Вы

      До самых костей изгрызла французов Россия, и Жан-Клод Дешам, тогда ещё не приученный к ней и ею не обласканный, до сих пор помнит, как изнывал от холода в первые зимы своей не-смерти.       Право же, как мало знали они тогда о русских морозах, как слепо надеялись, что спасут их от злой участи киверы и лёгкие французские шинели.       Благо, хоть в больнице Краснинского уезда, что стала для Жана пристанищем в первые годы после войны, всегда было кому, а главное — чем топить печь. И люди его приняли — радушные люди, милосердные: фельдшер Матвей Львович, трое акушерок — Анастасия Петровна, Елизавета Ильинична и Дарья, молоденькая совсем девчушка, дочь их старого почившего врача.       «Вот тебе, родной, и новый дом, и новая жизнь на новый лад», — говорил Святослав Вернидубович, вечерами заглядывающий к ним в смотровую, как к старым своим друзьям. Хотя вот с фельдшером они, кажись, друзьями и были, долго были, но время шло — безжалостное время.       Матвей первым отбыл на тот свет, испустил дух весной тридцать третьего; Анастасия Петровна и Елизавета Ильинична последовали за ним. Ну а Дарья… А что Дарья? Уехала в Петербург, вышла замуж за канцелярского чиновника, и последнее её письмо уже давно затерялось в ящиках, а может, попало в огонь, или вовсе ненароком подъели его мыши.       Кто знает. Время идет, время меняется. Заместо старых врачей приходят новые, и Жан-Клод Дешам был вынужден уйти — путём простым, человеческим. Только вот, правда, вернулся спустя тридцать лет — но в новом времени узнать его было некому. Почти.

***

      Как раз тогда, в новое время, новая напасть пошла по стране. Уносила жизни стремительным вихрем, оставалась каплями крови на подушках и кружевных платках. «Чахоткой» звали её в простонародье; люди же просвещённые смогли отыскать ей название значительно позднее.       Безжалостна она была к семьям, порог чьего дома решала переступить, и, как всякая бездушная тварь, уносила без разбора и молодых, и старых.       Коридоры больницы в те годы были полны. Несчастные спали на полу, на лавках и худых тюфяках, что притаскивали с собой из дома. Кто-то оставался в конюшнях — и ложился на солому рядом с уставшими лошадьми, кто-то пробирался тайно в палаты, по простоте душевной полагая, что так они скорее попадутся на глаза врачам.       Днём во всех помещениях стоял гомон, по ночам его сменяли хрип, кашель и беспокойное, неровное дыхание больных.       Вставали засветло и фельдшеры, и медсёстры; ложились в полночь, а то, бывало, и позднее. Будь Жан человеком, даже шанса не оставили бы ему те злые, долгие дни, ну а так… Небольшая усталость, лёгкое раздражение, монотонный порядок, что выплетали его руки из кричащего хаоса, — порядок необходимый, стройный, выдержанный. Но никакого всполоха, никакого изыска, никакой красоты.

***

      — Жан Иванович, вас просят.       Бледная, впалая грудь вздымалась перед ним, на каждом вдохе стетоскоп ловил из бронхов мелкие влажные хрипы. Надо же… Молодой парнишка, не поживший ещё, не успевший, поди, вкусить вкус первого поцелуя.       — Жан Иванович…       — Лизонька, у меня больной. Вы же видите? Видите. Тогда скажите, пожалуйста, к чему такая настойчивость?       — Граф Воронцов приехал. С супругой. Ожидают. Говорят, что важно. И что доплатить готовы — за срочность.       — Супруга, я так понимаю, при смерти?       — Нет. Выглядит вполне живой.       — И здоровой, как я понимаю?       — Об этом, уж простите, я судить не могу.       Жан вздохнул. Улыбнулся парнишке, положив руку на его худое плечо, и почувствовал, как ладонь обжигает жаром.       — Я велю дать настойку, — сказал он ласково. — Как вчера, помнишь?       Мальчик кивнул.       — И ты её выпьешь, как пил вчера.       — Горькая она.       — Понимаю. Горькая. Но кроме неё, увы, нам с тобой ничего не поможет. Лиза, — Жан обернулся к порогу. — Проводите пациента. Граф Воронцов…       — …в смотровой, — не дожидаясь вопроса, ответила Лиза. — В приёмной ждать не пожелали.       Графья — везде графья. Полковники. Камергеры.       На такие вещи Жан с годами научился не злиться, но принимал их нехотя, как мальчик — горькую микстуру, которая даже не способна была его спасти.       Графа Воронцова в смотровой… не оказалось. Вместо пары супругов Жан застал женщину, молодую, красивую, с острыми чертами и тонким льдом в радужке проницательных глаз.       — Вы графиня Воронцова?       — А вы — наш новый доктор?       — Жан-Клод Дешам. К вашим услугам.       — Обрусевший, значит. — Женщина улыбнулась. Щелкнула пальцем по тонкому мундштуку, который держала в руках, и этот щелчок словно выдернул Жана из омута. Оказалось, что она курила, а он заметил это только сейчас. На его глазах она стряхнула пепел прямиком на пол, но и эта вопиющая грубость отчего-то отозвалась в нём… восхищением.       — Где же ваш супруг?       — Кучер, — поправила она, лукаво улыбнувшись. — Он там, где и следует быть любому кучеру: ожидает у экипажа. А супруга у меня нет. Вы уж простите. Я привыкла, что авторитет мужчин для людей весомее, чем просьба женщины.       — И в чём же, разрешите поинтересоваться, ваша просьба?       — Скорее, вопрос. И он, я бы сказала… Весьма деликатный.       Жан улыбнулся. Впервые в жизни он наблюдал, как человек говорит о своем пороке со столь обворожительной невинностью, и почему-то невинность эту ему совсем не хотелось разоблачать.       — Прошу.       Жан жестом пригласил графиню к смотровому креслу, и та, приняв поданную ей руку, опустилась в него, обнажив обтянутые шелком колени.       Пахла она… восхитительно.       Немного горько, немного сладко. Запах её парфюма не был приторным, но почти ощутимо ложился на язык. Кожа её оказалась мягкой и нежной, гладкой, убережённой от солнечных лучей с той же заботой, с какой следила она за своими руками.       Врачу недостойно думать о подобных вещах. И всё же Жан соврал бы, если бы сказал, что к её половым губам он прикоснулся без малейшего трепета. Он ввёл в неё пальцы, и ему понадобилось на секунду прикрыть глаза, чтобы это влажное, нежное тепло осталось в его сознании ничем иным, как обычным явлением — для здоровой, ещё не рожавшей женщины.       Он считал: раз, два, три. Как вчерашний студент, перечислял про себя то, что наблюдал и бездумно подмечал годами.       Раз: стенки матки — не размягченные. Два: тело — не увеличено. Три: подвижность шейки не определяется, перешеек жесткий. Следовательно…       — Вы не беременны, — заключил Жан, убирая руку и тут же отходя к столу, чтобы протереть пальцы смоченным в спирте полотенцем. Смешно: он даже не взглянул на неё. Будто бы и впрямь только вчера выпустился из института.       Почти позор, почти нелепость. За спиной его послышался шорох ткани, лёгкий стук, с каким каблучок опустился на пол.       — Спасибо, доктор. — Её голос вдруг раздался совсем близко — и следом губы мягко коснулись его щеки. — Вы очаровательны. Вам не говорили?..       — Не в таких словах.       — Я вас смущаю?..       — Вы… — начал было Жан, обернувшись к ней, — но замолчал, стоило ему провалиться в режущий холод её глаз. Все мысли разом ушли из его головы. Все звуки, все образы — всё угасло, оставляя в его сознании одно простое, одно короткое слово…       Вы.