом. — Так то было правдой, — непонимание проскользило по лицу Хана, и он остановился в поглаживаниях. — Отчасти. — Что именно являлось правдой? Мне нужно знать. — Я… Я… Дэхён. Всё, что с ним связано. Если бы не ты, Чан, то я бы однозначно выстроил жизнь лишь вокруг него. Да, я говорил тебе, что не только мой сын дарит мне ощущение того, что я живой. Сцена, вы, моя мамуля драгоценная. Но, чем больше я задумываюсь над тем, что сказал, тем больше понимаю, что это мой потолок. Я всё ещё сломан. И, честно, после каждой тренировки, когда я ночевал один, то думал о том, чтобы сбежать. Это не усталость, это жажда исчезнуть, — Джисон слушал внимательно и не мог понять, почему не замечал этого. За повседневной тревожностью, за тем, как Минхо вёл себя, сложно разглядеть было истинность его желаний. Хорошо, что ничего не было сотворено в итоге. — Мне хотелось поехать домой, забрать Дэхёна и бросить всё одним днём. Идея навязчивая, она будто паразитировала на моём сознании. Вот, сейчас откроется дверь и он войдёт. Он заявит свои права на моё тело. Он воспитает Дэхёна так, чтобы и он причинял мне боль. Всё завязано на нём, на моём блядском отце. И я ненавижу это. Смотреть на него, видеть его, чувствовать его. — Боже… — Его запах не пропадает. Он во мне уже поселился, потому что я — его сын. И… Вдруг у Дэхёна будет похожий? Довлеющий надо мной…       Джисон сжимался в груди. Наивно и глупо, однако ему мечталось верить, что хотя бы в какие-то часы каждого дня Минхо мыслями был где угодно, но не с ним. Не с отцом. Теперь же очевидным казалось невозможность такого исхода. Изо всех сил Ли старался, превозмогал себя, одерживал очередную победу над тем в душе кишащим ужасом, доверился и открылся мемберам — а жил в прошлом. Никогда всё не пройдёт, не отпустит, не исчезнет, как по волшебству. Та мощь, та жажда прежнего, беспокойного, дарящего ярчайшие эмоции темпа жизни была выше пережитого, и, словно крошечный моторчик, заставляла двигаться вперёд. По сердцу, через чёрную тоску, протянулось восхищение. Невероятно сильный. Джисону ощущалось, что он бы не пережил всего случившегося, если бы такое коснулось его. Ещё в первый раз он сдался бы. Не пытался бы даже бороться. Понимал и осознавал свою слабость, некую никчёмность перед Минхо. И захотелось плакать. Тогда, давно, маленький Ли был ещё ребёнком, созданным из любви мамы, с немного задержавшейся первой течкой. Мягкая омега. Тогда, давно, весь его мир разрушил тот, кто с рождения находился рядом. И Минхо выстоял, через боль, через весь кошмар прошёл и подарил жизнь очаровательному малышу — Джисон бы не смог. Сейчас, совсем недавно, то восстановленное, отстроенное почти с нуля, снова было уничтожено тем же человеком. Однако Минхо в данный, расплывшийся по венам тяжестью момент находился рядом. Тёплый, ласковый, отзывчивый, израненный там, внутри, ведь внешне уже всё стёрлось, ничего не напоминало о том дне. Да только сам Джисон всё помнил слишком отчётливо. — Я боюсь, — шёпотом, — каждого нового дня боюсь. Засыпать боюсь и даже просыпаться. Эти дни выдались потрясающими. И все ночи. С тобой. Лежать рядом, обнимать тебя, чувствовать тебя, слушать твоё сопение или храп, — тихий смех из-за расстроенного выражения лица Хана. — Не было кошмаров, ты заметил? Я спал. Может, тревожно. Может, беспокойно. Но спал. — Не было, — согласился Джисон. — Я всегда старался успокаивать тебя, когда ты начинал ворочаться. Не знаю, связано ли это как-то… Раньше же не помогало. — Я тоже не знаю. Не хочу знать. Стараюсь отгонять всё плохое, но… Блять… Иногда мне кажется, а не лучше ли было освободить себя? — О… О чём ты?! — Хан резко уселся, игнорируя вообще всё и даже переливающуюся через бортик ванны воду. — Не смей говорить… — Я ничего не сделаю. Всего лишь часть меня, слабой омеги, которая устала, — подтянув к себе колени, Минхо с тоской продолжал рассматривать залившееся краской злости лицо возлюбленного. — Ненавижу это в себе, но будто и поделать ничего не могу. Когда я стабилен, то хотя бы крошечная мысль вызывает тошноту. А когда страх возвращается, всё меняется. Если бы я убил себя… — Замолчи! Минхо, замолчи! — Джисон закрыл уши мокрыми руками. Вода гадкая в одно мгновение ледяной обернулась, пока горячее сердце остервенело кровь качало, создавая контраст пылающей кожи, готовой сгореть, и холода. — Не бойся, я не собираюсь так поступать, — руки Ли колени сильнее обвили, словно он сжаться в точечку хотел. — Но и простить себя за то, что натворил, не могу. — Ты ничего… — Сделал, Ханни. Я причинил тебе столько боли. Да, мы обсуждали всё это уже не единожды, но… Не могу избавиться, перестать думать. Моё состояние не должно служить оправданием тому, как самолично я подвёл себя к черте. — Я ударю тебя, правда ударю, — моментально Минхо голову поднял, дабы посмотреть на разгневанного Хана. — Мы можем говорить об этом столько, сколько нужно тебе. Но не смей! Не смей мне внушать, что ты покинул бы меня. Дэхёна. Всех нас! Я бегу от этого… Бегу каждый ёбаный день, хён! Не позволяй этому подходить к тебе близко. Если становится плохо, страшно, мы все здесь для тебя. Я много наговорил тебе в больнице, потому что был подвержен своим чувствам. И мне, блять, было чудовищно плохо тогда. Плохо рядом с тобой, когда ты… Ты тащил меня за руку и причинял боль! Ты, Минхо! Но это не может сравниться с той болью, где ты жил. Что сделали с тобой! Но, блять! Блять, Минхо! Мы смогли перешагнуть это, нет?! Хватит винить себя, пожалуйста. Я прошу тебя. — Котёнок, я… — Пожалуйста. Я понимаю, что это сложно, — крупные слёзы потекли по щекам, — может, даже нереально. Но отпусти хотя бы вину. Страх, боль, сожаление о многом никуда не денутся, — Хан понимал, что эта история никогда не закончится, однако думал, что словами, своей преданностью он мог бы помочь. Отстроить дом внутри Минхо заново. — Для сломанного, уничтоженного человека ты слишком сильный. Ты невероятный, хён! Если хочешь уйти, покинуть всё, оставить — тебе дадут такое право, я знаю. Не представляю, что ты чувствуешь. Не могу примерить на себя то, что в тебе живёт, да только… — Я не уйду, — Ли с трудом выбрался из ванны и потянул на себя содрогающегося в плаче Джисона. — Не хочу. Это всё слабости, с которыми я борюсь благодаря вам. И я делюсь с тобой тем, что внутри меня. Как раз для того, чтобы ты проявил себя таким, какой сейчас. — Я опять накричал. Сорвался, — подставляя лицо под мягкие касания, шептал Джисон. — Прости. — Нет. Тебе не за что извиняться, — осторожный поцелуй в кончик носа. — Твоя реакция показывает мне всё, что необходимо. Мне немного не по себе от того, что я говорю всё это. Но так легко становится. Ты подарил и даришь мне много нежности, но, кажется, мне требуется ещё и встряска. Спасибо. — Дурак, — буркнул себе под нос Джисон, когда широкие ладони начали мять его худые бока. — Я люблю тебя. Хочешь, транспарант сделаю и поставлю в твоей комнате, как только вернёмся? — Если к транспаранту прилагаешься ты, то, пожалуйста, — заглушённый смех из-за тихого стона от сильных объятий. — Давай примем душ и пойдём? Думаю, Хёнджин уже с тысячу шуток придумал, ведь, скорее всего, мы снова придём последними.       Осторожный кивок, и Хан просто растворился в ласке и тепле. Катание на эмоциональных качелях уже стало достаточно привычным делом, однако начинало надоедать. Винить в этом приходилось лишь себя, потому что именно он срывался, словно не мог подарить омеге то чувство спокойствия и защищённости, которые должны были бы сберегать её от всего плохого. Минхо не придавал этому особого значения, обнажился перед Джисоном и, вероятно, жаждал, чтобы с ним говорили именно так. Нечто мерзкое внутри шевелилось, вынуждая эти мысли разрастаться — сломанное сознание иногда игралось так, как ему хотелось. Самому же Ли всего лишь необходимо было найти внутренний комфорт. Его комфортом стал Джисон. Позволяющий себя касаться, намыливать длинные волосы, подставляющийся под нежность и поцелуи. Руки не выпускающий из своей, пока шагали к номеру, откуда уже доносился шум и гам: Чанбин и Хёнджин. Застывший на мгновение возле самой двери только ради того, чтобы подарить осторожный поцелуй в приподнятый уголок губ. Минхо был без ума от него.       И вечер, торопливо перетекающий в позднюю ночь, раскрасил очередной порцией ярчайших красок всё то, что ещё терзало часами ранее. Шутки, подколы, смех, объятия, глупые игры на глупые желания, обсуждение проведённых концертов и значимых моментов, несерьёзные споры об ошибках. Просто что-то позабытое, как было давно, если было в этой реальности. Хёнджин прилипал к Феликсу, а тот, в свою очередь, не отнимал рук от Джисона, временами подкладывая в его тарелку очередной кусочек мяса. Наблюдал внимательно за тем, чтобы всё было съедено и тихо хвалил — по-домашнему. Чанбин неугомонно спорил с Сынмином о чём-то своём и смачно хлопал по бедру его каждый раз, когда Ким делал заключение в споре о том, кто же на самом деле глава пабо-рачи. Чан, забравшись в кресло мягкое, осматривал всех с безграничной любовью и перебирал костлявыми пальцами сухие пряди волос Минхо, устроившегося на полу у его ног. Сам Ли находился в лёгкой полудрёме из-за набитого желудка и осторожной ласки — настоящий кот, как звал его Бан Чан, стоило поймать довольное выражение красивого лица. Было непривычно вот так находиться рядом с кем-то продолжительное время. Но касания не вызывали тревоги, как бывало временами, когда к горлу подкатывал жгучий страх, обвивал шею и душил. Этим бархатом ночи не было страшно укутаться: спокойствие разливалось по венам, и не хотелось терять нежность, оторванную от сердца без сомнений. — А мурчать умеешь? — проведя прохладными пальцами по открытой коже плотной шеи, поинтересовался Чан и улыбнулся на сведённые в недовольстве брови. — Очень смешно, — покачал головой Минхо. — Хочу выпить. — Тебе можно? — голос расплывался в волнении. — Не знаю. Не интересовался. Скорее всего, нельзя.       Надув свои мягкие губы и сонно заморгав, Минхо поднялся с пола и подхватил со стола упаковку пудингов. Повернулся лицом к Бан Чану и показательно засунул в карман своей кофты баночку пива, подмигнув при этом. Тот хмыкнул и плечами повёл, лишь уточнил, всё ли в порядке. После уверенного кивка от Ли, Чану всучили и слабый удар по обнажённому бедру, ведь ткань шорт задралась. Вальяжным шагом, бросая взгляды через плечо на обескураженного лидера, Минхо направился к Хану, заметно запьяневшему, хотя выпил всего половину банки сладкого сидра. Вроде и не собирался пить вообще, а в итоге захотел быстрого расслабления — Ли ожидал жалоб на боли в желудке с утра. Рукой притронулся к завязанным в неаккуратный и маленький хвостик волосам, дабы распушить их сильнее, и сразу услышал недовольное бурчание. А потом засмеялся звонко, потому что увидел, как отшитый собственным альфой Хван домогался Чонина в жизненной трагедии: «а меня никто не любит». Тоже перебрал с алкоголем, как в очень далёкие времена, о которых вспоминать хотелось постоянно. — Уже уходите? — Феликс, отставив бокал с вином, посмотрел на возвышающегося над ним и Джисоном Минхо. — Да, почти три часа ночи. Перед перелётом хотелось бы хоть немного поспать. — Ого, так поздно, — как-то торопливо Ли нашёл свой телефон, время отметить. — Тоже пора идти к себе. Спокойной ночи. — И тебе, — омега ласково пригладила светлые пряди торчащих в разные стороны волос. Всё же это был Феликс. Тот самый Феликс, с которым пройденным оказался огромный и тяжёлый путь. Языковой барьер не смог сломать их тогда, когда исключили обоих. Да и всегда солнечный альфа был тёплым и ласковым — как его можно было бояться? — Не забудь щеночка забрать, а то у нашего лиса уже глаз дёргается.       На секунду Феликс обернулся, чтобы посмотреть на то, как Чонин слабо отталкивал от себя повисшего на нём Хёнджина, а Чанбин с Сынмином умирали со смеху совсем рядом. — Забудешь его, как же, — улыбнулся альфа и повернул голову обратно. — Всё точно в порядке? — У меня-то? — на вопрос Феликс незамедлительно кивнул. — Да. Я в норме. Спасибо, что беспокоишься. Идём, — потянул Ли за плечо Джисона, а тот уже умудрился задремать. — Прелесть какая.       Палец без промедления оказался воткнутым в расплывшуюся по руке щеку. Признаться, Минхо очень скучал по круглому лицу Хана, но старался не говорить ему этого, ведь он и так очень сильно переживал и комплексовал из-за столь заметных изменений. — Я не понесу тебя, — мягко проворковал Минхо, — мои руки заняты священным пудингом. — Ханни, ну же, тут до номера идти совсем немного, — Феликс нежно погладил спутанные волосы друга, и тот соизволил открыть глаза. Моргнул несколько раз и сфокусировался на довольном лице омеги. — Послушный такой. — Ручной альфа, — покивал Ли. — Идём, котёнок, — на самое ухо, отчего Джисон даже дёрнулся.       До номера Минхо они шли в тишине. Хан тащился сзади и укладывался на широкую спину, пальцами цепляясь за низ объёмной кофты. Шаги были неровные, петляющие, иногда ноги наступали на пятки самого Ли, но оба лишь посмеивались. Джисон с того, что нашкодил слегка, а Минхо с того, как аккуратно и мягко это было сделано. Хотелось ему поднять Джисона на руки, но физически не мог: спина впервые так сильно и безжалостно болела. В моменте спазма он даже пошутил про то, что вот она, старость, однако тут же получил стальные объятия со спины от Бан Чана, переживающего, что это слово мог услышать Сынмин — ничего не менялось. Потому и позволял Хану идти следом и что-то неразборчиво бормотать. Вероятно о том, зачем вообще в отеле всегда снимались два раздельных номера, когда ночевали всё равно все по двое — по трое. Но развить эту мысль глубже Ли не успел, потому что до него донеслись слова, пропитанные слезливыми нотками: рука застыла над электронным замком. — Тебе действительно пудинг дороже меня? — голос тихий, скрипящий. Минхо резко развернулся и не мог поверить, что Джисон плакал. Плакал, словно маленький ребёнок. Не хватало только на пол осесть. — А, нет, прямо на пол, да, — пришлось поторопиться и ухватить Джисона под руки, отложив упаковку с десертом на пол, прежде чем тот действительно уселся бы на ковровое покрытие. — Ну, что же ты? Настолько пьяный?       Невозможно было сдержать свои чувства, когда крошечное существо само хваталось за одежду, обнимало и тихонько плакало. И Минхо просто смеялся от переполняющей его нежности, прижимал к себе горячее тело, целовал куда-то в висок и успокаивал. Осознавал, как же сильно скучал по хановским глупостям, ведь тот всегда переживал за малейшую вещь в их отношениях, даже когда те дружескими являлись. Точнее пытались быть таковыми. Чрезмерно чувствительный, проживающий за раз сотни, тысячи эмоций. Особенный человечек, к кому сердце прикипело так давно, с первых дней знакомства. В ком душа нашла соратника и близкого по духу — соулмейта. Кому столь боязно открыться было, но именно тому, кто в итоге и спас. Подарил новый шанс, взял за руку и привёл в новый день, где можно чувствовать себя любимым во всех смыслах, а ещё можно любить и не бояться быть отверженным. Всё приятной вибрацией под кожей блуждало, вторило биению сердца. Ещё и спутанные слова любви, слетающие с тонких губ, распускались звучнее. Посреди пустого коридора стоять было неловко, поэтому, всё же переборов себя, Минхо открыл дверь и зашёл в номер, ногами затолкал упаковку в коридор тоже: не пропадать же добру. А Хан наваливался, дышал шумно, прекратив стенания, руками продолжал хаотично водить по напряжённому телу, что в совокупности у Ли порождало боль в спине. — Идём в постель? — ласково, посмеиваясь, предложил Минхо. — Ну же, дорогой, мне неудобно. — Я люблю тебя. — Так ты трезвый? — снова смех. — Или чего? — Иди в постель, — Ли губу прикусил, лишь бы в голос не засмеяться. — Я сейчас приду, и мы обсудим наши аб… Аб-а-б-б-ьюзивные отношения. — К-к-какие? — поддразнил Минхо, потому что умирал от умиления. — С ним! — палец указал на упаковку. — Я делить тебя не собираюсь. — Боже, Джисонни, да ты в хлам.       Пожалуй, Минхо не мог припомнить того момента, когда настолько сильно отрывался в созерцании кого-то под градусом. Особенно если этот кто-то — Хан Джисон. Привычно уложил свои руки на ему на плечи, разницу в росте используя, вынудил подойти к себе вплотную и замер. Рассматривал в полумраке узкого коридора очаровательное лицо, даже в тусклом свете, рассыпавшемся из нескольких ламп, румянец виделся невозможно ярким. А потом поцеловал, жалел, что всегда избегал этой ласки, потому теперь дарил её, словно в последний раз. И когда ему ответил с напором ощутимым, то по пояснице мурашки пронеслись яростные, аж до дрожи пронявшие. Привкус алкоголя оседал на языке, но Ли не мог оторваться. Целовал, хватал губы, притрагивался кончиком своего языка, дабы тут же втянуть в рот чужой — дико. Пальцы за волосы то тянули, то сжимали пряди в кулаке до вероятных болезненных импульсов, Хан скулил в его рот. — В постель иди, — всё же Джисон отстранился и ладонью раскрытой упёрся в массивную грудь, не позволяя омеге дёрнуться с места. — Я сейчас.       С подавленным смешком Минхо поднял руки в воздух, дозволяя Джисону прикоснуться к собственной мощи, мол, омега сдалась. Неторопливым шагом он прошёл под созерцание блестящих глаз к упаковке с пудингом и поднял её с пола, дабы тут же поторопиться в сторону отделённой тонкой стенкой спальни. Спустя мгновения зашумела вода в ванной. Ко всем сторонним шумам Ли прислушивался внимательно: ожидал услышать знакомые звуки рвоты, однако было тихо. С ленцой Минхо стянул с себя огромную кофту и уже собирался бросить в кресло, только банка пива привлекла его внимание. Ткань несуразным комком упала на пол, пока сам парень изучал знакомый внешний вид яркой этикетки. А хотел ли он вообще пить? Вроде спокойно себе жил и без алкоголя, но язык почему-то чесался. Палец по инерции дёрнул открывашку, и раздалось позабытое шипение — пена ринулась на свободу, да собрана оказалась пухлыми губами в сопровождении громкого хлюпанья. Горечь неприятным осадком моментально осела на языке: было что-то в этом необычное. Несколько огромных глотков, и Минхо шумно выдохнул, вспомнив, как хорошо его размазывало, если и соджу добавить к этому напитку, хотя в целом с пивом отношения не складывались, а вот с пудингом. Взор переместился на десерт. Сразу заболел желудок: еды было съедено чрезмерно много. Зато пиво в горло полилось снова, даже если мысленно Минхо и высчитывал проценты на плохое самочувствие с пробуждением. Как только почти опустошённая банка была отставлена в сторону, а сам Ли грациозно потянулся, разминая ноющую спину, на его талию, обтянутую тканью длиной футболки с посеревшими от бесконечных стирок котятами, опустились ледяные руки. Джисон проделал путь ладонями до груди и замер, прижимался к Ли со спины и шумно дышал ему в шею. — Я люблю тебя, — вновь повторил он достаточно твёрдым голосом. — Всегда буду любить. Я думал, — Минхо застыл, даже боялся вдох сделать, — что после концертов всё станет хуже. Твой допинг пропадёт, и ты уйдёшь в себя. Но… Ты весь вечер оставался весёлым, смеялся, хённим! Это не было игрой. Впервые это было по-настоящему и, наверное, от всего сердца. Мне стыдно, что я повысил голос на тебя. Но я тоже боюсь. Каждого нового дня. Меня тоже мучают кошмары. Постоянно. Я так сильно боюсь потерять тебя, поэтому… Когда ты говоришь о том, что хотел бы уйти… Туда, где я не смогу найти тебя… Мне так страшно становится, даже вдохнуть не получается из-за боли там, под рёбрами, — всё теснее жался Хан. — Не оставляй меня. Если… Вдруг… Тебе станет совсем невмоготу, давай… Пусть звучит ужасно, но… Давай сделаем это вместе? Хорошо? Просто… Ты моё спасение. Твоя семья. Вы показали мне, каково это быть любимым. Быть любимым мамой. А с тобой… Я испытываю такое, чего, вероятно, почти никто и никогда не ощутит. Не хочу терять это… Я чёртов эгоист… Но я не хочу.       Осторожно, словно напугать боялся, Минхо развернулся в руках Джисона, но тот старательно прятал своё лицо, теперь уткнувшись в мягкую грудь. Шумный выдох сорвался с губ омеги, когда Хан начал сжимать сильнее в стальных объятиях, будто поглотить пытался. Ладонью Ли притронулся к спине, провёл вдоль позвоночника и остановился на пояснице. Немного помешкал, а после принялся бережно поглаживать и почёсывать то чувствительное местечко, о котором узнал совсем недавно опытным путём. Он был уверен, что, если бы мог, то Хан сорвался бы до кошачьего мурлыканья, но всё, что делал, только подставлялся по аккуратную ласку и тихо-тихо всхлипывал. — И я люблю тебя, Джисонни, — мягко, на низком уровне слышимости, произнёс Минхо, улыбаясь. — Буду повторять это столько раз, сколько захочу. Присутствие тебя в моей жизни, наш общий шаг навстречу друг другу, хоть и было чудовищно страшно, помогает мне сейчас. Слышишь? — кивок и затяжной стон согласия. — Не думаю, что будет просто. Не уверен, что имею над собой же власть. Не представляю, что может вывести меня из равновесия и в какой момент, но. Мы рядом, мы вместе. Мы преодолеем всё? — Да, — выдохнул Хан и отшатнулся. — Еле на ногах стоишь, — с ухмылкой. — Надо лечь. — Я не выпил столько… Чтобы… — Тебе много и не требовалось, — Минхо потянул альфу ближе к постели. — Давай отдыхать? — Я люблю свою работу. Правда, — как только Джисон уселся на кровати и позволил стянуть с себя огромную толстовку, то снова заговорил. — Я люблю парней. Я очень люблю Бан Чана. Дорожу им. Он… Он для меня настоящий старший брат. Только вот ты… — его потемневший взгляд, неразбавленный светом тусклым немногочисленных ламп настенных, смотрел буквально в сердце, отчего у Минхо мурашки протянулись по рукам и шее. Опять. — Ты моё всё, Минхо-я. Слащаво звучит, да? — Ли опустился на колени перед Джисоном и раскрытые ладони устроил на острых коленках, поглаживая поверх ткани штанов. — Я понимаю, насколько это всё… Хм… Чрезмерно, однако оно так. На самом деле, — тяжело слюну проглотил, — я не уверен, что эта та самая любовь. Это намного больше.       Понимающе Минхо начал кивать, потому что тоже не мог объяснить того, что в душе происходило с момента первой встречи. Тот магнетизм, та жажда до обычных прикосновений или банальное желание поймать взгляд на себе — уже тогда чудилось чем-то возвышенным. Конечно, что два неопытных ребёнка могли сделать? У обоих не было детства, не было понимания хоть чего-то, им было проще перевести всё в дружбу. И играть верные роли, чуть выходящие за грань сценария. Теперь же тот, кого даже смешно было называть коллегой, смотрел так, будто видел перед собой целую вселенную, бескрайний океан, мерцающий светом звёзд; тот, кто после уничтожения до основания помог восстать из пепла; тот, кто до сих пор не думал уходить и бросать, хотя сам Минхо даже представить себя не мог на чужом месте. Ему хватило всего, что пережил сам. Потому был просто благодарен, умолял, повторял, внушал то, как может быть дальше и боялся давать гарантии и обещания на светлое будущее. А Джисон просто принимал всё. Не смел оттолкнуть даже то, что самому вред наносило. Поэтому и говорил о желании оставаться всегда рядом, ведь Минхо стал частью его же тела, поселился там, ещё до полученной метки, которая становилась тем звеном, соединяющим два сердца. Дающим возможность всегда чувствовать своего партнёра.       Тёплые руки, согретые разрастающимся жаром из-за пролитых слёз и яростных переживаний, коснулись расстроенного лица Ли, однако будто обожглись — Минхо просто пылал огнём. Из-за этого Джисон улыбнулся и потянул Ли на себя, вынуждая подняться с пола. Сам забрался дальше по кровати, к самому изголовью, и моментально руки под футболку запустил, лаская, трогая, касаясь, изучая вновь и вновь, будто заново. — Ты можешь обжигать меня, ранить, сколько тебе угодно, — низким шёпотом, пока глаза смотрели в глаза. — Знаешь, когда я писал это, то не думал, что действительно смогу стать для тебя тем, кому ты откроешься так сильно. Мне тогда этого хотелось, прямо до дрожи в ногах. Такая неприступная бета, странный хён, потрясающий друг и мой личный грех. Ох, как же я тебя всегда себе хотел. Мне так нужны были твои объятия, твои руки на моём теле, — вместе с этими словами Хан уложил горячие, буквально сотворяющие ожоги на коже, ладони Ли на себя, словно демонстрировал, — твой шёпот. Твоя поддержка. И поэтому я старался отдавать тебе столько же, может, даже больше, чем мог. Я хочу посвящать тебе песни, стихи. Мне хочется бросить к твоим ногам весь мир! Но я так слаб. Подождёшь ещё немного? Совсем чуть-чуть и я… — Ты моё сокровище, моя огромная любовь, мой самый яркий свет. В той темноте, — шептал Минхо, обнимая обнажённого Джисона, который ещё и штаны умудрился стянуть, и накрывал его тело одеялом, — только ты освещал мне путь. Ты делал всё, чтобы я мог подняться с колен. Я возложил на тебя непосильную ношу — мой дом, мою семью, моё дитя, Ханни. Тогда… Мы же только… Начали свой путь. И весь этот путь я хочу пройти лишь с тобой. — Я никуда не денусь, — заверил Джисон, веки смыкая, потому что чувствовал себя невероятно защищённо в сильных объятиях Ли. — И, знаешь, мне нравится мысль о том, что мы оба странные, — тихий смех. — Будто нами не руководит природа. Может, так и есть? — Может, — шумный выдох от ощущения тепла под боком. Джисон подвалился удобнее, сложил руки у груди и носом уткнулся в шею Ли, где заметно проступила испарина от разрастающегося в спальне жара их обоих. — Пожалуйста, — всё ниже и тише говорил Хан, — никогда не меняйся. Будь собой. Не играй никакие роли. — Но я хочу стать лучшей омегой для тебя. Правильной омегой для моего неправильного альфы, — такие мысли посещали часто. Стать истинным партнёром, воспользоваться своей данностью природной ради Джисона, только вот учтено кое-что не было. — Мне не нужна лучшая омега, — осторожный поцелуй с лёгким прихватыванием кожи. — Мне нужен ты. Такой, какой есть. Со своими шрамами, со своей историей. Весь ты, Ли Минхо. И пусть я буду полным придурком, навязчивым и неспособным обустроить для тебя то, чего ты достоин. Со временем, если ты будешь продолжать давать мне шансы, я сделаю всё, чтобы ты улыбался. Ты и наш ребёнок. — Я… — Минхо смолк. У него не находилось слов, чтобы добавить хоть что-то. Наверное, именно сейчас, в этот момент, когда Джисон смотрел так открыто и преданно, Ли осознал, кого нашёл. Своё подлинное счастье. Готовое отдать всего себя ради улыбки, ради учащённого биения сердца, ради выбранного человека. — Я хочу расписаться с тобой, как только мы вернёмся. Послушай, — голос был слишком твёрдый, серьёзный, — я не отпущу тебя теперь, даже если ты захочешь сбежать. — Не захочу, — невнятный звук, подобный урчанию, разбил продолжение фразы. И Ли даже не понял, что урчал именно он. — Я буду рядом, пока ты того будешь желать. Мой муж.       Секунда сменялась секундой, Ли растворялся в услышанном и разрывался в том, что в горле трепыхалось. Да так громко, так звучно, отчего поверить в то, что это делало собственное тело, казалось невозможным. Но горячие руки обнимали, ноги худые переплетались с ногами сильными, тихий храп доносился немного снизу, и только тогда отпустило. Минхо уснул. Провалился в мягкий сон, позабыв выпить все необходимые препараты. И впервые с момента произошедшего он спал. Просыпался сам лишь несколько раз, чтобы отвернуть голову Джисона и оборвать его храп, усилившийся из-за заложенности носа. Но искать капли, будить свернувшегося клубком Хана было чертовски сильно лень. И пробуждение вышло таким, какое мечталось иметь всегда: осторожные поцелуи, по лицу рассыпавшиеся, касание холодных подушечек пальцев к шее, неразборчивый шёпот и запах кофе. Последнее вынудило глаза открыть. Тут же ушей коснулся и смех: Минхо предполагал то, как мог выглядеть сейчас. Сонный, с отпечатками тканей на лице, вероятно, с глубокими синяками под глазами. По ощущениям, он проспал всего пару часов, но ворвавшееся на небосвод солнце, уже нагло в комнату проникающее, говорило об ином. Взор расфокусированный уставился на Хана. Волосы мокрые в низкий хвостик были собраны, из одежды на худом теле красовалась только кофта на молнии, ничуть не скрывающая вновь загорающийся цвет кожи. А кофта принадлежала Минхо: значит, к себе не возвращался.       Кружка с горячим напитком и шоколадной булочкой, расположившиеся на небольшом подносе, были поставлены на выпрямленные ноги, как только Ли смог сконцентрировать внимание хоть на чём-то. Больше всего его радовало светящееся лицо Хана, будто он мало того, что счастлив был, так ещё и чуть ли не десятиступенчатый уход на себе использовал. Порозовевшие губы выглядели невероятно манящими, блестящими из-за бальзама; карие глаза смотрели с прищуром — поленился надевать линзы; длинные прямые ресницы мило трепыхались на тонких веках из-за частого моргания — перенял привычку Минхо; а в аккуратных ушах оказались вставлены маленькие серьги-ромашки, которые Ли подарил года два назад, но никогда не видел их больше. Поэтому его рука потянулась к украшению, при этом кофе чуть не разлился. — Хей, осторожнее! — взволнованно Джисон ухватился за поднос. — Откуда? — подушечками пальцев Ли касался белого золота и переводил взгляд с ушей на покрасневшее лицо Хана. — Оу, ну, они всегда были со мной… — М? — Я носил их в кошельке всегда. — Зачем? — Минхо не мог понять, он не проснулся ещё, или Джисон не протрезвел. — Просто, — повёл в ответ альфа плечами. — Как талисман. Я боялся их потерять. Они такие маленькие. Но сегодня мне очень сильно захотелось их надеть. Я буду проверять постоянно, на месте они или нет. — Ты такой милый, Ханни-ни. Ещё и… Завтрак? — взгляд упёрся в поднос. Ему впервые подают завтрак в постель. Закуски от Дэхёна не считались. — Да! Я спустился к кофе-машине, там ещё рядом продавались такие булочки, кстати, очень вкусные. Решил тебя порадовать, — улыбка-сердечком, яркая, позабытая, так красиво отразилась на лице, что у Ли действительно дыхание перехватило. — О, у нас есть три часа до отправления в аэропорт. Мы можем… Тут торговый центр недалеко. Хочешь, сходим? — Нет, — покачал головой Ли. — Хочу побыть с тобой и насладиться отсутствием запахов. Или… — Я тоже не хочу, — осторожно Джисон лёг рядом, чтобы не разлить кофе. — Просто предложил.       Всё же обоим нравилось то, как совпадали их желания. Минхо быстро избавился от скромного завтрака, проследил за тем, как Хан, сморщившись, ел кашу, доставленную заботливым Феликсом, которого Хёнджин как раз и потащил в тот самый торговый центр. А потом, в обнимку, они просто смотрели что-то на ноутбуке Ли, хотя сам он даже не вникал в суть сюжета полнометражного аниме. Его голова покоилась на подушке и худых ногах Джисона, пока музыкальные пальцы ласково перебирали сырые пряди волос после недолгого душа: Минхо дремал, вновь ощущая спокойствие. Несколько раз поднимался, заслышав громкое урчание в чужом желудке, уточнял про боли и про голод, но Хан мягко заверял, что всё в полном порядке. И почти через два часа прильнул к Минхо, дабы кинуться целовать, просто потому что желалось. Теперь мог, ведь знал, что ему с удовольствием ответят. Только на поцелуях останавливаться не захотел уже сам Минхо, как только от распаляющихся ласк почувствовал выделяющуюся смазку из-за сильного возбуждения. Однако, прежде чем дальше шагнуть, он поинтересовался у Джисона, а нужно ли ему это всё было?       И какое же ждало удивление, когда Хан сам перенял всю инициативу. Раздевал, целовал везде, исследовал в дневном свете тело и смущал комплиментами уже сгорающего от всего разом Минхо. Спрашивал, сбиваемый своим же дыханием судорожным, нравится ли то или иное касание, на что получал всхлипы удовлетворённые: почему-то всё чувствовалось острее, ярче, словно каждый участок тела был обнажён до нервных окончаний, куда прицельно попадал Хан своими руками и губами. Чувствительные соски начинали болеть от непрекращающихся ласк, одного взгляда на то, как раскраснелась кожа вокруг, как блестели они сами из-за слюны, хватило, дабы с громким стоном откинуть голову на подушки. И не сметь отвлечь заинтересованного альфу от познания чувствительных зон омежьего тела. Проворный Джисон всё отыскивал. От груди перешёл к животу, а потом сразу спустился ниже, к массивным, дрожащим от нетерпения бёдрам. Стянул мешающее нижнее бельё и принялся выцеловывать внутреннюю сторону мягкой плоти, сам же стонал гортанно от этого, ведь пальцами даже не мог обхватить всю полноту красивейшей части сильного тела. А ещё кусаться хотелось до безумия яростно, о чём и сказал честно, однако совсем немного прихватил зубами кожу — красный след зацвёл моментально. Тот тонкий и мягкий звук, сорвавшийся с приоткрытых губ омеги, выбил воздух из лёгких Джисона, и он вскинул голову, дабы заглянуть в невозможно большие глаза, где скопились кристаллы непрошенных слёз. — Тебе больно?! — нога была моментально отпущена, а сам Хан на коленках подобрался ближе, чтобы лицом к лицу оказаться. — Малыш, почему… Слёзы… — Мне хорошо, Джисон. Мне так хорошо с тобой, — Ли приподнялся и уселся напротив Хана, чуть ластясь щекой к его острому плечу. — Я даже не мог представить, что моё тело настолько чувствительное.       Веки прикрылись, ресницы на них задрожали невыносимо картинно, а по щекам покатились крупные слёзы, которые тонкие пальцы поспешили убрать, стереть с холста нежности. И просьба зайти дальше загнала альфу в ступор. Он бы соврал, если бы сказал, что не понимал, к чему всё шло: его метка горела так, как никогда до этого. Сладковатый запах, почти неосязаемый, естественной смазки так и манил, хлипкие феромоны пытались подманить, подкупить соблазнить, да только и без этого Джисон хотел всего Минхо. Просто боялся. Думал сделать приятно и освободить обоих, но понимал, что хотел бы ощутить то, что было в первый раз. И ему давали зелёный свет. Минхо почти одними губами предложил попробовать. Если будет больно, или же сам он поймёт, что не может наступить себе на горло и позволить проникновению полноценному случиться, то они сразу остановятся. Остервенело Джисон закивал, одурманенный. Вообще он не был уверен, что Минхо осознавал, насколько сильно раскрывался его запах в тот момент, однако думать хоть о чём-то, когда на постель упала упаковка презервативов, не получалось более. Пока Джисон торопливо раскрывал один, Ли умудрился занять коленно-локтевую и широко ноги расставить, стыдливо себя демонстрируя. То, как смазка вытекала слабыми толчками из ануса и медленно ползла по плотным бёдрам; какой красивый прогиб приобретала спина, потому что мечталось показать себя в лучшем свете; как на руках взбухли вены от ожидания, когда одна притронулась к ягодице, чуть в сторону её отодвигая. В свете яркого дневного солнца, на тёмном постельном белье Ли Минхо был прекрасен, особенно, когда повернулся раскрасневшимся лицом и тихо попросил: — Давай попробуем? Не бойся.       Боязливо, медленно, но всё же Хан подобрался ближе и устроил вспотевшую от волнения ладонь на пояснице Ли. Тот отозвался на это простым действием — уткнулся лицом в подушку и заметно качнул бёдрами. Да, в Джисоне он чувствовал лишь себя, однако среди волн разных жажд и сладости, распознавал его настоящего. Взвыл от понимания, что собственноручно отобрал запах, но стоило пальцу в латексе коснуться сжавшегося ануса, то всё померкло. Растяжка аккуратная, бережная, ласковая, сопровождаемая тихим шёпотом, заняла достаточно времени, чтобы Минхо понял, почти кончив: он готов зайти глубже. — Давай, котёнок. Давай. Просто медленно, — инструктировал Ли, поглядывая назад поверх своего плеча. Джисон дрожал и скулил. — Всё в порядке. Делай толчки осторожные. Не торопись. — Я умру сейчас, — как в первый раз простонал Хан. — Если что, кричи. — О, несомненно, — взволнованный смех. Сам переживал и сгорал в жажде близости при этом.       Проникновение было настолько бережным, неторопливым, что Минхо орать хотелось из-за того, как прочувствовать можно было. Чёртов латекс определённо раздражал, но не было возможности попробовать без. После долгой прелюдии и тихой растяжки, Ли уже был на грани того, чтобы взорваться. И Джисон это ощутил, потому и ухватился за мягкие бока, дабы начать неспешно двигаться. Тогда-то омега и сорвалась до громкого крика, ведь великолепным всё казалось. Тело откликалось на ласки Хана, член подёргивался всякий раз, когда рука спускалась и укладывалась на низ вздутого живота, а если ещё и внутри Джисон двигался сильнее, то перед глазами и вовсе цветные круги начинали плыть. Минхо сходил с ума и стонал так, как никогда раньше, даже в яростной агонии во время уродливых и болезненных течек. В его голове не осталось ничего внятного, когда, каким-то невообразимым образом, Хану удалось его приподнять и перехватить поперёк груди, да толчков глубоких при этом не оборвав. На самое ухо, каждое мгновение повторял, всё ли в порядке, пока одну ладонь укладывал в самом низу живота: беспокоился. А Ли просто плакал, плакал от удовольствия, которое получал, полностью его осознавая. Нежность и забота — это слишком приятно, новый сорт наркотика. Оттого и кончил бурно, неожиданно, даже болезненно, для самого себя, стоило Хану войти по основание и замереть, грудь мягкую при этом разминая. — Пометь меня, Джисонни, пометь меня сейчас! Пожалуйста. Сейчас!       Потеряв и себя в таком горячем и невероятном акте позволения близости, Джисон впился зубами в тонкую кожу заветного местечка, прокусывая её до яркой крови. Минхо закричал снова, хоть и пытался самостоятельно заткнуть себя, ребро ладони прикусив. Сжал из-за боли Хана в себе, и тот с глухим поскуливанием излился в презерватив, но хватки зубов не ослабил. Только когда почувствовал разбухающий узел, то поторопился выйти из в момент обмякшего тела. На секунду в голове молнией пронеслась мысль, что лёгкий аромат омеги мог бы раскрыться сильнее, потому что вторил разуму альфы про течку. — Прости, боже, прости! — быстро и неуклюже Хан накрыл ладонью то место, где оставил ужасный след. — Так сильно! Тебе больно?! Малыш, малыш.       Минхо же, казалось, совсем не слышал зова. Руками в матрац упирался, хрипел и в спине прогибался, словно озверевший. Пелена рассеялась только тогда, когда Джисон припал с поцелуями к лицу, повторяя при этом самые ласковые слова. Это помогло очнуться, скинуть какое-то зыбкое забвение, парализовавшее на минуты долгого времени. Однако всё же ощущения были не из приятных. После ярчайшего оргазма, после распознавания удовлетворения во всей красе, всё омрачилось чем-то иным. Потому Ли и не мог себя вытащить на свет до конца. Плохо помнил, как позволил себя отвести в душ и отмыть; не держал в голове моменты того, как одевался и номер покидал; не слышал ни единого слова из разговоров мемберов и менеджеров. Лишь рукой махнул и промямлил тихо о бессоннице. Хёнджин уже пошутить собирался из-за помятого вида, но быстрее получил лёгкий укус в плечо от Чанбина, который из взгляда не выпускал выплясывающего возле Минхо Джисона. Тот же был напуган до икоты и дрожащих рук. После поставленной метки они почти не поговорили: время поджимало, да и сам Ли не в себе был: растерянным котёнком перемещался из угла в угол и тихо скулил. Припомнить себя после укуса Хан мог с трудом, лишь одно знал наверняка — ему было плохо физически. И в голове каждую секунду он ругал себя за то, что позволил себе пойти на поводу у Минхо в этот раз. Нельзя было поступать столь опрометчиво, потому что запах помеченной омеги стал невозможно сильным, твердил о сотворённом. Даже если Ли и хватал Хана за руку, переплетал пальцы и заверял, что это просто помутнение, легче не становилось. Попустило лишь в самолёте, и то после того, как удалось напроситься сесть с Минхо рядом. — Как ты, Ирино? — мягким шелестом поинтересовался Джисон. Его брови свелись «домиком», под глазами пролегли складки перед желанием заплакать, а взор виделся тусклым. — Милый. — Нормально, — Ли стянул маску с лица и поглядел чистым взглядом на испуганного безрассудными действиями альфу. — Наверное, такое произошло из-за смешения препаратов и гормонов. Я не знаю. Всё хорошо, котёнок, — руку раскрытую Ли поднёс к бледному лицу, куда моментально Хан и уткнулся, прикрывая веки. — Спасибо, что дал мне это. — Что дал? Боль? — альфа надулся, на себя злясь. — Надо было… Надо было подождать до дома! Поговорить. — Я люблю тебя. Я хочу быть твоим. Если мне надо переживать то, что из-за меня переживаешь и ты, — ладонь соскользнула с лица и протянулась к тому месту, где метка была заклеена и полыхала чем-то новым, — то я готов. Мне так приятно осознавать, что теперь я весь твой. — Я с вас обоих шкуру спущу, — с добродушной улыбкой проплыл мимо Бан Чан. — Как только приземлимся. — Подслушивать чужие разговоры не очень тактично, — фыркнул в ответ Минхо, но разрешил лидеру притронуться к своей горячей шее: измерял пульс. — Не очень тактично стонать так, что слышал весь этаж, — Джисон поперхнулся водой, глоток которой только что сделал, а Ли удивлённо уставился на Чана. — Детишки.       Как только парень ушёл, Минхо повернул голову к Джисону, и оба рассмеялись. Остаток полёта прошёл в спокойствии и дрёме, даже Чан больше не бросал двояких взглядов, лишь попросил по возвращении посетить врачей, ведь шутками всё не являлось, особенно в состоянии Минхо. А потом он сдался и всё равно затискал Джисона до срывающегося с его губ смеха-скрипа. Проверил метку на Минхо и заодно осмотрел её же на Хане — радовало одно, на омеге всё распустилось более аккуратно, так ещё под кожей запестрел тот еле заметный рисунок светлый, говорящий об истинности. Джисон охнул от увиденного: красиво и утончённо, словно нарисовано талантливым художником, пока у самого под кожей горел настоящий пожар, о каком он решил умолчать, ведь видел сияющие счастьем глаза Минхо и его расслабленное состояние. Разве можно это было разрушить?       Всё рухнуло само по себе, когда они оба привычно завалились в комнату Хана в общежитии. Пока изголодавшийся по еде Джисон лепетал о том, что надо заказать доставку, Ли стоял возле окна и сжимал в руке свой телефон, грозясь разбить его одним точным броском в стену. — Линорин, что такое? — Хан замер в центре своей спальни и банально побоялся приблизиться. А когда настроение с агрессивного резко переключилось на испуганное, то и вовсе отшатнулся - по венам текло нечто пугающее. — Через два дня суд, — поднял голову Ли. В его взоре читалась неподдельная ненависть, усеянная яркими нитями ужаса, хотя всем собой он источал гнев. Из глаз же текли слёзы. — Сторона обвинения желает видеть меня там.