Доктор

Июль, и мороз по коже. Мне кажется на рассвете, Что я умираю тоже, Когда умирают дети. — Кисычев

      — Валентин Сергеевич? Можно?       Сергеич вздохнул. Поднял голову от журнала, замер, уставившись в пустоту, посидел так секунды две или три, будто ждал, что пацан у двери передумает и ретируется.       Не ретировался.       Жаль.       Придётся принять. Половина восьмого уже, между прочим. И второй день смены. Подумать только — второй день! Кто уже успел-то, а?.. А главное — что? Воды ледяной нахлебался? Занозу посадил? В крапиву упал?       — Заходи.       Пацану на самом деле повезло, потому что в семь Сергеич обычно закрывал дверь на щеколду и открывал водку. Но вот нерасторопным он был сегодня, медленным. Суетиться не хотелось. Работать — тоже.       Потому и не успел. Ни журнал заполнить, ни за водку взяться.       Мальчишка проскользнул в кабинет. Двигался он как-то нелепо. Дети так ходят, когда их, уже позеленевших, с качелей стаскивают силком. Ну или когда они сами решают поизображать из себя больных. Придуриваются, значит.       По молодости Сергеич, конечно, бросался к каждому. Рот открой, язык высунь, а не падал ли, а головой ли не ударялся, а на молоточек погляди…       Сейчас… Сейчас всё то же самое, конечно, только без особого энтузиазма. После того, как однажды ему в лицо из нагрудного кармана прыгнула лягушка, желания верить всем этим байкам поубавилась в разы. Сколько у Сергеича за всю его жизнь было этих случаев с лягушками и воспалениями хитрости по самым различным поводам — одному богу известно.       Ну а с этим-то что?       Второй день… По дому соскучился? Сейчас начнётся вот это самое, да? А маме позвоните, а можно домой… Нельзя. Нельзя домой, пацан. Наталья Борисовна тебе уши оторвёт, потому что ты ей статистику портишь.       А статистика — дело важное, между прочим. Да. Это репутация. И её, и «Буревестника», гори он в огне.       Мальчик сел. Садился он тоже как-то странно: сперва потянулся, нащупал кушетку и только потом уронил на неё пятую точку. Как будто не видел он эту кушетку или оступиться боялся… Неприятно это выглядело. Слишком правдоподобно. До такого дети обычно не доходят, для такого уже актёрский талант нужен.       Актёров Сергеич не любил.       — Жалуешься на что?       — Плохо.       — Что именно «плохо»?       Мальчик завис. Задремал? Вроде нет. Голову продолжал держать прямо, спину — тоже. Только глаза закрыл. Чумазый весь…       — Грязный почему?       — Упал.       — Где упал?       Завис. Опять. Сергеич кашлянул, прочищая горло, и поднялся на ноги.       — Сюда смотри, — велел он, щёлкнув фонариком у мальчишки перед носом.       Реакция оказалась в норме. И на левом глазу, и на правом. Ссадин не было видно. Никаких синяков, никаких ушибов, никаких порезов…       Только дышал мальчик странно.       Лоб покрылся испариной. Лицо — белое, как у утопленника.       «Господи, — думал Сергеич, беря со стола стетоскоп и вставляя оливы в уши. — Господи, уж лучше бы актёрствовал».       — Футболку подними.       Сердце в груди у мальчика сходило с ума. Даже не считая число ударов, Сергеич понял: тахикардия. А вот дыхание… Поначалу показалось, что вообще не дышит. Но задышал. Слабо, слабо, слабо, потом сильнее, сильнее, потом — пауза. И опять.       — Чейн-Стоксово, — зачем-то произнёс Сергеич вслух, стягивая стетоскоп, хотя вряд ли пацану эти слова хоть что-то сказали: ему сейчас и обычные, судя по всему, удавалось осмыслить с трудом.       Чейн-Стоксово — это хреново. Это Свистуновой пора звонить, а там уж пусть Капустина будит, пусть судёнышко подгоняют, увозят этого…       Надо. Надо.       Столько всего было надо.       А Сергеич всё стоял посреди кабинета — сам завис, как этот пацан. Температуру надо было ему померить, а, с другой стороны, что там мерить? Жар у него. Тридцать восемь, вероятно, выше.       «А сейчас лихорадка пойдёт», — услужливо шепнул в голове мерзкий, скрипучий такой голосок. И Сергеич поморщился, отошёл к шкафчику, достал бутылку водки из нижней секции.       Сегодня одной не обойдётся. Это он знал уже наверняка.       — Валентин Сергеевич… Мне плохо очень…       — Знаю, что плохо.       — Дайте что-нибудь, а?       Лицо мальчика исказилось. Словно пытаясь сбежать от боли, он перевернулся сперва на спину, затем на другой бок. Схватился за край кровати, свесился с неё низко-низко…       «Ну и что ты сидишь, — опять заскрипело у Сергеича в голове. — Навернётся — сам поднимать будешь? Или — так? Пускай себе барахтается? По полу ползает?»       — Сейчас, — выдавил из себя Сергеич через силу и встал со стула. Подошёл к кровати, толкнул легонько мальчишку в плечо. — Ты это… От края подальше, ладно? Сейчас дам что-нибудь. Сейчас приду.       Что он мог ему дать?       Аспирин? Парацетамол? Здесь морфин давать надо, но где это видано, чтобы в детские лагеря поставляли морфин. Анальгин жидкой формы? Не поможет. Но хоть видимость создаст, хоть помощь какая будет…       А что ещё-то? Что ещё…       — Руку, — скомандовал Сергеич, вернувшись в лазарет со шприцом. А заодно — вон. Ведро отыскал в подсобке, и его, ведро это, поставил возле кровати. Как раз — чтобы свеситься и…       Мальчик пошевелился, откинул одеяло. Когда Сергеич уходил, он так не кутался. Видимо, озноб пошёл.       Вены потемнели.       А ручонка-то худенькая... Они у детей почти всегда такие. Ну невозможно это, невозможно! Худая детская рука на застиранной серой простыни — а иголки всегда выдавали огромные. И всегда казалось, что ты этой иголкой всё там изорвёшь, всё не так сделаешь, убьёшь одним уколом…       Зачем люди вообще идут в педиатрию?       Оно-то, конечно, понятно, зачем. Спасать вот таких. С тонкими руками. Все мнят себя героями, когда заявляют: а вот я, я — я буду врачом! Никого ещё не спасли, но уже преисполнились. И трудности их не пугают, зато гордость берёт, как будто все эти подвиги им прописали авансом. Ещё гистологию не закрыли, а уже у себя в голове всех наспасали, прооперировали, излечили… И никакого кладбища за плечами, конечно. Никаких врачебных ошибок или просто ошибок, которых ты не совершал, а расплачиваться почему-то тебе.       А что делать, если спасти не можешь? Если сидишь, как пень, и знаешь, что человека ждёт, — маленького такого человека с тонкими руками? Сказать ему? Правду сказать? Мол, ты потерпи, потерпи, скоро полегче будет.       Только это «полегче», оно же фикция. Оно… Враньё это, вот что.       Полегче станет, а лучше — нет.       Потому что уже всё свершилось.       Иголка расплылась перед глазами, Сергеич моргнул.       Нет. Нет, это совсем не дело. Сейчас он соберётся и…       Да что мальчишке этот укол? Он не вздрогнет сейчас, даже если в него десять таких иголок воткнуть.       И за укол ли стоило переживать? Нет, конечно. Укол — это просто. Ввёл иглу, ввёл лекарство, прижал ватку, вытянул…       — Ватку держи. Можешь? Вот. Вот и держи так.       Сергеич снова уселся на стул. В глазах жгло почти нестерпимо. Беспомощные, злые, пьяные слёзы душили его так же, как душила мальчишку боль на узкой скрипучей койке.       Смерть подбиралась к мальчику всё ближе и ближе, оставляла синюшные пятна на его шее, щеках и лице. Он пока держался. Хватал ртом воздух и вертелся, как подстреленный зверь, но всё это тихо, без лишнего шума…       Хуже всего было, когда начинали кричать.       Сергеич знал: вот сейчас, уже совсем скоро, начнёт выворачивать наизнанку. А выворачивать будет кровью. Отмирающим эпителием. Вся слизистая желудка начнёт загибаться к чёртовой матери… Уже начала.       Через десять минут мальчик захныкал. Попробовал встать — встать у него, конечно, не получилось.       — Ведро вон, — напомнил Сергеич, и мальчишка потянулся к нему, стал давиться, пока из его рта не повалились бурые, пахнущие сталью комки.       Это ж совсем как лучевая. Да. Даже стадии те же. Только фаза «ходячего трупа» приходится на конец, а не наступает где-нибудь посерёдке.       — Мне страшно, — мальчик плакал.       — Знаю.       — Больно.       — Знаю.       — Я умру?       Сергеич чувствовал себя подонком: за то, что знал, а ничего не мог. И то, что мальчишка умрёт, он тоже знал, но сказать ему об этом, припечатать простым и честным «да» не находил в себе сил.       — Послушай. — Сергеич подвинул одеяло и тихонечко, очень осторожно сел на край постели рядом с мальчиком. — Скоро всё пройдёт. Анальгин подействует, да? И всё наладится. Ты вот что больше всего на свете любишь?       — В футбол играть.       — В футбол. Ага, — повторил Сергеич эхом, покачав головой. — Ну вот и будешь, значит, играть. В этот. Футбол свой.       Больше он ничего говорить не стал. Оставалось ждать.       Через полчаса начались судороги. Мальчика выгнуло на кровати. Его глаза закатились, мышцы затвердели, в углу рта выступили розовые пузыри.       Как назло — кончилась водка. Те скудные капли, что стекли Сергеичу на язык, сделали только хуже. Потому что заставили думать: там, в кабинете, в нижней секции, стоит ещё одна. Бутылка, в смысле.       Что за малодушие, Сергеич. Что ж ты, в конце концов, за врач…       — Давай-ка, — прошептал он, склоняясь над мальчиком и заглядывая в его лицо. Кому он это сказал и зачем, Сергеич, признаться, сам не понял. Он просто смотрел. Держал горячую голову, оттягивал веко, светил фонариком в зрачок… Зрачок больше «не поддавался». Наступил стойкий мидриаз.       Слюна, розовая от крови, стекала по бледной щеке, пачкала спутанные волосы и подушку.       А потом — потом произошло то, чего Сергеич ждал и чего боялся больше всего на свете.       Мальчик закричал.       Это был дикий, раздирающий душу крик, полный боли и ужаса. Сколько раз Сергеич слышал его, сколько раз этот крик ввинчивался ему под виски, вырывал его из самого глубокого сна посреди ночи, сколько слёз заставил его пролить и влить в себя алкоголя…       Нет, за эти три года Сергеич так и не научился справляться с ним. Ни с ним, ни с его эхом. И сейчас, слыша его, слушая его, он замер над кроватью, беспомощный и постаревший, кажется, ещё на десять лет.       Он ничего не мог.       Руки его опустились. В одной из них Сергеич держал фонарик — совершенно бесполезный, дурацкий инструмент. А мальчик перед ним всё кричал и кричал, и бился в агонии, и плакал навзрыд — пока, наконец, не затих и не обмяк на кровати.       И на шее его, разумеется, уже не прощупывался пульс.

***

      Часы на столе показывали половину одиннадцатого.       Всего половина одиннадцатого. Второй день смены.       Подумать только...       В кабинет постучали.       — Валентин Сергеевич? Я пойду? Мне правда лучше, спасибо.       Сергеич не ответил. Он слушал, как стихают в коридоре шаги, как хлопают двери медпункта и как тишина, недобрая, вязкая, всё оплетает кругом, словно огромный паук.       Сбросив с себя оцепенение, Сергеич зашевелится. Налил себе ещё водки, открыл журнал, и, взяв карандаш, написал:       «20.07.1980       Лев Петрович Хлопов       Тошнота, рвота, озноб, температура, судороги       Смерть».