Сумеречная страсть

«Если вы поймали птицу, то не держите её в клетке, не делайте так, чтобы она захотела улететь от вас, но не могла. А сделайте так, чтобы она могла улететь, но не захотела» © Бхагван Шри Раджниш Это была глубокая сумеречная ночь, а одному эсперу было очень беспокойно на душе. Николай был особенно спокоен с виду, что никак не характерно для него. Шаги его было медленными, оба глаза упирались в пол, а в руках он крепко держал руку того, кого так мечтал лишить права на жизнь. Кровавые капли стекали на пол, оставляя за белобрысым алый след в виде крапинок. Зайдя за порог своей комнаты, Гоголь отбросил клоунскую шляпу в сторону, направляясь строго в спальню. Голова пульсировала, а внутри неё бушевал целый ураган из вопросов и негодований, которые молодой человек старался всячески игнорировать. Он сел на край кровати, прижимая к себе оставшуюся конечность. Его сердце металось птицей в клетке, а дыхание было прерывистым. Микола опустил взгляд на бледные и холодные пальцы, на которых постепенно засыхала красная жидкость. Поддавшись неизвестному порыву, длинноволосый лизнул струйку крови, что стекала по мёртвому запястью, тут же сжав клочок волос на своей голове. Кровь Дос-куна была сладка на вкус. Таков вкус победы и свободы. Стиснув зубы в улыбке, парень приложил ладонь Фёдора к своему паху, начиная надавливать на чувствительный орган, что потихоньку приходил в себя от холодных и тонких пальцев брюнета. Николай вдруг издал звук, смешавший в себе смешок и мычание. Дыхание участилось. Казалось бы, куда больше? Тоска внутри Гоголя переросла во что-то иное, что-то, что сейчас задыхается в его штанах. Спустив брюки в полоску, небожитель стал обсасывать излюбленные пальцы. Так необычно, учитывая, что до сей поры ему удавалось лишь прикоснуться к ним руками. Такая мысль стала ещё одним аргументом в пользу полового члена, который требовал внимания к себе. Кровь с плоти попадала на орган Коли, но тому это даже нравилось. Тонкие пальцы Достоевского взяли в кольцо крайнюю плоть клоуна, начиная производить резкие и несколько неуклюжие движения вверх и вниз, вызывая у верхнего короткие и прерывистые стоны. – Х-а-а… Дос-кун… ха-ха! – зашипев, Гоголь откинулся назад, стягивая со своей руки перчатку. Смочив собственные пальцы, он принялся массировать колечко мышц, закусывая щёки изнутри, что были готовы аппетитно хрустнуть, вызвав металлический вкус на языке. Светловолосый набирал темп, надрачивая рукой Фёдора всё быстрее. Используя Шинель, мужчина грубо проник в себя, издав крик боли, что, как ни странно, был также полон и удовольствия. От волнения он начал грызть омертвевшие и мокрые пальцы Дос-куна, не забывая потрахивать себя сзади, – о-о-ох, блять… – отчего его глаза сами заказывались назад. Во время сего процесса Николай и сам не заметил, как прокусил плоть Достоевского, теперь же чувствуя на языке мясо своего, как он считал, друга. Он вошёл во вкус, вылизывая оставшиеся багровые дорожки, словно сладкий сок граната. Достигнув оргазма, Микола горько простонал, а из уголков его глаз начали стекать слёзы. Вот какова на вкус истинная свобода. Без трусов, без друга, с человечиной во рту и собственной спермой и кровью в заднице. ~ Это была глубокая сумеречная ночь, а одному эсперу было очень беспокойно на душе.