Глава 19. Безумство ли?
30 октября 2024 г., 00:20
1937 год, 27 июня. Париж.
Табачная вонь оседает на трепыхающийся тюль. Илларион с неведомой самому себе скукой наблюдает за старинной улицей, выбивающей к верху клубы пыли. Для толп снующих туда-сюда людей слишком рано. И листовка, лежащая на столе нетронутой, в отличие от тех сотен, что оказались втоптаны множеством ботинок, стала своего рода подтверждением этому.
Шаги брата позади не утихают—тот также мечется, будто пытаясь тем самым ускорить прибытие адресату отправленного письма.
Вторжение германских войск на север Франции как гром средь бела дня. И как-то странно ощущать полное спокойствие, смотря на суматоху парижан. Кто-то поспешно собирает вещи, кто-то стремится запастись едой, кто-то...
—Слышал, регулярные части теснит имперская армия,—роняет Илларион, замечая в окне оборудованный пункт на другой стороне улицы,—нужны добровольцы...
Брат замирает на месте, а жена, совсем невовремя принёсшая чай, роняет поднос.
Стефану оборачивается на шум, вздёргивает бровь, не понимая слишком много. Он сам готов признать, что его хвалёное благоразумие улетучилось куда-то совсем некстати. Войлочный жилет давит на лёгкие даже сильнее, чем ядовитая трубка в правой руке.
Илларион всегда считал желание пойти воевать за свою страну высшей степенью патриотизма. Только ни в один из моментов он не считал Францию.. "своей".
Она никогда ни была, ни будет его Родиной. До сих пор—далёкая и непонятная, Франция давала ему ему шанс... Шанс бросить себе вызов, продиктованный сердцем, жаждущим разорвать своими ударами грудь, прочувствовать каждой клеточкой секунды,—как многого он ожидает...—героизма, невиданного душевного подъёма, что он справился, он преодолел, он—герой!
И глупец, решивший развеять скуку и неопределенность таким чудовищным способом.
Анналена начинает плакать, а Жан, и без прочего на взводе, мелко подрагивает, неморгающим взглядом смотря на приближающегося к нему брата.
Илларион останавливается, собравшись, ожидая слов. Или удара. Во всяком случае, второе имело больше шансов пробудить благоразумие юноши, но Бернард превосходен в выдержке.
Он молчит, в мыслях почти остервенело ища слова. Однако Стефану всего за мгновение различает абсолютно все чувства, что мельтешат на кромке чужих глаз. Слова.
Что с тобой случилось? Ты ли это? Разве ты, идиот, решивший поиздеваться над своей семьёй, можешь быть моим осторожным, рассудительным младшим братом?! Чего ты добиваешься?! Чего ты хочешь?! Смерти? Не верю!
—Я хочу пойти на фронт.
—Совсем из ума выжил?!
Это пока что единственная фраза, что сумел выдавить из себя Жан. Человека, в расцвете сил и абсолютно здорового, сковало холодом. Бернард знал, что глупость погубила многих людей. Но одна мысль о том, что её жертвой может стать единственный близкий родной человек, пугала до безумия.
Но даже в таком состоянии он вернул самоконтроль.
Прочистив горло, Жан-Батист спросил спокойно, в привычной манере полуприкрыв глаза:
—Ты хорошо подумал?
Илларион, отпрянув, поражённый чужим хладнокровием, едва не роняет трубку, пару раз перекинув её из одной ладони в другую и застыв, глупо прижав курительную к груди. В противном и стыдном молчании прекращается плачь Анналены, на чей грустный-прегрустный взгляд он даже не оборачивается. А со спины Стефану кажется, что она вот-вот рассмеётся, углядев сравнение, отнюдь не в его пользу. Теперь Жан, в правде брата абсолютно неправый, в напускном спокойствии выглядит победителем, поставившим на место юного дурачка.
Превосходство злит и распаляет.
"А ты никогда не думал, что я тоже захочу когда-нибудь ощутить себя... Триумфатором. Как ты."
Лишь мифический шаг разделяет мысли и слова, которые он произнесёт, но они забываются в очередном ударе по взращённой молодостью гордости.
—Я не буду тебя удерживать,—Жан-Батист на фоне младшего действительно выглядит благоразумнее. Именно поэтому тянет до последнего,—однако частным лицом на войну я тебя не отпущу. Направлю запрос в военные части и зачислим тебя на моё усмотрение.
Податливость вырывает гнев почти с корнем. Ведь если брат пошёл навстречу, то и выглядывать в нём соперника незачем.
Идея о подвохе не успевает даже родиться, как Илларион бросает без задней мысли:
—И как долго ждать?
Не желая отвечать, брат мнётся.
—Месяца четыре. Вильгельм напал неожиданно, все канцелярии перегружены, да и быстрой рассылки ожидать не стоит.
Было вспыхнувший энтузиазм притупляется, однако зазлиться на брата вновь уже не хватает сил.
Анналена настойчиво пихает чашку нового чая в ладонь неподвижно стоящего мужа.
***
1937 год, 8 июля. Орлеан. Летний зной высушивает, обжигает редкими пылинками кожу и только готовится осесть на бумагу, как бледные руки вздрагивают. На вопросительный взгляд жены, занятой нехитрой вышивкой, Стефану раздражённо мотает головой. Наступление германских частей на севере Франции вынуждало опасаться самого страшного. —Думаешь, смогут ли они удержать Париж, в случае чего?... Анналена оказывается позади него неожиданно, вырывая из тягостных мыслей. Однако не об этом. С памятного для прошло достаточно времени, чтобы Илларион смог осознать всю серьёзность ситуации. Чтобы, наконец, передумал. Но война стала намного дальше, когда по настоянию Жана они перебрались на юг, в более-менее безопасный Орлеан. Над полями которого частенько летали германские аэростаты. ...И оттого виделось прибывание здесь особенно бессмысленным. Ведь порыв не прошёл, Стефану по-прежнему надеется, что брат исполнит обещание и что удаление от фронта лишь временно. —Иро́н?... Он оборачивает и смотрит прямо на неё. Казалось бы, не единожды сменив имя, привыкнув к тому, что его могут называть и ласково... Чего стоит "Алексис" и "Лаурине" Жана,—кое-кого другого юноша вспоминать боится,—но на обращение жены, скандинавское и немного грубое, он реагирует слишком ярко. Прозвище ему нравится, но слышится вообще неродным. —Ирон, господин Бернард приехал. Стефану вскакивает с места, готовясь бежать до парадной, чтобы встретить брата, но тот уже стоит в нескольких шагах от него. —Извини, что своим приездом оторвал от задушевной беседы с самим собой.—усмехается Жан, ухмылкой сморщив мешки под глазами. —Прости.. —Чёрт с ним,—мужчина прихрамывающе с дороги подходит к дивану, снимая шляпу-котелок. —Как прошла встреча с Клемансо? В ответ Жан оглядывает младшего: «зачем ты вообще об этом вспомнил?» и устало валится на подлокотник, прикрыв лицо рукой и цитируя слова, врезавшиеся в память: —"Готов половину Франции костями уложить, но выгнать германские части".... —Плохо дело? —Очень. —А что насчёт... —Через 3 месяца поедешь в санчасть под Верден. Тон брата,—уставший и подорванный,—не терпит возражений, но не из-за этого Илларион смолкает и немного стыдливо удаляется на кухню, чтобы сделать брату чай.***
1937 год, 8 июля. Ставрополь на Кавказе. Поздняя ночь. Сплошной рокот сверчков не слышен из-за пульсации горячей крови в ушах. Противным контрастом—прохладное дерево, стиснутое в ладони. С минуту назад Иосиф различил медленные шаги за дверью; и теперь стоял, вслушиваясь и прижимая к себе топор. Ожидание коробило восприятие: он улавливал чей-то едва слышный кашель, силуэты во тьме, на другой стороне комнаты, скрип запертого засова. Пока по полу, из-под двери, не проскользнуло белесое пятно. Шаги стали очень быстро удаляться. Опустившись на колени, Иосиф поднял бумажку. "Охранка пятого числа наведалась в "Нину". До этого взяли ещё три наших типографии в Баку и Оренбурге. На допросе кто-то нас всех сдал, назвали твоё имя. На этот раз облавы собираются устраивать на границе. Надо торопиться. Сразу, не жди утра, хватай паспорт на ////// и вали в Тамань. На пароходе доплывёшь до Румынии, в Констанцу, наши товарищи там помогут тебе добраться до //////. Их адреса ниже. Бегом. Абдул." В свете луны символы расплываются в глазах. Руки подрагивают, пока юноша перечитывает записку, боясь уловить в ней что-то похуже уже понятого. Он позже—облегченно вздыхает. За слова, замазанные чернилами,—возможно, не случайно,—он и не думал переживать. Прекрасно зная все кодовые имена и ходы, разработанные на всякий пожарный, когда этот самый всякий пожарный случился, Иосиф мог не терять время. Захватив пожитки и документы, сложенные заранее в сумку, Джугашвили заспешил ловить попутчиков до портового города. Разум, одурманенный адреналином, очень скоро зальёт свинцовой тяжестью. От недосыпа—в последнюю очередь, ведь до пункта назначения придётся пересечь границу не одной страны. Тысячи вёрст до ядра их партии. Комитета заграничных организаций большевиков.***
1937 год, 20 июля. Париж. —Для чего мы сюда приехали?—Илларион вертит головой, рассматривая пустынную улицу. За время войны город сильно обезлюдел и сейчас смотреть на него, всё ещё сохраняя в памяти прежнюю суматошность, было... как-то грустно. Стефану никогда не любил этот город, но вогнать в такое искреннее чувство тоски могло лишь невольное сравнение: город живой, шумный, отстраненный от самого Иллариона, словно обычный человек и... эта мертвая тишина. В голове шипит кровь, пока Жан о чем-то бормочет, видимо не особо важном. Иначе предупредил бы. Юноша взглянул на старшего, на секунду сощурившись. Верно, брат с самого утра слишком погружён в себя, чтобы заметить чужую невнимательность. Обещавшись показать какие-то секретные катакомбы под Парижем,—он вспомнил слова, сказанные утром невзначай: "Думаю, тебе знания о них не будут лишними", —Жан взял с собой только младшего брата, не озаботившись собственной безопасностью. Последнее в какой-то момент действительно заставило переживать, поэтому Илларион не стал прятать вопроса. Жан-Батист лишь устало улыбнулся: —Не переживай, родной,—и, приправив несчастный взгляд горькой иронией, обвёл руками пространство вокруг себя. По-прежнему пустой город,—да и кому я тут нужен? Тишина и вежливый смешок были ему ответом. Лишь потому что оставлять первую за месяц шутку брата без какого-либо комментария юноша счел невежливым. Больше брат не сказал ни слова, пока вдвоём не спустились в катакомбы. Тогда, очевидно, в приступе радости от встречи своего лица с влажной паутиной в низком проёме, Илларион истерично фыркал и шарил по плечам, пытаясь стрясти паучка, которого так и не увидел. —Пфр! —Выплюнул?—хохотнул Жан, чей силуэт с вытянутой рукой поблескивал в свете замусленой подземной лампы,—Счастливец... А вот он не сможет. Отследив направление, взгляд юноши упал на пол у дальней стены. На пирамидке из сизых костей, взирая двумя темными,—слишком глубокими и ясными для этого места,—прогалинами на неожиданных гостей взирал череп. Илларион так и застыл: нелепо вскинув одну руку к верху, другую оставив подмышкой, вглядываясь в потресканную улыбку без нижней челюсти, утерянной когда-то. Горечь подкатила к горлу—раньше он никогда не видел черепов. То есть, не нарисованных, настоящих, что действительно были чей-нибудь... частью. Нет, частью это не назвать... Разве можно представить кого-то без черепа? Без руки—да, без черепа—нет. Илларион не мог. Да и страшно как-то это всё звучит. Он сглотнул. Грудь распирало изнутри. Ведь и правда, сердца было страшно лишиться, потому что с ним пропадала жизнь, а с головой лишали последнего—облика. Всегда же говорили: знаю в лицо. А не в сердце. —Чего испугался?—знакомый, пусть и слегка забытый, визгливый голос раздался в темноте. Стефану медленно повернул голову,—Он тебе ничего не сделает.... не сможет. Обещаю, ха-ха! Взгляд метнулся: так получилось, что брат своей тенью скрыл проход, из которого и явился неожиданный знакомец. Дабы не потерять достоинство, Илларион с напускным спокойствием отряхивается от воображаемой пыли, несколько секунд игнорируя чужое присутствие. —И я рад тебя видеть, Жоаким. Силуэт в шинели (для лета слишком неподходящая одежда, но для подземки, где даже в такое время изо рта вырывается легкий парок—самое то) медленно выскользнул в свет лампочки. Стефану принялся разглядывать Гарата и, стоит признать, был удивлён. С последней их встречи прошло не так много времени, чтобы позволить Жоакиму измениться до неузнаваемости, но кое-что всё же бросилось в глаза и перекрыло остальное. Пропала бесследно его смазливость и хитреца во взгляде, выдающая сплетника и кляузника с головой. Заместо в стане появилась некая решимость и твёрдость, идущая полным контрастом прежнему впечатлению об этом человеке. Илларион тяжело втянул холодный влажный воздух. —Ты действительно думаешь, что это хорошая идея—вот так идти к этой шведке и шастать по каким-то трущобам? Рыжеволосый юноша спокойно поглаживал записку-приглашение, по глупости показанную другу. Несмотря на то, что жеманность в гнусавом тоне потихоньку начинала раздражать, Илларион старался отвечать непринуждённо. —Да, думаю. В конце концов, мы с ней просто прогуляемся, никаких эксцессов.—он пожал плечами,—А ты не думаешь, что некрасиво звучит то, как ты называешь район с рабочими семьями? Жоаким фыркнул: —Она могла бы пригласить в места получше,—он скрестил руки на груди, не догадываясь о существовании шуточных шифров и условных обозначений, заранее обговоренных парой,—либо прибедняется, либо экономит, скряга! —Гарат, до этого расхаживая по коридору, пристроился к другу и забросил руку к нему на плечо,—Шведка, а они ж такие мелочные... —А ты много шведов видел?—недовольно пробормотал юноша, пытаясь отстраниться от навязчивого контакта. —Уж больше, чем ты,—бросает он больше из упрямства, нежели желания что-либо доказать,—я говорю... —А зачем ты мне всё это говоришь?!—Илларион вскакивает, вспылив неожиданно, сбрасывает чужую руку с себя,—Думаешь, я из-за твоих слов перестану с ней гулять? Что ты так зудишь из-за неё, что она тебе сделала?!—бесмыссленность речей друга только сейчас была осознана в полной мере, что слегка остудило гнев, склонив его к шутке:—У тебя целью стоит меня свести с француженкой? Или сам ревнуешь, или что, я не понимаю!... Воцарившееся молчание заставляет поднять взгляд на растерянное до невозможности лицо Жоакима. Всегда нахальный, сейчас он готов вжать голову в плечи сильнее и прикрыть глаза от стыда. Тишина продолжается недолго, прерываясь быстрыми шагами. Больше они не говорили. Воспоминания полуторагодовой давности оседают в серых ледяных глазах Иллариона, когда они пожимают руки. Неловкость более не стискивает грудь от осознания того, что он ударил в больное место, случайно угадав чужие чувства. —Как же ты на войну собрался, если от одного вида черепов стоишь как вкопанный?—никакой язвительности. Тёплая улыбка и дружелюбный смешок. Сейчас... Он действительно изменился. —Вижу, встреча удалась,—Жан делает тяжёлый шаг к ним, не дожидаясь момента, когда камни-вопросы полетят в него,—Жоаким знаком с ситуацией,—останавливается между ними, оглядывая обоих поочерёдно,—вы будете служить на одном участке фронта. Жоаким—в штабе, ты—в санчасти. —И в честь этого ты решил назначить мне няню.—добавляет Илларион обреченно, вырывая из чужих лёгких открытый смех. —По́лно, Лари,—Гарат на секунду задерживает взгляд на Бернарде; непривычно говорить другое имя на человека, оставшегося прежним,—уважаемый старший брат потратил много сил, чтобы организовать нам это свидание, и, думаю, уместнее будет нам остаться вдвоём и обсудить некоторые вопросы... Молчание заняло всего секунду: Илларион успел заметить, что в глазах Жоакима полное трепета ожидание, а Жан не подаёт никаких знаков... Стало быть, сейчас он волен решать сам.
