Тень позади тебя

      На смертном одре не было ни Рая, ни Ада, ни Чистилища. Лишь осознание, что горой навалилось на хрупкие плечи: она умирает. Умирает, как умрёт каждый — это неизбежный конец. Но умирать не хочет. Нет, не желает этого. Только не этого, не так!..       Изабелла боролась. Сознание, пребывающее в агонии комы, старалось выбраться из оков темноты. Воспоминания приходили урывками, а цельного осознания и вовсе не было. Изабелла знала, что она что-то сделала — и что-то сделали с ней, но этого было очень мало.       Как же… Как же так вышло?       Стоило только попытаться найти ответ на этот вопрос, как боль сжимала в стальные тиски. Будто не желал кто-то неизвестный, чтобы пришла правда. Может, Изабелла сама себя защищала от страшного внешнего мира? Может, кома была вызвана вовсе не попыткой суицида, а нежеланием возвращаться туда, где ждут только страдания?       Изабелла ищет свет, хотя бы его проблеск, но тени сгущаются. В один миг она видит свои родные человеческие ладони — в другой смотрит на зелёное несуразное нечто. Изабелла осознаёт себя — и не узнаёт вовсе.       Взгляд нападает на пластрон, за которым скрывается живот, в котором…       Эта мысль отзывается столь диким ужасом, что от неё хочется лишь забиться в угол — и замереть. Чтобы не дошла эта мысль до своего логического конца, чтобы осознание всё же не наступило.       Чтобы темнота превратилась не в хищника, а в спасение, что обещает защиту от ещё большего мрака.       Шёл седьмой день принудительной комы.

***

      Кодекс Бусидо учил абсолютной преданности. Преданности своему Мастеру, своему Клану, своей семьей. Преданность та доказывалась в боях — и в смертях.       Кодекс Бусидо учил тому, что честь превыше всего. Что воин жив и способен сражаться, пока его честь незапятнанная; а если такое случается, то надлежит совершить харакири, чтобы тело сгинуло вместе с уже мёртвой честью.       Кодекс Бусидо учил смелости. Смелости принимать сложные, но необходимые решения; смелости быть мужественным не только в бою, но и каждый миг своей жизни. Потому что потеряв один раз храбрость, её было уже не вернуть — как и честь.       Кодекс Бусидо учил справедливости: для себя и всех вокруг. Учил тому, что хрупкий мир, подобно цветку, живёт тогда, когда его почва плодородна, а с небес падает чистая вода, питая его.       Кодекс Бусидо учил состраданию и милосердию, потому что настоящий воин не жесток — он милостив. Милостив к своим врагам, таков и по отношению к своим союзникам.       Кодекс Бусидо учил Леонардо тому, как быть достойным воином, главой Клана и просто… Человеком. Человеком Леонардо никогда внешне не был, но суть его — с помощью Кодекса и воспитания отца — были человеческими и человечными.       До той поры, пока Изабелла не появилась в его жизни.       Или пока он не появился в её?..       Леонардо держит чужую холодную ладонь в своей и молится. Лео не верит в Бога — ни в человеческого, ни в черепашьего — но если есть хотя бы минимальный шанс, что молитва поможет, то он будет её произносить.       Потому что ничего сейчас от него не зависит. Это неправильно — Лидер всегда должен иметь контроль над ситуацией, но даже Леонардо не может бороться со смертью.       Его Изи — его прекрасная Изи — находилась в столь отчаянном состоянии, что захотела оборвать жизнь не только свою, но и их детей.       Дети! Какая чудесная новость! Мог ли хотя бы один мутант, порождённый Мутагеном, мечтать о том, что он однажды обретёт настоящую семью? Станет отцом и мужем? Нет, никто не смел даже мечтать о таком.       А у Леонардо теперь это всё было — и даже чуть больше. Только бы он всё не потерял…       Леонардо и без того лишился очень многого. Ради этой любви, ради Изабеллы. Безумные жертвы.       Почему же она их не ценит?..       — Она потеряла много крови, а у нас…       — Её нет, — мрачно закончил Леонардо. Нет, и быть не могло. Потому что человеческая больше не подойдёт, а кровь каждого из них… Тоже нет. Ни кровь Лео, ни Микки, ни Дони, — что с плодом?       — Жив, — короткий ответ, который сделал взгляд Леонардо чуть мягче. Чуть честнее. — Но это может быстро измениться. Нужна кровь. Срочно. Сейчас Изабелла в медикаментозной коме. Но я не могу держать её в ней вечно, у нас нет нужного оборудования и препаратов, и…       Леонардо поднял руку вверх, призывая к молчанию. На виски давила боль.       — Я прошу тебя, Донателло, — Леонардо посмотрел на брата — и тот отступил назад. Чужой взгляд залез в саму Душу, — я умоляю тебя. Спаси её.       — Я делаю всё возможное, — Донателло стряхивает с себя оковы чужой скорби, — но кровь, Лео. Нужна кровь.       — Ты можешь её синтезировать? — его брат был гением, что доработал формулу Мутагена. Что для него создать нужную кровь?..       Но Донателло лишь качает головой, убивая последнюю надежду.       — Если бы мы были в Логове, в моей лаборатории, то, может быть. Здесь — нет, но, — Донателло заикается, а Леонардо подаётся вперёд. Взгляд жадно ищет ответ в чужих глазах, — я проверил кое-что. Шанс был невелик, но нам — Изабелле — повезло. Кровь Рафаэля подойдёт ей.       Леонардо прикрывает глаза и понимает, что хуже быть всё же может. Рафаэль предал их. Где он был?.. Леонардо не сомневался, что был в штабквартире Шреддера, принимая идеологию своего нового Мастера. А ещё Рафаэль не знал о смерти отца. А ещё…       — Это единственный шанс, Лео. Мы можем попытаться вернуться в Логово, но маузеры, вероятно, уничтожили всё, что там было.       — Раф поможет, — в этом Лео не сомневается. Знает лишь, что тот вновь украдёт Изабеллу — и спрячет так, что ни её, ни ребёнка Леонардо не найдёт. Шреддер — ну конечно! — поможет. Ему не впервые красть чужих детей, — но цена этой помощи будет велика.       — И пусть, Лео! — Донателло срывается. — Пусть! Это твоя вина, что Изабелла лежит сейчас при смерти. Если ей не помочь, то она умрёт. Твой ребёнок умрёт. И теперь ты сидишь здесь, просишь меня о невозможном, а сам откидываешь последний шанс на спасение?..       — Рафаэль придёт сюда, узнает обо всём — и кинет мне вызов. Я приму его, — Леонардо смотрит в никуда. Говорит — и знает — чем это грозит. — Крови будет много. Не только на Изабеллу хватит.       — Ты не посмеешь тронуть брата, — Донателло не спрашивал. Он утверждал. Потому что у него сомнений не было: Лео, может, и сошёл с ума, но поднять руку на того, кого любил — а Донни знал, что Леонардо самой сильной братской любовью любил Рафаэля. — Я скучаю по нему, — Донателло смотрел на брата так, как если бы не знал вовсе о его преступлениях. — Отец бы не позволил этому произойти.       — Я… — отец бы не позволил, да. Встал бы между братьями, но не дал бы им убить друг друга. Только Леонардо, зная это, решил проблему, — я не желаю смерти брату, Донни. Но и позволить ему убить себя тоже не могу.       — Конечно, — невесёлая усмешка, — согласно Кодексу ты сам должен убить себя…       — Тебе бы стало легче?       Этот вопрос смущает Донателло. Легче?.. Нет! Плевать на Кодекс, это его брат, его кровь, его семья… Но…       — Мне стало бы легче, вернись мы в то время, когда ты был в своём уме, Лео. Чтобы всего этого кошмара не было, чтобы Логово не было уничтожено, чтобы отец был жив, чтобы Изабелла была человеком — и свободна.       Тогда всё было просто. Было инфернальное зло — Клан Фут и крэнги — была святая миссия — спасение человечества. Были понятные законы морали, была семья, были друзья.       От того мира остался лишь пепел.       Леонардо кивает. Он вновь смотрит на Изабеллу, смотрит на рану на чужой шее.       Пять минут отделяли её от гибели. Пять минут отделяли Леонардо от безумия. Пять минут — пять минут спасли этот мир, потому что Лео мог бы сделать с ним то, чего не смогли бы крэнги со всей своей инопланетной армадой.       Но сердце Изабеллы билось, их ребёнок был жив, а, значит, мир этот отсрочил свой конец.       — Дай мне время, Донателло. Я прошу лишь о времени.       Донателло кивает и не может вслух признать то, что время — время дать было сложнее всего. Играя в эту гонку со смертью, нельзя было быть уверенным в победе.       — Не больше трёх дней.       И тогда часы судного дня начали свой последний отсчёт.

***

      Тренировки в клане Фут были подобны смертельным боям. Шреддер не жалел никого — и ни при каких обстоятельствах. И себя тоже не жалел: иногда Рафаэлю казалось, что за железным доспехом прячется вовсе не человек, а робот. Неживое существо, не ведающее ни усталости, ни сна, ни земных нужд.       Рафаэль был восхищён. Он и раньше уважал Шреддера, как своего врага — теперь уважал как истинного главу. Безжалостного. Бескомпромиссного. Того, для кого благо клана стояло выше блага отдельного его члена — или его собственного.       Раньше Раф позволял себе осуждать отца. Осуждать, потому что порой Сплинтер был излишне мягким. Возможно, прояви отец чуть больше строгости к старшему сыну, тот не сошёл бы с ума?..       Рафаэль пытается отринуть эту мысль. За недели жизни в клане Фут тот, кажется, стал думать совсем иначе. Это неправильно. Раф не предатель, а этот временный союз — лишь вынужденная мера.       Да, придёт день, и клан Хамато соберётся в Логове полным составом. И всё забудется, а если уж не забудется, то станет лишь очередной их общей историей о преодолении бесконечной вереницы проблем. Как и было раньше, как и будет всегда. Такая у них жизнь: постоянная борьба без права на передышку.       — Сразись со мной, — бросает Караи, натачивая собственные катаны. Куноити смотрит из-под опущенных ресниц на задумавшегося Рафа и думает о том, что убить его сейчас очень легко. Легче, чем когда-либо. Не потому что тот растерял все свои навыки, а потому что мысли саиносца были слишком хаотичны. Хаос — это прямой путь в могилу во время боя.       — Что, Шреддер сегодня из тебя ещё не всё дерьмо выбил?       Бой Караи и Шреддера — это бой невероятного мастерства и мощи против скорости и хитрости. Почти смертельный, на грани. Здесь никто не говорил громкое «Ямэ!» — здесь бились до той поры, пока не падал на татами проигравший, харкаясь кровью и обливаясь холодным потом.       — Нет, не выбил. Поручил выбить из тебя, — Караи грациозно поднимается и встаёт в боевую стойку. Раф не сказал вслух, но он согласен на этот бой. Бой отвлечёт от тяжёлых мыслей, а боль отрезвит, — ты изменился. Раньше был смелее, — и решительнее, — без братьев совсем тяжело, да? — это могло бы прозвучать, как сочувствие, если бы не ядовитая усмешка на алых губах.       Караи знала, как бить туда, где больнее всего.       Рафаэль, впрочем, умел держать достойно любые удары.       — Я, в отличие от некоторых, без своего отца в состоянии прожить дольше пяти минут, — ответная шпилька летит вместе со стремительным броском. Этот бой — почти насмерть. Почти реальный, почти как в былые времена.       Караи уворачивается. Удар её не достигает, и настаёт её время для быстрой атаки. Катаной прямиком в чужое горло, чтобы пробить грубую зелёную кожу и отправить мутанта на тот свет.       Металл сай встречается с металлом катан: удар блокируется. В отражении металла виднеется сразу два лица, но рассматривать себя времени нет: бой не ждёт, сражение продолжается.       — У меня есть для тебя новость, — Караи делает шаг назад, но лишь для того, чтобы дать себе пространство для нового замаха, — тебе не понравится.       — В последнее время мне ничего не нравится, — плохо, когда Караи приносит новости. Ещё хуже, когда она делает это со столь довольным лицом.       Что благо для твоего врага, то смерть для тебя. Но они, кажется, уже не враги. Почти союзники.       — Это касается твоих братьев, — Караи смакует каждое слово. Не говорит всё и сразу — тянет время, — мы знаем, где они.       Рафаэль направляет саи в чужой живот, а после меняет траекторию и целится прямиком в чужое сердце. О да, в его силах пробить клетку рёбер и закончить жизнь этой куноити.       Но Караи умирать не желает, а Рафаэль слишком поглощён мыслями, чтобы воспользоваться этой возможностью. Поэтому Караи вновь уходит от удара.       — И что же? Атакуете их?       — Как прикажет Мастер, — ответ дочери, достойной своего отца, — но ты даже не знаешь, как их нашли. Они сами вышли на связь.       — Лгунья! — Рафаэль хватает чужую катану голой ладонью. Кровь течёт вниз, пачкая пол, а боль не приносит покоя. — Я знаю, какой ты приказ отдавала Рокстеди и Бибопу. Думаешь, сможешь меня провести?       Провести Рафа легче, чем тот считает. Но сейчас Караи преступно честна.       — Донателло вышел на связь. Ему нужна твоя кровь.       — Чего?..       Подсечка заставляет Рафа повалиться, а последующая серия ударов выбивает дух. Тот даже не пытается продолжить бой: смотрит в лицо Караи и пытается найти в её взгляде правду.       — Что слышал. Уж не знаю, что за проблемы возникли у твоих братьев, но кому-то срочно нужно переливание крови. И ты единственный, кто может им помочь.       Рафаэль глупо открывает рот, но слова так и не вырываются из его глотки. Вместо этого он думает над тем, что могло произойти с братьями. Кто-то на них напал? Кто-то серьёзно ранил одного из них?..       — Шреддер отдал приказ о нападении? — но они так не договаривались! Они… — Отвечай мне!       Караи усмехается, отходит назад, убирает катаны. Задумчиво осматривается.       — О, нет. Полагаю, отец здесь ни при чём. Знаешь, что? Тебе стоит прийти к братьям и узнать всё у них лично. Довольно грустно, когда семья страдает без твоей помощи.       Это ловушка, — вот что понимает Рафаэль. И он не знает, кто её ему подготовил: клан Хамато или клан Фут.       — Шреддер…       — Умоляю тебя! Что тебе Шреддер? Он не твой Мастер. Адрес тебе знаком, иди, да разбирайся с проблемами, — Караи ощетинилась, подобно дикой кошке, — только, знаешь, что, Раф? В качестве благодарности за наше гостеприимство и помощь принеси нам благую весть.       — Где они?       — Ранчо той рыжеволосой девки. Пурпурные Драконы довезут тебя до места.       Рафаэль не ждёт более ни минуты: выбегает из зала, направляясь к выходу.       В груди, за пластроном, шумно бьётся сердце.

***

      Рафаэль выходит из машины и коротко бросает:       — Не уезжать.       Раф знает: он вернулся не домой, к семье. Он вступает на территорию знакомых — до боли знакомых — врагов, и что… Что Леонардо подготовил ему наказание. Потому что Раф за последнее время сделал очень много плохого. Как казалось Лео, конечно же.       Каждый шаг по направлению к дому — это гвоздь в крышку гроба. Ладони Рафаэль держит на саях. Нет, Леонардо никогда не бы не стал атаковать в спину — бывший Леонардо — а нынешний… Нынешний стал бы. Безусловно.       Атаки нет. Вместо этого внимательный взгляд падает на… Могилу? На ранчо Эйприл кто-то захоронен? Раф хочет пройти, но слова, написанные на импровизированном надгробии, прибивают его к земле.       Хамато Йоши.       Раф долго — кажется, минуты — смотрит на могилу, а та бесстрастно глядит на него в ответ. Никто не говорит, даже ветер стихает. Молчание окутывает мир, как скорбная минута.       — Раф.       Тихий голос заставляет Рафаэля обернуться. Донателло смотрит на него печальным, полным боли взглядом.       — Что случилось, Донни? — единственный осознанный вопрос, который Рафаэль в силах задать. На большее не хватает сил.       — Кто-то из клана Фут… Разведчик. Я не знаю, Раф. Я тогда был не здесь, я…       — Какой разведчик?.. — глупо. Какими бы сильными не были воины клана Фут, ни один разведчик мира не смог бы убить Сплинтера в бою. Никто бы не смог. Даже сам Шреддер.       — Прости, Раф, — Донателло трёт лоб, будто решает самую сложную математическую задачку в мире. Рассеянно смотрит то на брата, то на могилу отца, — мне нечего сказать. Леонардо знает больше, он здесь был.       Леонардо. Знает. Больше.       Нет, — думает Раф, — Лео знает всё.       — Это он убил отца, — не вопрос, а сухое утверждение. Безумное — просто безумное! — но правдивое. Рафаэль не позволяет себе сомневаться, — это Лео сделал.       Донателло отступает. Смотрит хмуро, недоверчиво.       — Что ты такое говоришь, Раф? Леонардо… Нет. Не посмел бы. Он… Он любит отца.       — Как не посмел бы изнасиловать и пленить девушку? Как не посмел бы сделать всё, что делал эти месяцы? — Раф срывается на крик. Он крутит головой, выискивая другого брата. — Лео! Леонардо! Выйди ко мне, подлый ты трус!.. Ты знал, что отец не вступит с тобой в бой, знал об этом!       — Лео здесь нет, — Донателло сознательно игнорирует слова Рафаэля. Нет, бредни. Лео обезумел — да, но он не отцеубийца, — он на охоте. И вернётся нескоро, но нам надо спешить.       — Пока я не поговорю с этим существом, я не сдвинусь с этого места! — Рафаэль достаёт саи. Он готов убивать — и знает, что когда Лео здесь появиться, то убьёт его. Никакая братская любовь не спасёт от неудержимого гнева.       — Изабелле нужна твоя помощь.       Раф замирает. Ярость не отступает, но внимание переключается.       — И чем я ей помогу? Что я ещё должен сделать, чтобы…       — Пойдём, — Донателло берёт брата за руку и тянет ко входу в дом, — ты должен увидеть сам.       Рафаэль не хочет видеть ничего, кроме разбитой морды Леонардо, но послушно идёт вслед за младшим братом.       В кустарном новой лаборатории Раф видит… Мутанта. Черепаху.       — Кто это?       — Догадайся, — усталый ответ не оставляет шансов для полёта фантазии.       — Изабелла?.. — Раф всё же уточняет. Делает нерешительный шаг в сторону кушетки, а после останавливается, когда видит безобразную рану на чужой шее. — Леонардо посмел?..       — Да, это он использовал на ней Мутаген. Но её состояние — это её воля. Она хотела перерезать себе горло. Потеряла много крови. Сейчас в медикаментозной коме, — Донателло подходит к кровати, поправляет одеяло. — Твоя кровь подходит для переливания, Раф.       Голова идёт кругом. Рафаэль смотрит пустым взглядом в чужое знакомое — и столь незнакомое — лицо.       — Полагаю, у этого решения были причины. Её рассудок повредился от мутации?       — Нет, — качает головой Донателло, — дело в другом.       И молчит. Молчит предательски долго, что Раф, не выдержав, цедит:       — Говори. Хуже уже не будет.       — Она беременна.       Два слова — и Рафаэль теряет связь с реальностью. События дня мешаются и тот уже не знает, чему удивляться больше и о чём скорбеть.       — … послушай, Раф. Времени мало. Забирай Изабеллу сейчас — к футовцам — у Стокмана есть лаборатория, я знаю об этом. Он выведет её из комы, сделает переливание…       — Ты в своём уме?..       О, нет. Они все сошли с ума. Сперва Лео, потом Раф, теперь Донателло… Где же Микки?.. Он тоже с ума сошёл?       — Это единственный шанс спасти её от смерти — и от Лео.       — Шреддер… — а что Шреддер? Когда это их враг отказывался от рычага давления на клан Хамато? Им же теперь Лео управляет, а давить на Лео вполне можно через его любовь и его, прости Господи, детей, — как ты позволил ему, Донателло? Как ты допустил это?       Донателло отворачивается. Ему стыдно — и за себя, и за всё, что происходит сейчас.       — Ты ушёл. Отец погиб. Я остался один против его безумия…       — Ты оправдываешься! — Рафаэль не узнаёт своего умного брата. — Ты мог попросить о помощи Микки, Эйприл, Кейси! Ты мог бы!       — Я сделал это! — Донателло вскакивает. Невольно руки тянутся к шесту бо. — Я всё им рассказал! Но мы ничего не могли — ничего!       Рафаэль мотает головой. Как же дурно. Как же плохо. Какое же блядство…       — Машина стоит на улице. Она транспортабельна?       — У нас в любом случае нет выбора, — Донателло кивает на Изабеллу, — помоги мне. Помоги мне, нам… Лео помоги.       — Ему уже ничего не поможет, — отрезает Рафаэль, аккуратно беря Изабеллу на руки. Та лёгкая — почти какой была в человеческом теле — а ещё очень холодная. Будто мёртвая. Будто…       Пурпурные Драконы лишних вопросов не задают. Они вообще немногословны, будто их ничего в этом безумном мире уже не удивляет. Рафаэль не может их винить и даже благодарен: пустые комментарии ни к чему.       Ранчо Эйприл теряется где-то за лесным массивом, а Раф думает, что стоило остаться, дождаться Леонардо и всё же убить его.       Потому что это уже не брат. Это монстр в знакомом обличии, и если этого монстра не остановить, то сгинут они все.       Безумие не проводило черты между своими и чужими. Его огонь сжигал всё и всех на своём пути.

***

      — Значит, Хамато Йоши больше нет, — Шреддер произносит это спокойно. Без торжества, без злорадства. Как факт. Как информация о погоде на улице.       — Нет, — Рафаэль глух, почти говорит шёпотом, — его больше нет.       — И кто же оборвал его жизнь? — Шреддер щурится. Смотрит внимательно сквозь прорези железного шлема.       — Разведчики клана Фут, — предложение выдавливается. Раф говорит — и сам не верит своим словам.       Гулкий хохот Шреддера отражается от стен.       — Мило, что ты так высоко ценишь моих воинов. Но Хамато Йоши мог бы в одиночку разбить десятки футовцев, — мужчина подаётся вперёд, — так кто же, Рафаэль?       Раф молчит. Молчит — и не знает, стоит ли вообще говорить хоть что-то.       — Леонардо.       Теперь Шреддер делается задумчивым. Откидывается на спинку трона, думает.       — Я недооценил твоего брата. Всегда считал, что ты вступишь на кровавый путь борьбы за главенство над Кланом. Теперь я вижу, как глубоко было моё заблуждение, — это искренние слова. Шреддер не так часто позволяет себе быть честным.       — Дело… Дело не во власти, — или всё же в ней? — Дело в Изабелле.       — Ах, да. Тот бывший человек, — интригует. Шреддера всё это интригует, — Леонардо не кровный сын Йоши, но до чего их поведение… Похоже в схожих ситуациях.       Смысл слов до Рафа доходит не сразу, а когда доходит, тот встаёт в боевую стойку.       — Не смейте оскорблять честь моего отца.       — Я не оскорбляю. Лишь рассказываю правду, — Шреддер погружается в далёкие воспоминания. — Какую историю он вам придумал? Не ту ли, где он героически спасает свою жену и дочь от обезумевшего меня?       — Так оно и было, — эту историю Рафаэль знал наизусть. Никогда в ней не сомневался, — если ты считаешь, что сейчас лучшее время обелять себя, то…       — Шен сама ко мне пришла, ища защиты и покоя, — голос Шреддера не дрогнул. Тот, казалось, не обратил внимания на чужую дерзость, — и я помог. Но Сплинтер, — хмыкнул, произнося прозвище, — готов был спалить всех нас живьём. И спалил.       — Это ложь.       — Это правда. Если Сплинтер настолько был высокой морали, то отчего не помог этой несчастной? Ты знаешь кодекс. Знаешь, что должен был сделать глава клана с Леонардо — и сделал бы, если бы не увидел в чужом безумии отражение собственного. Впрочем, это дела прошлого. Хамато Йоши пал от руки собственного порождения. А вот само порождение живёт и жаждет… Жаждет, — Шреддер имел наглость выглядеть почти искренне сопереживающим, — мы обязаны помочь Изабелле, Рафаэль. Бакстер уже провёл переливание, и совсем скоро она очнётся. Полагаю, ей нужен будешь ты.       — Я не понимаю, — Рафаэль превратился в потерянного черепашонка, которым был года назад, — зачем тебе всё это? К чему ты это рассказываешь?       — У этого нет иных причин, кроме моего острого чувства справедливости. Клан Хамато, может, и позабыл о чести, но клан Фут — никогда.       Рафаэль не знал, что на это ответить.

***

      Изабелла приходила в себя мучительно долго. Так ты выныриваешь из зыбучих песков, что утягивают тебя всё глубже и глубже. Почти как вынырнуть из воды во время шторма.       И всё же, это свершилось. Изабелла открыла глаза, осознала себя живой. Всё тело болело, голова казалась мутной, но она точно была жива.       Прекрасно.       Чудесно.       Изабелла… Не хотела умирать, пусть и пыталась себя убить. Смерть — это не то, что ей было нужно по-настоящему.       Рядом шевельнулась неясная тень. Изабелла напряглась, но тут же успокоилась. Сквозь прорези алой маски на неё смотрел Рафаэль.       — Так я всё же умерла, и ты встречаешь меня в Раю?       — Боюсь, если в Раю тебя буду встречать я, то это Ад.       Молчание затянулось. Изабелла позволила себе лёгкую улыбку.       — Ты спас меня опять, да? Не узнаю этого места.       — Спас… Пожалуй, нет. Не спас и не я, — Рафаэль тяжело вздыхает. Ему трудно подбирать слова. Он и не знает, что нужно говорить в этой ситуации, поэтому… — Ты… Правда беременна от него? — Рафаэль говорил неуверенно и почти испуганно. Ни он, ни братья никогда не думали о том, что могли бы иметь детей с кем-то. И этот момент мог бы быть сродни чуду, если бы не стал ночным кошмаром.       Если резкая смена вектора беседы и удивляет Изабеллу, то та вида не подаёт. Слишком устала. Кома не была равно хорошему сну.       — Да, — Изабелла хотела съязвить, но сил осталось лишь на то, чтобы признать ужасную действительность. — Честно говоря, я не знаю, что делать дальше, — и заплакала. Прикрыла зелёное лицо трёхлапой ладонью и сделалась почти незаметной: сжалась, попыталась слиться с окружением. Исчезнуть.       Изабелла не справлялась. Изнасилование, похищение, заточение, мутация, беременность… И попытка суицида. Всё это по отдельности очень много для одного человека, а если всё вместе, то в сто крат хуже.       Никакая психика не имеет бесконечный запас прочности. Любая тростинка однажды обломится.       И Изабелла, наверное, сломалась. Вместе со слезами боль не уходила: она, наоборот, нарастала в груди.       Изабелла полностью погрузилась в собственное горе. Мир вокруг потерял краски, стал почти чёрно-белым. Звуки утихли. Только страх и отчаяние наполняли окружающее пространство.       Чужие ладони несмело дотронулись до рук Изабеллы, отнимая их от заплаканного лица.       — Ну всё, хватит сырость разводить. Тут и без того холод жуткий. Чёртов Стокман с его любовью к холоду…       Изабеллу немного приободрил спокойный тон Рафаэля. Она несмело на него посмотрела. Мутант перед ней был немного расплывчатым из-за слёз. Вот только…       — Ты что, плачешь?       Раф встрепенулся. Глаза его забегали.       — Отец всегда говорил, что дурное настроение подобно ветру: подует — и достигнет любой точки мира.       Изабелла на это ничего не ответила: она аккуратным движением попыталась стереть дорожки слёз с щёк Рафаэля. Жест, по простому человечный, был встречен замиранием.       — Если мы оба будем плакать, — Изабелла кисло улыбнулась, — то тогда потерпим поражение.       — То есть плакать можно только тебе?       — Ну да. Я ведь беременная. Перепады настроения, все дела.       — Откуда тебе знать, как протекает беременность у мутантов-черепах? — Рафаэль хотел пошутить. Развеять атмосферу. Вышло плохо. Изабелла отпрянула. — Прости.       — Я читала учебники по биологии в средней школе. Так что смутно помню о том, как рожают черепахи. Или это были крокодилы?       — Надо при встрече спросить у одного моего знакомого.       — Он крокодил?       — Поправочка: он разумный крокодил.       Изабелла рассмеялась. Впервые за долгое время искренне. Пусть шутка Рафаэля и не было верхом юмора, но от неё стало по-домашнему спокойно.       — Полагаю, у тебя в знакомых ходят все жители болот: и разумные ящерицы, и разумные лягушки…       — Как ты узнала?       — Я догадливая, — Изабелла хотела привычным жестом убрать прядь волос за ухо, но пальцы коснулись лишь лысой головы. Вновь стало дурно, — Раф. Могу я попросить тебя об одной просьбе?       Рафаэль кивнул. Веселье сошло с него почти мгновенно.       — Я не хочу возвращаться к Лео. Ты можешь мне пообещать, что я никогда к нему не вернусь? Я… Я не знаю, что случилось. Не хочешь — не говори. Но я не хочу вновь быть с Леонардо в одном помещении, — стране и мире.       Изабелле ответили не сразу. Раф долго молчал, взгляд его был сосредоточен. Но смотрел он вовсе не в глаза Изабелле: он смотрел на её живот. Ту часть, что была скрыта пластроном.       — Лео не отступится. Ни раньше, ни теперь.       — Я знаю. И всё же?       — Полагаю, в следующую нашу встречу мне придётся надрать ему задницу вновь. И вновь, и вновь, если потребуется. Не переживай: он тебя больше не тронет. Это клятва, — Раф никогда не простит Леонардо смерть отца. Никогда.       Изабелла позволила себе маленькую улыбку полную благодарности.       — Я верю тебе, Раф, — может, и не верит, но выбора нет.       Изабелла тянется к Рафаэлю, тот склоняется, ведомый чужими ладонями.       — Что ты?..       Глупый вопрос прерывается поцелуем. Неожиданным и лёгким; Рафаэль теряется, но в следующим миг резко отстраняется.       — Я тебе противна, да? — может, это медикаменты ещё не выбрались из крови Изабеллы. Может, та свихнулась.       — Дело не в этом, просто… — просто это слишком сюрреалистично. Безумно. Ненормально, — ты находишься в тяжёлом состоянии. Мы должны думать о твоей безопасности, о безопасности ребёнка и о том, чтобы защитить вас.       — Если я скажу, что люблю тебя — это прозвучит слишком неожиданно? — ну, Раф был получше Лео. Он хотя бы её не насиловал, помогал. Был неплохим парнем. Изабелле же теперь вообще был закрыт путь в мир людей: зато всё равно было из кого выбирать.       — Твоё сознание ещё помутнено, Изабелла, — Раф поспешно накрывает одеялом несчастную, лихорадочно думая о том, что этот день, вероятно, никогда не закончится. Он и без того был обессилен всеми этими потрясениями и переливанием крови, а теперь ещё и это безумие…       — Нет, Раф. Я нахожусь в адекватном состоянии. Просто подумала, что… — Изабелла умолкает. О чём она думала? Кажется, не думала вовсе. Просто поддалась порыву Души, да и всё тут. Люди ведь всегда благодарны тем, кто спас им жизнь? — Ты убьёшь Леонардо?       С каждой минутой этого диалога становилось всё хуже и хуже.       — Я не знаю. Я хочу. И должен. Но я не знаю. Лео может меня победить, но…       — Ты знаешь, что Сплинтер мёртв?       — Знаю.       — И что тебя Лео из Клана изгнал?       — Ну, скорее я ушёл.       — Да нет. Он тебя изгнал, — мутные круги плывут перед лицом Изабеллы. Кажется, в её теле много обезболивающего, — я хочу его убить.       — Ты не сможешь, — едва ли в мире было много существ, которые могли в честном бою победить Леонардо. Тот был мастером. Теперь да.       — Однажды он позволил мне поднести катаны к его горлу. Надо было давить до конца.       Раф лишь качает головой. Какая дешёвая манипуляция от брата. Надавил на жалость, выставил всё в выгодном для себя свете.       — … надо избавиться от этого, — Изабелла кивает себе на живот, — Лео, вероятно, уже знает, но ничего страшного.       Рафаэль… Согласен. Дети — дети-мутанты — сейчас им не помогут. Их не спрячешь, их не скроешь. Только вот подобную операцию должен проводить Бакстер — по приказу Шреддера.       Отдаст ли Шреддер такой приказ?       Едва ли. Нет, Раф не обманывался. У Шреддера была своя игра, свой коварный план. И он его реализовывал.       — Тебе сейчас нужно думать о восстановлении. Новую операцию ты едва ли переживёшь. Просто не думай ни о чём, хорошо? — Раф неловко улыбается. Ну и гадство.       — Хорошо, — Изабелла медленно кивает, — не буду думать.       Тогда Рафаэль хочет встать, уйти и забиться в самый дальний угол штабквартиры Шреддера, чтобы ни одна живая Душа не отыскала его. Чтобы он позволил себе побыть наедине со своими мыслями, собрать их в кучу.       … но Изабелла хватает его за ладонь, и просит — почти умоляет:       — Не уходи. Прошу.       И Рафаэль не уходит. Он сторожит чужой сон, как самый верный пёс; а Изабелла, кажется, своим присутствием сторожит его собственный покой.       Как бы то ни было, идёт время, и сон приходит даже к Рафу.       Временное спокойствие и ложное чувство безопасности на долгие часы позволяют забыться, уйти прочь от гнилой реальности.       Где-то за десятки километров, на ранчо семьи О’Нил Леонардо смотрит на пустующую лабораторию Донателло и думает о том, что, вероятно, Рафаэля стоило убить намного раньше.       Ровно тогда, когда он впервые полез не в своё дело.       Лео знал, что за любые грехи придёт расплата. Он не исключение, и его брат — тоже.       Часы судного дня отсчитывали последние минуты.