Чёртово зеркало.

» слышу шёпот, словно кто-то

мой считает пульс »

А все вокруг говорят о том, что скоро вся дурь выйдет из головы: к старшей школе, первой любви или институту — ответ неверен. Легче не становится, демоны лишь требуют больше и больше с каждым разом. Они медленно, по кусочкам отрывают самые тёплые чувства, хранимые с далёкого детства, и сжирают под вой толпы, просящей стать, как все. А что останется от детства у ребёнка, если он проведёт его в углу? Этот ребёнок даже не понимает, что в его жизни сказка, а что пугающая действительность. Брак родителей — людей, которые не любят друг друга, но держатся вместе, потому что иначе нельзя. Ровно как и нельзя победить толпу насмешников молчанием, игнорированием. Но все упорно твердят «Молчи, скрывайся и таи» — никто ведь не говорит, что после того, как человек смирится с этим — он начнёт выедать в себе все чувства, мысли, переживания, и останется только боль в звенящей тишине. Так ровно и остался в пустоте Никита, после недолгих поисков себя. Так часто звали его странным, неправильным, чудным, глупым — всё время он какой-то не такой. Не думает о будущем — плохо, думает о будущем — «мал ещё, чтобы о великом думать». И ведь не остаётся ничего, о чём «можно» думать.

«5 ноября

Они снова со мной, они не отстают, ходят за мной по пятам. Со мной ведь точно что-то не так, да? Почему же раньше я чувствовал облегчение, а сейчас только их прожорливые глаза на моей шее? Отчего я не могу быть, как все? Отчего меня не могут любить? Неужели мне суждено лишь видеть их кривые тени? А эта боль внутри меня — она пройдёт, я верю! И ведь правда скоро станет легче, точно станет, только… почему у меня замедляется пульс, когда я смотрю в зеркало? На кого я похож? Ни худ, ни полох, ни весел, ни грустен, ни красив, ни уродлив — я средний. Отчего всё так? Почему? Ведь хоть бы что-то отличалось во мне!.. Юра считает, что я особенный… Только знал бы он, что каждый раз при встрече с ним мне на ухо шепчут о том, как красиво разлетится кровь по белоснежному снегу. Чудесная ли будет картина? Какой же бред! Но эти мысли повсюду, мир кишит ими, и я не один… Я держусь, я сдерживаю их. Я не понимаю почему, но не хочу этого ужаса. Мне жалко этого парня, он ведь не плохой — он искренний и честный, так отчего они шепчут мне на ухо о мести? Нет, это всё кошмар, но он скоро закончится, я верю!..» Никита резко вздрогнул, дверь в небольшую комнатку со скрипом отворилась, и встревоженный взгляд матери оглядел лицо сына. Было видно, что она хотела как-то начать диалог, но всё молчала, как бы ища повод. Наконец-таки она всё же вошла в комнату, пусть с некой осторожностью, и вновь посмотрела на стены, продолжая поиски хотя бы чего-нибудь, за что можно зацепиться, а в глаза сына она старалась не смотреть: что-то гадкое начинало разрастаться, когда она видела его лицо. Никита, в свою очередь, тоже не знал, о чём говорить с ней и предпочитал, как и она, осматривать свою комнату, будто видел её впервые. Признаться честно, ему так много хотелось рассказать, но его точно не поймут и вероятно даже слушать не станут — слишком мал, чтобы об таком думать! «Мама, ваш сын прекрасно болен!» — вдруг пронеслось в голове при взгляде на томник стихов Маяковского на пыльной полке среди тех немногих книг, которые ему действительно нравились, но далеко не прекрасные чувства таили в душе. — Я хотела поговорить… — неуверенно начала мать, но как-то резко оборвалась на полуслове, и начала нервно перебирать руками, взгляд её стал ещё более беспокойным. — Вернее, не так!.. Нам нужно поговорить… — она вновь замялась и, тяжело вздохнув, замолчала. — Так говори. — Холодным, отстранённым голосом отчеканил Никита, и взгляд его сделался каким-то… чужим? Словно он говорил с незнакомым человеком на улице, хотя сам не мог понять почему. Зачем он так говорит? Что-то не то… Совсем не то… — Что же ты молчишь? Никита готов был ударить себя, ему стало невыносимо жалко мать, но гордое чувство пожирало его, оно лакомилась самым вкусным — ощущением вины. Да, мать явно не была самым лучшим родителем, но почему Никита ведёт себя настолько жестоко? Почему заставляет съеживаться эту женщину и содрогаться от каждого отчужденного слова? Он же видит, что она хочет как лучше, так откуда такая злоба? — Чего-с пришла-с… — шептали на ухо, но Никита пытался отключиться от всего вокруг. — Не ждали-с, а она пришла-с… И разрыдаться хочется от собственного холода, упасть и биться головой от боли и мучения своей души. Нет!.. Не только из-за матери, а из-за всего вокруг! Ничто вокруг не занимает, не пробуждает эмоций, ничто не может заставить его жить и любить!.. Больно от отсутсвия в сердце хотя бы маленькой песчинки счастья, которую можно пронести сквозь всю жизнь и под пули ложиться, лишь бы сберечь это маленькое крохотное чувство… любви. Нет ничего. Пусто.

***

— Вы любили его? Каким вы видите его сейчас? — поинтересовался врач спустя пару минут. Он именно «интересовался», будто пытался просто найти повод поговорить о чём-либо, такой вопрос можно легко приравнять к «Какая хорошая погода на улице, не правда ли?». Но Юре отнюдь не стало легче, он уставился в серый затёртый стол, ему даже казалось, что нет сил на банальное дыхание. Какой-то внутренний стыд пробирал его, начиная от кончиков волос, заканчивая самыми маленькими косточками в теле. Ему невольно представился Никита со своим вечно спокойным лицом, его шутками, разговорами о будущем и тот вечер… Нет! Юра вдруг вздрогнул и как-то даже слишком безумно посмотрел в глаза врачу, его внезапно захватило чувство уверенности и внутренней злобы, что закипала в нём с каждой минутой. Всякий бы точно провозгласил его поехавшим и даже испугался, находясь в одной комнате один на один с таким человеком. Но врач молча следил за реакцией и ничего не говорил. Ему и не нужно было ничего говорить — процесс и так уже был запущен, и остановить его было нельзя. Юра с каждой минутой испытывал всё больше и больше разрывающих эмоций, они захватывали его мысли и медленно расползались по всему телу, ещё чуть-чуть — и они полностью возьмут его под контроль. — Какое вам дело?.. — прошептал Юра, ему нужна была лишь одна маленькая искра, чтобы окончательно слететь с катушек и разнести к чертям собачьим и эту комнату, и этого наглого человечка, что позволил себе лезть в чужое дело. И кто он вообще такой? — Что молчите?.. — лицо вдруг исказила гримаса улыбки, уголки которой дёргались от пренебрежения, а голову словно пронзили тонкой иглой — лёгкое покалывание, которое уже через мгновение приносило неимоверную боль. И Юра готов был взреветь, завыть, упасть или убежать куда-то, но, стиснув зубы, только смотрел в пустые глаза врача, которому было абсолютно всё равно на страдания другого человека. — Почему?.. — Это вы мне ответьте, почему при всей любви, вы совершили… — спокойно начал врач, но Юра закричал так протяжно и резко, что фраза утонула в звуке одиночества, злобы и агрессии, которой некуда было выйти. Конец реплики, очевидно, был болезненной точкой и врач, словно хитрый зверь, нашедший слабое место, был абсолютно доволен собой. — Так что же случилось той ночью? Расскажите мне… Что в он говорил, глядя вам в глаза? Или, быть может, вы подошли со спины? Но Юра уже ничего не слышал и не видел, его накрыло волной воспоминаний. Дыхание спёрло, мысли притупились и лишь кадры их первой встречи мелькали перед глазами, по щеке не прокатилась и скупая слеза — Юра старался утолить страдания, но не хотел вспоминать детально черты лица некогда любимого человека. — Он ведь сошёл с ума, верно? — равнодушно спросил врач, но стоило взглянуть в глаза и можно было без особых стараний увидеть там целый океан любопытства. — Я читал в его карточке… ведь всё произошедшее можно бы списать на…

***

Квартира у Юры была совсем крошечная, а его родителей Никита и вовсе видел только пару раз поздно вечером, когда те ехали с работы. Но, как говорил сам Юра, это даже к счастью, если он ни разу не сталкивался с ними. Причину такого мнения Никита не знал, но молча смирился с этим — у каждой семьи разная жизнь и лезть в неё казалось неправильным. Как таковой собственной комнаты у Юры не было, скорее — небольшой уголок в крохотной однушке на девятом этаже старого дома. Никита не так часто бывал в гостях, да и, признаться честно, недолюбливал этого, но тут было что-то другое… Хотелось остаться здесь и никогда не возвращаться под буйный снегопад на улице, промозглый дождь или холодный ветер. Тут было что-то уютное, простое и почему-то именно здесь тени смолкали, можно было забыться и говорить, делать, думать о чём угодно. Можно было чувствовать всё, что так долго спало в нём. Только тут можно было смотреть на Юру и не пытаться удержать цунами ненависти ко всему миру, его просто не было, оно иссыхало при одном только взгляде этого светлого человека. Только в этом месте властвующие изнутри «пожиратели любви» прятались во мраке и складывалось ощущение, что внутри просыпается тó странное чувство спокойствия, которое так сложно уловить в обычной жизни. Нет здесь постоянных рассуждений о смерти, здесь не возникает чувство вины, здесь не появляется холод в душе. — Чай будешь? — весело спрашивает Юра, когда Никита отряхивает с куртки снег. Каково приходить из холодной гиганской реальности в маленькую тёплую квартирку и чувствовать заботу от человека, которого проклинают тени каждый вечер в мрачном углу? Каково чувствовать себя нужным для человека, про которого в дневнике появляются записи: «убить… кровь… месть…» и тому подобное. Должно ли быть стыдно? — Да, — мило отвечал Никита и совершенно забывал обо всём, что было за дверью. — Я печенье купил. Маленькая, крохотная, едва заметная частичка зарождалась в душе, но от силы пламени, которое она создавала, Никиту начинало чуть ли не трясти. Глаза становились словно две маленькие монетки, что пристально следят за каждым движением Юры, а дурацкая улыбка не сползает с лица, и никакого чувства смущения! Никита готов был все звезды мира отдать, лишь бы сохранить в себе это огненное чувство. Хотелось смотреть в глаза этому человеку и утопать, лишь хвататься изредка за его протянутую руку помощи и снова тонуть, тонуть в любви… Хотелось шептать о всех чувствах, да только слов не хватало, чтобы выразить каждую эмоцию!.. Но вот и вечер идёт к концу. Вот они обнимаются, прощаются и холодный ночной ветер встречает Никиту вновь. Что может хотеться этакой глыбе? А глыбе-то многое хочется! И вновь всё по кругу: дорога, тени, голоса, дневник и хоть бы начать молиться, да только кому нужна такая покалеченная душа? Вновь маяться до следующей встречи и верить, искренне верить, что не потухнет искра внутри.