Вася никуда не исчезла. Она просто засыпала, уходила вглубь сознания, но, появляясь, начинала упрямо диктовать свои условия. Она любила суши и уважала сладкое, обожала рисовать и кататься на лошадях. Ей нравилось имя Василиса, и нравилось так сильно, что она категорически не соглашалась ни на какое другое. Должно быть, поэтому Вася осталась Васей, а Кощей стал Лисой. Они делили на двоих один разум и одно тело — и, наверное, там, внутри, споры велись куда жарче, чем Вадим мог себе представить.

— Ты тоже был моей мечтой, — бормочет Лёва и прижимается лопатками к стене. Кирпич под спиной холодный и твердый. — Это тоже нехорошо, да? Можешь не отвечать. Я сам всё пониманию.

Загонщик при тебе новый. Красивый мальчик, да? Не мои слова, ты сам так про него говоришь. Нарадоваться не можешь. И звучит в твоем голосе что-то скабрезное, липкое, от чего хочется руки помыть или сплюнуть.

Их игра не нуждалась в победителях и проигравших. Суть её заключалась в другом. В густом стальном запахе, который расплывался по комнате и наполнял лёгкие. В тихом журчащем звуке, с которым кровь лилась на дно миски. И в распахнутых тёмных глазах, честности в которых было больше, чем в самых громких и самых искренних клятвах.

Кровь бывших пиявцев была не просто отравлена, она таила в себе месть погибшего стратилата. Она была готова уничтожить любого, кто захотел бы её испить, но в первую очередь была наказанием для тех, в чьих жилах текла. Потому что слуга не должен жить дольше своего хозяина. И всякий пиявец, не сумевший уберечь стратилата от гибели, носил её в себе, как клеймо.