Тень позади тебя

      Шреддер не смотрел на Рафаэля. Он вообще не обращал на него внимания, поглощённый медитацией. Доверял, подставляя беззащитную спину бывшему врагу?..       Нет, не доверял. Просто не считал нужным даже опасаться. Это же Шреддер!.. Шреддера мог победить только Сплинтер. Все остальные ему не ровня; даже Раф, будучи в страшном гневе, не всегда мог ударить главу клана Фут.       — Нам надо поговорить, — Рафаэль звучал громко, голос его звенел от напряжения, — сейчас.       Шреддер не удостоил Рафа ответом. Лишь сделал глубокий вдох — и тут же выдохнул.       — Не сомневаюсь, что бестактность и пустое бесстрашие обосновано срочностью, — Шреддер поднимается на ноги легко и очень быстро. Марево медитации развеивается, — и что же ты хотел обсудить, мой дорогой друг?       Рафаэль для Шреддера не мой, не дорогой и не друг. Но они продолжают делать вид, что стали почти настоящими союзниками. Вообще, согласно кодексу Бусидо, во время боя — а у них вёлся постоянный бой — предавать даже временного союзника нельзя. Не по чести это.       Ну, никто и не предавал. Пока что.       — Изабелла рожает.       — Прекрасная новость, — Шреддер кивнул. Он уже знал эту новость — ему сообщили одним из первых. — Это всё, что ты желал сказать?       — Я хочу знать её будущее.       — А разве она тебе не рассказала?       — Рассказала, — лёгкий кивок, — но ничто не мешает тебе лгать ей. Убьёшь её?       — Я не убиваю женщин сразу после родов. Впрочем, и после них — тоже, — Шреддер не выглядел оскорблённым подозрениями. Он вообще не выражал никаких эмоций: лишь едва прищурил глаза за прорезями железной маски, — она отправится в Японию, в одну из штаб-квартир клана. Отрабатывать долг. Дети останутся здесь.       Рафаэль сперва ничего не ответил. Думал. А после решительно выпалил:       — Я готов отработать её долг службой клану Фут. Верни ей человеческий облик — и отпусти на все четыре стороны. Она и без всяких отработок долгов настрадалась на пару жизней вперёд.       То, что предложил Раф — это буквально попытка продать себя в рабство. Потому что всё, что было до этого момента — это лишь сотрудничество. Теперь это может стать службой. Пожизненной.       Шреддер тихо хмыкнул.       — Полагаю, я не должен сомневаться в том, что ты прекрасно осознаёшь, что и кому предлагаешь.       — Да, — Рафаэль выдержал чужой взгляд достойно, — только не говори, что ты предпочтёшь иметь в клане девку, которая только вчера взяла в руки оружие, а не такого воина, как я.       — Кто сказал, что я откажусь? — Шреддер подался вперёд, останавливаясь аккурат напротив Рафа. На расстоянии вытянутой руки — и смертоносного удара. — Я согласен. Эта сделка приемлема. Ты вступишь в наш клан сразу после того, как Изабелла будет свободна и в своём теле.       — Уговор, — Раф сделал шаг назад — вовсе не из-за страха — и коротко поклонился, — какие гарантии с моей стороны будут до того, как ты предоставишь свои?       — Гарантии скоро сами прибудут. Мои соклановцы… Наши. Узнали, что наш с тобой общий хороший знакомый желает вершить кровную месть, — Шреддер наклонился к Рафу, — голова Леонардо будет прекрасным залогом.       Если бы Раф не был зелёным, то вся краска схлынула бы с его лица. Но вместо этого задрожал панцирь. Бесконтрольная хрень, — так думал Раф.       — Головы обещать не могу, но с Лео будет покончено раз и навсегда, — и тут же ощетинился, — не думай, что я это делаю ради тебя или твоего клана!.. Ты получишь моё послушание, но не преданность.       Шреддер не был впечатлён чужой вспышкой гнева. Он смотрел на Рафа снисходительно, как на глупое разбалованное дитя.       — Нет, Рафаэль. Я получу тебя всего — это ведь смысл сделки, помнишь? — а после, резко развернувшись, направился прочь от Рафа. — Если это всё, то можешь быть свободен. Полагаю, кому-то нужна твоя помощь прямо сейчас.       Раф и правда хотел уйти. Развернуться и кинуться прочь, но не столько к Изабелле — идея присутствовать на родах пугала его — а в додзё и порубиться там пару-тройку часов, успокаивая свои нервы.       Вместо этого остался стоять как вкопанный.       — Я хотел узнать… Про отца. Ту историю, о которой ты не так давно обмолвился, — и вдруг сказал до предела серьёзно, — правду знать хочу.       — Правду?.. — Шреддер вторил чужим словам. Взгляд блуждал по помещению, но так не за что и не зацепился. — Мертвецы забрали правду с собой в могилы. Я единственный, кто помнит, как оно и было. Я могу рассказать всё, но это будет лишь моё слово — против слова твоего отца. В прошлый раз мне веры от тебя не было, так что сегодня изменилось? — и едва повернул голову в сторону Рафа.       — Я изменился. Готов слушать. И слышать.       — Если так, — кивнул в сторону, — тогда поговорим откровенно.

***

      Тэнг Шен спешила вперёд. Почти бежала, судорожно прижимая рыдающую дочь к себе. Младенца успокоить никак не удавалось, но это нужно было сделать: Мия была слишком громкой. Услышать её было легко. Выследить их двоих ещё легче.       Всё, что она сделала, было огромной ошибкой. Все её выборы были ложны: и теперь Шен расплачивалась сполна. Но плевать было на неё, а вот Мия…       Нет! Мия не пострадает от этого безумца. Шен сделает всё — и даже чуть больше для спасения единственной дочери.       Даже если дочь нужно будет спасти от собственного отца.       Шен спешила в дом к тому человеку, к которому ещё недавно ни за что не обратилась. Ороку Саки — это сложный человек. И далеко не самый добрый, но Шен знает: он не откажет в помощи. Потому что долгие годы предупреждал Шен. Шен не верила.       Кто поверит в то, что Хамато Йоши — это больной безумец, который просто научился хорошо скрываться?       А ведь всё всегда звучало складно: Ороку Саки гневливый, злой, опасный — и на контрасте с ним Йоши всегда был лучшим выбором. Всё делал ради того, чтобы так казалось не только Шен, но и всем вокруг.       Как это было несправедливо! И… Ужасно.       — Шен?..       Взгляд Ороку Саки почти вторит испуганному взгляду Шен. Мия надрывается, но теперь кричит тише — голос Саки её успокаивает.       — Он… — Шен не знает, как сказать. Не знает, как признаться в потере чести от собственного мужа. Никто Шен не поверил. И Йоши знал, что никто не поверит. Но Ороку Саки… Единственный спасательный круг в мире. Единственный, кто должен верить. — Смотри.       Шен перекладывает Мию в одну руку и развязывает кимоно. Приподнимает ночную рубаху — и Саки может в полутьме наблюдать очень характерные следы. Синяки? Да. Только вот Саки знает, что если бы Йоши стал избивать Шен, то та бы не пережила этого.       Наверное, лучше бы не пережила. Избиение принять легче, чем всё остальное.       Тогда взгляд Ороку Саки падает на Мию, и он задаётся логичным вопросом: а Мия — это… Желанный ребёнок?       Вероятно, да. Но если Йоши сорвался, то что-то ему не понравилось. Что?       — В дом, — коротко кидает Саки.       В доме Ороку Саки много символики клана, оружия — почти как и в доме Шен, который она делит с Йоши — но здесь веет безопасностью. Мягкий огонь отражается на стенах — преддверие скорой беды.       Шен воспринимает это за покой.       Лучше так, чем тени, сгущающиеся в собственном доме.       Мия почти успокаивается. Она всё ещё сопит, но уже не рыдает. Это успех. Это первая победа сегодняшней ночи.       — Давай положим Мию в кровать? — Саки подходит к Шен, аккуратно забирая младенца. — Здесь нет ничего для ребёнка, но…       — Ничего страшного, — Шен говорит быстро, — прости, что я… Мы… Не знала, куда идти.       Саки ничего не отвечает. Он занят Мией. Укладывает её на свою кровать (кровать воина совсем не подходит для ребёнка) и, убедившись во сне Мии, спешит к Шен.       Ночь обещает быть долгой, а Ороку Саки не сводит взгляда с женщины, которая однажды выбрала не его.       И была здесь. В его доме. Под покровом ночи. Убегая, очевидно, от своего законного мужа.       Ороку Саки пытается злорадствовать. Это в его характере. Но злорадствовать над изнасилованной женщиной — это не то, что он может себе позволить.       Ороку Саки злодей, но не монстр.       А Хамато Йоши… Вообще-то, герой клана.       И, как оказалось, последняя мразь во всём мире. Потому что насиловать того, кто тебя любит и подарил ребёнка, может только последняя мразь.       — Я не буду спрашивать, что конкретно он сделал. Я спрошу: почему?       Это логичный вопрос. Шен была прекрасной женой — все в Клане это знали — она была кроткой женщиной, смотрящей в рот своему мужу. Для всех вокруг у них была любовь — взаимна! — и это было правдой.       В том-то и беда, что было.       — Потому что… — Шен пытается понять. Она сама не знает ответа. Йоши — любимый и тот, кто любил её — начал звереть. Иначе это не назвать. Ревность. Много ревности.       Потому что Йоши знал, что Саки любит Шен. Только вот Шен выбрала Йоши, потому что любила его, — и плевать ей было, о чём её предупреждал Саки.       Ороку Саки отказ принял достойно, пусть и избивал названного брата на тренировках почти до потери сознания. Йоши улыбался окровавленными губами, но взгляд его говорил: она моя. Моя, потому что выбрала меня. Сама.       И Саки знал — это правда. Только вот выбрать кого-то из-за манипуляция и психологического давления — это не совсем уж и «сама».       Но если в конечном итоге все были счастливы, то ему пришлось отступить.       — … он думает, что я изменяю ему. С тобой.       И Шен было обидно. Её собственный муж, которого она обожала, подумал — просто так! — что она изменяет ему с его названным братом. Которому сама же отказала!       Это бред. Горячечный бред.       — М-да? И что его натолкнуло на эти мысли?       Ороку Саки не общался с Шен многие месяцы. Изредка они пересекались — и кивали друг другу. Как добрые соседи, как старые знакомые. Ни больше. Ни меньше.       — Когда родилась Мия и клан собрался нас поздравить, я… — Шен сдержала всхлип, — «позволила себе» поговорить с тобой. Помнишь?       На лице Саки заиграли желваки.       — Помню, — помнит, потому что это был первый за долгое время разговор между им и Шен. Он поздравил старую подругу. Был вежлив. И почти не болело сердце от того, что некогда любимая женщина счастлива с другим. — Мы поговорили минут пять от силы, Шен. Пять!       — И этих пяти минут было достаточно. Я улыбалась тебе, Саки.       — Ты улыбалась, потому что родила любимую дочь… — Саки был в ярости. Больной мозг Йоши, конечно же, извратил правду. Превратил обычный светский разговор в измену, и… — Я ведь говорил, Шен. Йоши всю жизнь очень хорошо притворялся. Но я всегда знал, какой он. Глава Клана не знал, ты не знала, все наши не знали — и знать не желали — но я знал!       Шен только и остаётся, что опустить голову. Слёзы капают на деревянный пол, оставляя следы.       Да, Ороку Саки был всегда прав в отношении Хамато Йоши.       Только вот от этой правды легче не становилось.       Лучше бы это Саки оказался безумцем. Лучше бы он оказался самым страшным врагом.       — Он меня убьёт, — Шен знает, что убьёт. Потому что бежала она под покровом ночи, когда Йоши был на собрании Клана — и прибежала к тому, с кем, по мнению Йоши, изменяла.       За измену убивали. Казнили прилюдно, с позором; чтобы все видели, что бывает с изменщиками — с изменщиками клана и чужого сердца.       Предателей везде ненавидят, но Тенг Шен не предатель!       Она просто не хочет, чтобы её собственный муж насиловал её, пока в соседней комнате плачет дочка.       Пока она сама зажимает себе рот, чтобы не кричать от боли и обиды.       Нет, Йоши не угрожал ей убийством или смертью дочери. Йоши просто знал: любая мать перетерпит всё ради своего ребёнка. Закон, уходящий собой в само создание мироздания.       Саки хотел бы утешить Шен, но говорит правду:       — Убьёт меня. Тебя прикроет, но жизни не даст.       И будет насиловать, вытрахивая из чужой головы мысли о побеге. Сломит психологически. Выколет глаза, отрежет язык и переломит ноги, чтобы Шен не ушла. Никогда больше не подумала о побеге.       Да, лучше бы просто убил.       За окном слышится звук. Тихий. Приглушённый. Его почти не существует в реальности, но Ороку Саки знает, что это.       Кто это.       И говорит, едва шевеля губами:       — Бери дочь на руки. Прячься.       И в этот же миг в дверь стучат. Тихо, настойчиво, почти буднично. Почти так, будто Йоши не пришёл убивать.       Саки спокойно идёт к столу, задумчиво смотрит на своё оружие. Думает.       — Я знаю, что ты дома, — из-за двери слышится спокойный голос, — нам надо поговорить.       — Дверь открыта, Йоши. Для тебя она всегда открыта, — Саки спокойно поворачивается лицом к вошедшему. — Час ночи. Что-то случилось?       — Тебя не было на собрании, — Йоши как всегда аккуратен на словах, — Глава тебя разыскивал.       — Я тренировался, — Саки пожимает плечами, — что-то важное было на повестке… Ночи?       — Да. И ты бы знал, если бы пришёл, — Йоши спокойно проходит в дом глубже. Задумчиво осматривается, — ты был не один, — не вопрос. Утверждение, — я слышал женский голос. Кажется. И кто та счастливица, Саки?       Ороку Саки тяжело вздыхает.       — Ты мне, конечно, брат названный, но не лезь в мою постель.       — Я и не лезу. Я просто переживаю за тебя. Не хочу, чтобы тебе вновь разбили сердце, — Йоши смотрит на орудие Саки, — ты не будешь убирать?       — Я как раз хотел.       — Да? Правда?       — Йоши…       — Саки. Я могу быть откровенным с тобой? — Хамато Йоши спокоен. Ничто в его лице, взгляде и теле не выдаёт холодной ярости. — Почему моя жена с моей дочерью находятся здесь? Почему она сбегает под покровом ночи к тебе, а ты её принимаешь? И почему они прямо сейчас прячутся от меня?       Ороку Саки почти сдерживает усмешку в своём тоне.       — А ты будто не знаешь.       — Я? Я не знаю. Я хочу понять, почему два моих самых близких человека — моя семья — ведёт себя таким образом. Может, мне стоит созвать новое срочное собрание? Как считаешь, вечный позор в изгнании — или смерть — что лучше? — в голосе Йоши нет угрозы. Это просто констатации факта.       Где-то в стороне слышится испуганный вздох — и Йоши направляется в ту сторону.       Но Саки преграждает ему путь.       — Уходи. Если Шен захочет, то сама вернётся.       — Мне плевать на изменщицу, — ложь, — я хочу вернуть свою дочь.       — Шен не отдаст тебе Мию. Уходи. Уходи сам, — Ороку Саки давит, Ороку Саки сдерживает рычание. — Иначе я помогу.       Йоши смотрит на Саки долго, а потом едва кланяется.       — Доброй ночи, — и выходит прочь. Голос его бесцветен, почти миролюбив. Почти правдив.       Саки спешит к Шен. Хочет убедиться, что всё нормально. И находит её в складском помещении.       — Как вы?..       — Он ушёл? Умоляю, скажи, что ушёл…       — Ушёл, — Саки осматривает Мию. Та не спит, смотрит большими испуганными глазами на него и на мать — но не кричит. — Шен…       На улице слышится возня, а после оглушительный треск. Саки кидается в сторону шума, но вокруг слишком много оранжевого.       Огонь! Огонь отражается на стенах — и в огне. Деревянный дом вспыхивает, подобно спичке. Быстро. Быстро, потому что даже из дома можно слышать резковатый запах бензина.       Тогда Саки бежит к двери, но та не поддаётся. За окном трещит пламя — горнило Ада тянет к запертым свои руки.       Сизый дым пробирается внутрь.       Вновь плачет Мия, а Шен в ужасе смотрит вокруг. Ловушка захлопнулась. Казнь — жестокая казнь — и месть. И смерть. И вызов: Йоши стоит ровно напротив двери, которая ещё не объята пламенем, и которую можно выбить.       Выбить и вступить в бой.       Саки берёт свою перчатку и говорит:       — Не выходи. Намочи тряпку и приложи к своему лицу и к лицу Мии.       Потому что сложно одновременно сражаться и защищать убегающих. Особенно если бежит женщина с младенцем на руках.       Дверь вылетает из петель — и впереди, в паре метров от входа, стоит Йоши. В его взгляде отражается пламя.       И Йоши знает, что совсем скоро весь Клан придёт сюда.       И Йоши уже знает, что будет говорить. При любом из исходов. Потому что ему поверят. Хорошим и правильным всегда верят, даже если это волки в овечьей шкуре.       Йоши ничего не говорит и бьёт первым. Саки тоже молчит: за них говорит металл.       Огонь горит, здание рушится — Саки знает, что от того, как быстро он победит, будет значит одно: выживут ли Шен и Мия.       И Ороку Саки одерживает верх. Йоши отступает. Израненный. Униженный. Так и не отомстивший.       А дом Ороку Саки обрушивается окончательно. Когда Саки в него заходит, то видит в завалах прижатое тело Шен. Та мертва — тело раздавлено тяжёлой перекладиной. Но под трупом матери надрывает глотку Мия. Хамато Мия.       И Саки знает, что Мия никогда не будет носить это проклятое имя и фамилию, что дал ей её же отец. И убийца матери.       И что никакого клана Хамато совсем скоро не будет существовать.       Клан Фут отомстит. Отомстит за года унижения, лжи — и смерть невинной.       Ороку Саки выходит из уничтоженного дома с младенцем на руках. Пока он доставал младенца, то успел обжечь и руки, и лицо. Пахнет палёным мясом. В отдалении слышны крики: вероятно, Йоши добрался до соклановцев и рассказал слезливую историю о предательстве Саки.       Но ночь скрывает тех, кому нужно скрыться.       И даже тлеющие останки дома с изувеченным трупом внутри не могут указать ищущим дорогу, по которой скрылись двое.

***

      Рафаэль молчит. Молчит долго — и почти показательно.       — Знаешь… Я тебе не верю. Это какая-то херня, обеляющая тебя.       — И не верь. Тенг Шен давно пала. Её тело, насколько мне известно, истлело в том пожаре до пепла. Сплинтер не так давно покинул нас, да и он никогда бы не признался в этом. Он ведь благородный воин, помнишь? Великий мастер. Караи была слишком мала, чтобы помнить — но она до сих пор боится огня. Все остальные возможные свидетели либо были убиты в бойне наших кланов, либо… Либо тоже никогда не скажут тебе правду, — Шреддер вздыхает, — это дела прошлого. А Леонардо — это настоящее. Он неродной сын Сплинтера, но он догма от догмы своего отца. Они ведь были близки. Намного ближе, чем ты — или другие твои братья.       — Почему же?.. Отец… отец не насильник! Он ведь… — и Раф запинается, умолкает. Отец не остановил Лео. Он, как минимум, покрывал насильника, пусть и опрадывал себя логичными вещами. — Зачем же Лео тогда его убил?..       — Ровно за тем, для чего Йоши сделал всё, чтобы вражда между нашими кланами вошла в острую фазу. Ты же не думал, что война началась только из-за меня? Хамато Йоши — Сплинтер — всегда успешно носил маску добродетели. И в канализации, будучи мутантом, не отказался от образа. Только под старость стал слишком слаб — морально и физически — не смог дать отпор Леонардо. Бесспорно, мог. И умер бесславно, как того и заслужил очень давно.       Раф всё ещё не верит. В ушах стоит писк, в глазах троится.       Раф очень силён, но сейчас он чувствует себя хрупкой веткой, которую переломили через колено.       А после бросили в пламя.       Раф разворачивается и уходит прочь. Он не прощается со Шреддером. Ноги ведут его к Изабелле. На автомате, без особо смысла. Только хочется перебить свою боль чужой.       Увидеть муки на чужом лице — и перебить собственный Ад внутри.       … но когда Шреддер остаётся далеко позади, а женские крики становятся очень громкими, Рафаэль думает о том, что видеть боль Изабеллы — это не то, чего он желает. Это кажется чем-то безумным, почти оскверняющим.       Поэтому, беря че-фон в руку, Рафаэль связывается с Караи:       — Надеюсь, у вас стоят камеры в канализации под зданием. Потому что, чует мой панцирь, скоро к нам нагрянет очень много гостей.       И Рафаэль надеется, что один определённый гость всё же обойдёт их стороной.

***

      Изабелла выла. Натурально выла, как воют волки или, может, любой раненный зверь. Потому что роды для женщины — это не променад. Не лёгкая летняя прогулка под тёплым солнышком. Это Ад.       Когда-то Изабелла слышала, что роды сравнивают со множественным переломом костей. Но, нет. Кости — это кости, а разрыв плоти в одном из самых чувствительных мест тела — это иной уровень агонии.       Особенно если ты уже не человек, а твои дети — это младенцы-черепахи, имеющие панцирь.       Панцирь, который должен был выйти из Изабеллы, и не порезать её внутренности.       Хотелось верить, что новое тело приспособлено к этому. Что всё это имеет смысл, все эти муки, иначе Изабелла всё же закончит начатое и перережет себе глотку вновь.       Вместо чуткой акушерки рядом с Изабеллой суетился Бакстер Стокман. Что-то весело жужжал, трепетали от нетерпения прозрачные крылья.       Для него это были не роды. Это был эксперимент. И любой результат эксперимента будет прекрасен. Изабелла погибнет? Чудно, можно будет вскрыть мутировавшего человека! Не погибнет? Прекрасно, можно будет следить за восстановлением мутанта после процесса род!       Дети…       Бакстер мечтательно поднял сетчатые глаза кверху. Сам Бог — если он был — послал учёному этот невероятный опыт. Весь мир будет ему благодарен, когда Стокман покажет, на что способен.       Изабелла вновь не сдержала вопля. Сколько это уже длилось? Час? Два? Десять?       Изабелла жалела о том, что не в состоянии выключить собственную боль. Жалела о том, что любое существо, имеющую плоть и кровь, будет чувствовать, как плоть рвётся, а кровь вскипает в жилах.       Было бы неплохо быть роботом — или камнем. Или мертвецом, потому что ни робот, ни камень, ни мертвец не ощущают боль. Им не нужно её выключать: в их логике существования не заложены органические ограничения.       Изабелла зовёт маму — зовёт вслух — и Бога, но уже про себя. Потому что изувеченному разуму хочется дозваться до единственных в мире существ, которые могли бы помочь.       Но мама Изабеллы мертва. Лежит в холодной могиле, убитая тем, кого никогда не должно было существовать.       А Бог…       Где был Бог, когда был создан Мутаген?       Где был Бог, когда Леонардо впервые увидел Изабеллу?       Где был Бог, когда…       Наверное, его никогда не было.       Изабелле претит теология, претят сложные мысли о мироздании. Изабелла хочет быть у себя дома, в своём теле и со своей семьёй.       Но квартира сожжена, тело изменено, а семья убита. И ничто из этого исправить полностью нельзя.       — Тужься, — Бакстер Стокман немногословен. Ему откровенно наплевать на чужие душевные травмы: он лишь проводит один из самых сложных экспериментов, которые ему доводилось проводить. Рождение нового мутанта от союза бывшего человека и бывшего животного — это интригующий опыт. — Я говорю: тужься!       Изабелла хотела бы, чтобы всё это прекратилось. Любым способом — и с любым итогом. Главное, что это был бы конец.       Тело подчиняется рефлексам. Женское тело, тело самки, создано для того чтобы воспроизводить на свет себе подобных. И неважно, о ком идёт речь: о человеческой женщине, черепахе — или мутанте.       Поэтому тело тужится. Наверное, — так думает Изабелла, — это инстинкт.       У людей нет инстинктов. Эволюция вычистила их из человеческого мозга. Но Изабелла уже не человек, а у черепах инстинкты есть.       Поэтому Изабелле хочется… Это странная мысль, на грани адекватности: сделать кладку. Глупо. Изабелла даже не уверена в том, что знает, что такое кладка.       — За что мне всё это? — Бакстер разрывается. Он ведёт отчёт, следит за жизненными показателями почти мамаши — и ждёт, когда новые существа появятся на свет. — Не отключайся! — он жужжит и жужжит надоедливо. Изабелла хочет отмахнуться от мухи. Но не может.       Изабелла метается из стороны в сторону. Кричит — и не слышит собственного крика. Думает о том, а как проходили бы роды, принимай их… Лео и Донателло?       Знать об этом не хочется — и очень хочется одновременно.       Может, Донателло был бы не экспериментатором, а врачом в этом ситуации. Изабелла была бы не испытуемой, а роженицей.       Лео…       Изабелла его всё ещё ненавидит, но те новые инстинкты, созданные Мутагеном, в момент выброса адреналина и кортизола ищут отца детёнышей — и ищут защиты. Так заложено природой.       Идут часы. Сливаются в долгие, мучительные минуты.       Стокман недоволен — и очень доволен одновременно.       Шанс того, что роды будут стабильными, изначально был равен почти нулю. Бакстер был готов потерять испытуемую — и препарировать после. Изучить влияние контролируемого Мутагена на бывшего человека, раз Мастер не позволил провести подобные опыты на живой Караи.       Но смерть плода…       Это было интереснее. Стокман уже знал, что использует каждый сантиметр мёртвого тела на опыты. Знал, что это станет прорывом — и Шреддер будет доволен.       — Что с ним? — взгляд Изабеллы размыт. Она смотрит вперёд, но куда-то сквозь Стокмана.       — Мёртв, — Бакстер не сюсюкается, не даёт ложных надежд. Но и не радует специально: просто констатирует факт, как делает это любой учёный, — другой жив.       — Мёртв, — Изабелла повторяет, пробует слово, которое стало за последнее время очень знакомым, — он мне этого не простит.       Стокман не спрашивает «кто?», а Изабелла не спешит пояснять.       Думает лишь о том, что искренне рада. Потому что тот плод, который выжил, пожалеет об этом.

***

      Каждый шаг в сторону штаб-квартиры клана Фут давался Леонардо легко. Он не шёл на смертельную миссию — он шёл вытаскивать из плена свою супругу и своих детей из плена вражеского клана.       И мстить. И, ладно, окончить войну кланов. Раз и навсегда.       Это было почти что нетерпение. Непозволительно для лидера: если лидер поддаётся искушению быстрой победы, то полягут все. Но Лео уже некого было терять.       Усаги? Усаги примет за честь погибнуть в бою.       Сам Леонардо? Он с радостью сгинет в объятьях смерти, нежели чем позволил наблюдать за тем, как Изабелла живёт в стане врагов.       Братья?.. Те, пожалуй, сделали верный выбор, уйдя с дороги. Но Лео догадывался, что те ушли не просто так. Ушли за помощью. Едва ли это станет проблемой — Лео умел убеждать. Всегда умел. Он перехитрит их, успеет обмануть.       Рафаэль…       Лео думал. Думал о том, позволила ли Изабелла прикасаться Рафу к ней так, как позволяла это делать Лео. Могла бы. Безусловно. Ради глухой мести. Ради того, чтобы причинить новую боль.       Но согласился ли Раф? Лео не верил в своего брата. Знал, что тот обязательно бы согласился, если бы ему предложили. Потому что даже Леонардо поддался искушению.       И это знание вызывало лютую ненависть за пластроном.       — Твой ум неспокоен, — тихо подметил Усаги, — мы скоро будем на месте. Что тебя тревожит?       — Рафаэль.       — Понимаю, — ронин и правда понимал. Убивать того, с кем ты был долгое время на одной стороне, кто был тебе братом — это очень сложно. Даже для такого благородного и сильного воина, как Леонардо. — Думай о долге. Это очистит разум от лишних эмоций.       Леонардо кивнул. Усаги прав. Долг и честь превыше всего.       Но точно не выше желаний Леонардо.       Не теперь.

***

      Сознание возвращалось урывками. Болело всё — и, в первую очередь, Душа.       — Это сон, да? — слабый голос Изабеллы побудил Рафаэля подскочить к ней. — Привет, Рафаэль…       — Не знал, что я часто тебе снюсь, — Раф едва улыбнулся.       — Вот сейчас, например, снишься.       — Правда? Тогда поспешу тебя обрадовать — это не сон, — печальное выражение исказило лицо Рафаэля. Тот неловко отступил. — Как ты? — отличный вопрос, Раф. Идеальный.       — Более… — Изабелла медленно приняла сидячее положение, шипя от боли, — или менее. В голове каша.       Раф молчал. Испытывал жалость — и гнев. Бессильный гнев.       — Не смотри на меня так, — Изабелла устало откинулась на подушку и тут же раздражённо шикнула: панцирь. Чёртов панцирь! Она до сих пор к нему не привыкла. Спать — или хотя бы лежать — на спине было мукой.       — Как? — Рафаэль склонил голову набок, а Изабелла подумала, что тот, будучи черепахой, отчего-то обладает вполне кошачьими повадками.       — Так.       — Понимаю.       Молчание осело в комнате и стало как-то пусто. Изабелла не то чтобы была гордой, но Раф увидел то, чего видеть не должен был.       Ни одно существо не должно наблюдать за тем, как жертва изнасилования родила от насильника. Особенно если ты брат насильника, особенно…       — Я договорился, — Раф отвёл взгляд в сторону. Не хотел давить.       Изабелла хмыкнула. Слишком громко и почти понимающе.       — По поводу детей? То есть… — Изабелла осеклась — и воспоминания хлынули потоком. Точно. Один ребёнок.       — По поводу тебя. Тебе не нужно отрабатывать долг клану Фут. Это сделаю я. Ты будешь свободна — и свободна в своём истинном обличье.       Изабелла медленно моргает.       — Так всё же это сон, да? Мозг умеет шутить.       — Сочту за благодарность.       И вновь молчание. Изабелле было трудно подбирать слова, а Рафу… Ему было не легче. Было неловко. Одно дело — смертельный бой, другое — такие разговоры. Обычно именно Леонардо мог говорить правильные и нужные вещи. Не Раф.       — Твой ребёнок… — Рафаэль говорит «твой», но ведь не только Изабеллы. Это, в первую очередь, племянник Рафа. Племянник, который не должен был существовать, — я не знаю, насколько будет правильно выражать слова соболезнования. Мне кажется, что сказать их — это кощунство, но и промолчать неправильно.       Изабелла тяжело вздохнула.       Это было сложно. Сложно сочувствовать выродку, который появился после изнасилования; трудно было сочувствовать существу, которое было даже не одного вида с Изабеллой, но…       Но это ведь был младенец. Ребёнок, который родился, чтобы умереть. Умереть в том мире, где отец изнасиловал мать, а мать не любила то, что в итоге появилось.       — Мне тоже жаль, Раф. Всех, — и себя, и своих детей, и братьев-мутантов. Всех, кроме трижды проклятого Леонардо и Сплинтера. — Знаешь, будь тут моя мама, то она бы… Осудила меня. Наверное, осудила бы за мои мысли и слова. Она всегда говорила, что семью не выбирают, и если уж ты теперь несёшь ответственность за кого-то, то будь добра нести это бремя до конца.       — Даже если бремя навязано?       — Да. Настоящий стоицизм по Бусидо, согласись? — невесёлая усмешка расчертила уставшее лицо. — Знаешь… Мы теперь похожи. Без семьи. Прости, это не то, что надо говорить, но… Я имела ввиду, что у тебя же тоже где-то есть ещё братья, сёстры. Мама с папой. Настоящие.       — Они ведь, типа… Животные. Неразумные, — Раф схватился за эту ниточку разговора, которая могла увести боль в сторону.       — Ты не скучаешь?       — Честно говоря, не особо. Семья — это ведь не всегда судьба или выбор. Иногда это просто, ну, — Рафаэль указал на Изабеллу, — вот. Да. Вот.       — Я? Твоя семья? — Изабелла невесело усмехнулась. — Раф, спасибо за поддержку, но… Слушай, не надо. Забудь, что я говорила.       — Знаешь, впервые в жизни я выбрал семью сам. И не считаю это бременем, — Раф сделал шаг в сторону выхода, желая закончить неловкий разговор, — отдыхай, набирайся сил.       И, да. Силы им понадобятся.       Всем им.

***

      Изабелла молча смотрит на… Своего ребёнка.       Взгляд её тяжёл и во многом усталый: роды — это не летний променад. А такие роды — это вообще что-то за гранью адекватного.       Малыш ворочался. Морщит безносое лицо, тихо сопя во сне. Ему не страшны тревоги окружающего мира. Он рядом со своей матерью и считает, что в безопасности.       Он. Мальчик. Очень похожий на своего отца. Изабелла ненавидела это. Второй же была девочка, но выжить ей не удалось. Вероятно, к лучшему. Мало ли сколько на планете ещё ненормальных мутантов.       Только вот в безопасности он был тогда, когда его вообще не существовало. Теперь он ценный актив. Рычаг давления. Оружие в войне кланов.       Изабелле его по-человечески почти жаль. Так не жалеет мать своих детей — так жалеют незнакомцы незнакомцев.       — Милый, — в лабораторию входит Караи. Идёт вальяжно, почти скучающе, — выглядит не так плохо, как мы все ожидали.       — Да, — соглашается Изабелла, — даже не знаю, что было бы лучше: родить так или все же яйца…       — Полагаю, лучше не рожать вообще.       Изабелла хмыкает на это заявление. Да, Караи не похожа на будущую мамочку. В этом нет ничего странного: Караи куноичи, а не домохозяйка.       — Леонардо будет в восторге, когда увидит своё детище.       — Думаешь, всё же увидит?       — Не сомневайся: он найдёт способ до них добраться. Уже нашёл.       Изабелла на эти слова лишь хмыкнула. Леонардо… Одна мысль о нём вызвала противоречивые чувства: животный ужас и вполне себе человеческую ненависть.       Жаль, что Лео нужна была её любовь. Вызвал он лишь иные чувства. Изабелла готова была его одарить ими со всей отдачей.       — Когда мне вернут мой облик?       Вот оно. Самое главное и нужное. Вернуть себе человеческое тело — и одержать новую победу в этой войне с Леонардо. Каждая маленькая победа — это ступень к главному.       — Тогда, когда Бакстер решит, что ты готова. Мутации — это не игрушки. Но если ты превратишься в какую-нибудь слизь, то я великодушно оборву твои страдания, — Караи звучала задумчиво. А после продолжила тише, — я знаю, что ты в курсе моей, хм, истории. Только не думай, что мутации проходят бесследно.       — Я никогда не смогу стать человеком?.. — чужие намёки Изабелла считывала легко. Теперь да.       — Таким, каким была — никогда. Есть необратимые процессы. Но внешний вид вернуть легко. Это не проблема.       Изабелла с тяжёлым вздохом откинула голову на подушку. Отвратительно.       Кажется, Лео всё же смог одержать свою маленькую победу.       Вновь.       — Как назовёшь? — Караи подходит к младенцу вплотную.       — Не знаю. Это важно?       — Имена — это важно.       Изабелла понятия не имеет, как называть черепаху-мутанта. Уж точно не в честь древних художников.       — Я подумаю, — и Изабелла искренне подумает, когда найдёт в себе силы думать о чём-то, кроме мести и страха.

***

      Раф дрожит. Дрожь эта едва заметна и любой другой бы счёл её неконтролируемой реакцией организма на холод. Но вокруг пылает страшный пожар — и совсем не холодно.       Но Рафа знобит. Он делает шаг вперёд, ещё — и останавливается, когда явственно видит Леонардо перед собой. На зелёной грубой коже причудливо извиваются отсветы огня.       Тот пришёл. Рафаэль видел по камерам. И пришёл Леонардо не один. Усаги, чёрт бы его побрал с этим бензином!.. Да, Леонардо всегда умел пудрить мозги.       — Вау, Бесстрашный. Сжечь нас живьём — это очень благородно. Ещё шаг — и станешь террористом. Хотя, какая тебе разница? Убийца, насильник, террорист — всё одно.       — Вижу, ты не изменился, — Лео звучит спокойно. Почти лениво. Поворачивается к Рафу лицом, — я надеялся, что твоя глупость закончится раньше. Не доведёт до этого.       — М-да? Как скажешь, — Раф берёт саи в ладони. Те холодят их — и от этого становится тошно. Какие контрасты! Мысли Рафа переходят к Изабелле и племяннику. Хотелось верить, что Караи и футовцы не позволят им погибнуть. И сами не помрут.       И где остальные братья, когда они так нужны?!       — Ты взял новые саи. Футовские, — Леонардо почти выплюнул то, что сказал, — ты предатель, Рафаэль. Грязный предатель.       — Предатель?.. — Раф посмотрел на саи, те посмотрели на него в ответ. В отражении металла блестела решимость. — Хотя бы не насильник, не отцеубийца и не безумец — уже хоть что-то.       Лучше, чем то, во что превратился Лео. Намного лучше.       — … и не тебе осуждать то, чьё оружие я ныне ношу. Моё хотя бы защищает.       Лео ухватился за это. Во взгляде проскользнуло осознание. Ладонь на рукоятке катаны сжалась ещё сильнее.       — Значит, ты не отрёкся от своего прошлого оружия моего клана. Ты передал его… И кому же, Раф? Кому?       Трещал огонь. Жар пылал прямо в лицо, неуклонно росла температура. — Догадайся-ка сам, Бесстрашный, — голос Рафаэля наполнился мрачной убеждённостью, — многим ли в этом мире до недавних пор нужна была защита от тебя?       Леонардо позволил себе закрыть глаза. Непозволительная роскошь перед тем, с кем ты вот-вот вступишь в смертельную схватку.       И всё же, смотреть на наглое лицо брата было выше его сил.       — За что ты так со мной, Раф? Почему именно ты так со мной поступаешь? Отец, Донни, даже Микки поняли меня. Один ты…       Рафаэль хочет прервать этот поток бессвязного бреда. Сказать, что Леонардо не имеет права прикрываться тем, кого убил — и не имеет права держаться за обманутых и запуганных братьев. Но вместо этого бросает короткое:       — Потому что на моём месте ты поступил бы точно также.       И в этом сомнений нет. Леонардо — прошлый Лео — сделал бы всё для защиты слабых, не позволил опорочить себя ужасными деяниями. Тот Лео был мёртв. Осталось добить то, что сейчас стояло перед Рафаэлем.       Лео ведь сам всегда учил Рафа именно этому. Сдерживал его гнев — и сдерживал именно моралью. Плохих парней бить и убивать можно; но добрых и безвинных — нет, никогда. Даже если чешутся кулаки, даже если под панцирем растёт звериное желание рвать и метать.       А Леонардо не нашёл, что на это ответить. Понял лишь, что пути с братом разошлись навсегда. Но это «навсегда» сегодня и прервётся, потому что один из них падёт.       Это дело принципа, дело чести, дело будущего. И в этих категориях нет мыслей о братской любви. В этих категориях нет мыслей о прошлом.       Сколько раз они защищали друг другу спины, подставляя грудь и голову под смертельный удар? Сколько дней делили общий кров и пищу? Сколько у них было общих воспоминаний?       И всё это неважно — всё сгорит в огне.       Первый бросок совершает Леонардо. Обычно так всегда и было: лидер оценивал обстановку и принимал решение о вступлении в бой. Бросок этот смертоносный, стремительный и беспощадный.       Рафаэль блокирует удар. Этот удар ровно в шею — столь мощный, что должен был к чёрту снести голову с плеч. Но не снёс, потому что Раф был готов к реальному бою.       Реальный бой со Шреддером, крэнгами или сотней-другой врагов — это одно. Удар родного брата, что должен прервать твою жизнь, совсем другое.       Где-то глубоко в душе Рафаэль надеялся, что это будет очередная тренировка — что удары будут в половину силы, что Лео будет себя контролировать. Но не было контроля: был лишь бой насмерть       — Слабовато, Лео. Ты правда надеялся убить меня одним ударом?       Но Леонардо лишь качает головой, а после заносит ногу для удара по темечку. Катаны тоже живут своей жизнью — вновь тянут лезвия к чужой глотке.       Вообще-то, Рафаэль сильнее Леонардо. Он крупнее, гнева в нём больше. Только вот Леонардо — это неоспоримый мастер ниндзюцу. Он умеет вести бой так, что даже самый сильный противник оказывается в дураках.       Особенно если это брат, с которыми ты провёл тысячи спаррингов и боевых вылазок.       Поэтому оба они знают: это бой на истощение — и бой до первой ошибки.       Не бой мастерства и силы.       Рафаэль уходит в глухую оборону. Это не его стиль, но он убеждает себя, что делает это из-за желания присмотреться к стилю боя брата, подгадать момент… А вовсе не то, что он трусит бить также, как бьёт Лео — насмерть.       А Лео передышки не даёт. Катаны сталкиваются с саями лишь для того, чтобы в следующий миг вновь с ними столкнуться. И вновь эти удары в голову и шею — конечно, пластрон никакое оружие не пробьёт.       Наверное, Лео хотел бы вырезать Рафу сердце, как вырезал ему Рафаэль, когда забрал его Изи…       — Всё могло быть иначе, — Лео перекрикивает пожар и стук металла, — всё. Могло. Быть. Иначе!       — Да знаю я, — Раф рычит в ответ. Чего Леонардо хочет добиться? Давит психологически? Манипулирует? Играет? Или действительно раскаивается? — Но ты не захотел.       Потому что Раф готов был помочь брату… Готов был удержать его от повторных преступлений. Верным псом ходил бы по пятам, но заставил бы забыть Леонардо путь до Изабеллы. Только вот Лео не нужна была такая помощь. Ему нужно было покрывательство страшных преступлений.       Теперь Раф не сдерживает сил. Саи нацелены прямиком в чужой висок, чтобы пробить кость и добраться до мозга. Смерть почти мгновенная. Довольно щадящая.       Но Лео убирает голову с траектории удара и тут же бьёт Рафаэля кулаком по лицу. Катаны оказываются очень близко к глотке.       В ушах звенит, в глазах мутнеет — были бы здесь братья, то помогли бы оттеснить врага, пока Раф приходит в себя. Но братьев не было. Был лишь один… Брат.       — Так всё же за два удара, а, Лео? — Раф выплёвывает кровяной сгусток прямиком в чужое лицо — и тут же выкручиваются из хватки, пользуясь чужим недоумением. — Мало. Всё равно мало.       — Мне жаль, что я тебя расстроил, — двусмысленная фраза звучит неуместно, — постараюсь исправиться.       «Исправление» приносит Рафу новую боль. Теперь брат целится по ногам, чтобы перерубить сухожилия. Если кто-то не сможет ходить, то и бежать подавно не получится. Раф знает эту тактику. Бесчестную тактику. Раньше Лео так не делал — и так не бил. Потому что бой должен быть справедливым. И убийство должно быть таким.       Это ритуал. Это традиция.       А теперь — теперь просто бойня.       Рафу только и остаётся, что сжать зубы покрепче, да попытаться перехватить инициативу в битве. Только инициативу… Обычно у всех них есть план на бой. Кто куда ударит, кто какое увечье получит, кто как убьёт.       Отчего-то Рафаэль не может представить конец боя. Надо бы пропихнуть саи в глотку братцу, да так, что тот кровью изойдётся, но представить эту картину не получается. Плохо. Не видишь финала — значит погибнешь. Только мертвецы не знают, что будет потом.       Рафаэль с разгону бьёт кулаком в пластрон Леонардо и тот на миг отвлекается на тянущую боль. В следующую секунду удар с ноги отбрасывает Лео на пару добрых метров подальше. Катаны оказываются лежащими перед Рафом.       Подняться у Леонардо получается не сразу. Дело не в боли — дело в обломках. Огонь рушит здание, а Леонардо своей тушей лишь ускоряет неизбежное.       Но Раф ближе не подходит. Ждёт, когда брат поднимется, а после ногой подталкивает оружие Леонардо.       — Сражайся со мной нормально, Лео. Оставь эти фокусы с перерезанием ног и рук. Ты так битвы не ведёшь.       — Я думал, что ты перенял тактику боя клана Фут. И подготовился.       — М-да?.. Хуёво подготовился, если так.       — Хорошо, — решительный кивок, — тогда сразимся, как сражались всегда.       И в Рафа тут же полетела парочка сюрикенов. Отвлекающий манёвр, не более. Через секунду расстояние сократилось и лезвия катаны вновь нацелились на чужую шею.       Да что же это за!..       Раф кинулся вниз, под Лео, уходя от разящего удара. И тут же бьёт с размаху кулаком по чужому лицу. Почти слышит, как трещат кости.       Но это ошибка.       Лео подставился, открылся — и воспользовался этим.       Обманул.       Через секунду Рафаэль лежал на полу. Саи валялись далеко в стороне, а кончик катаны упирался прямиком в ярёмную вену.       Да, сперва Лео пробьёт её. Но, нет, не станет смотреть, как Раф истекает кровью, как мучительно и долго погибает…       Нет, Лео не монстр. Поэтому просто отрубит голову одним разящим ударом.       Быстрым, стремительным, беспощадным.       — Я любил тебя, Раф, — но Лео медлит. Медлит, потому что колеблется. Не должен, вообще-то. Давно уже для себя всё решил. — Всё могло быть иначе.       — Да…       Раф отвечает — и видит чужой замах.       — … только ты не учёл кое-что, братец. Я всё же перенял пару футовских приёмчиков.       Надо быть быстрее, и Раф быстр: детонатор ложится в ладонь как влитой. Спасибо Караи и за камеры, и за сюрприз.       — Бум, Лео.       И пусть это убьёт их всех. Пусть, возможно, прекратит страдания всех несчастных, кому не посчастливилось остаться в этой штаб-квартире.       Через миг пылающее помещение сжирает взрыв. Через три секунды звучит грохот несущих конструкций. Через минуту всё затихает: лишь трещит огонь, да беззвучно оседает пыль.       Из-под завалов не доносится ни звука.       Завывает ветер.