Девочка Санзу

      Девушка злится, и Санзу это прекрасно понимает. Как и то, что Амада ни за что не позволит себе сказать лишнего слова, пока они не одни, а так давно шипела бы рассерженной кошкой. Харучиё закусывает щёку изнутри, чтобы не начать улыбаться — аккуратные стежки делаются максимально нежно и бережно, но, если Симидзу хоть краем глаза заметит, что мужчина ухмыляется, то точно зашьёт ему рот.       Это глупо и неправильно, но Санзу готов хоть тысячу раз подставиться, лишь бы вновь и вновь ощущать это щемящее чувство — его искренне любят и беспокоятся о нём. А он жаден до этого: жгучий голод окутывает вены вязкой прочной паутиной, когда дело касается родственной души. Единственной и прекрасной. Харучиё пытается быть правильным, но порой из него против воли лезет желание выкинуть что-нибудь эдакое, чтобы в очередной раз удостовериться — Амада не оставит его.       — Я тебе рот сейчас зашью, — её голос пропитан злостью и раздражением, и Санзу хмыкает, но послушно поднимает руки вверх, давая понять, что свою вину осознаёт. — Ты же в курсе, что я знаю, что ты чувствуешь?       — Это вышло случайно, — отвечает мужчина. Ассистентка Симидзу выходит из процедурной, оставляя их наедине. — Всего лишь порез, сама же видишь, мышка.       — Знаешь, что я вижу? — она скидывает в контейнер перчатки, иглу и лишние нити кетгута, а затем поворачивается лицом к номер два Бонтен. — Что ты охуел!       — Ну нихуя себе, — вот только Санзу расплывается в улыбке: она единственная дерзит ему, потому что знает — Харучиё принадлежит ей, как и она — ему. — Какие грязные выражения сыплются из этого рта. С мылом вымыть?       — Ага, с тем, которое ты в качестве прикола хотел Хатори подарить? — Амада берёт в руки пластырь и бинт, чтобы закрыть порез на боку номер два Бонтен. Края раны наливаются кровью изнутри, или это яд из организма Санзу.       — Мне кажется, что ей это реально нужно, — как ни в чём не бывало сообщает Харучиё. — Чем тебе не угодило мыло в виде члена? Или думаешь, надо было на заказ? Ну чтоб с оригинала слепок сделали.       Симидзу не выдерживает и смеётся, чувствуя, как жадно Санзу вслушивается в это звук, а сам кладёт руку на женскую талию и тянет к себе. Он замирает, пока Амада бинтует его, но как только девушка заканчивает, Харучиё усаживает Симидзу на свои колени.       — Это третий за неделю, — гневно говорит Амада, но всё равно обнимает мужчину за шею, запуская пальцы в длинные волосы. — На тебе так живого места скоро не останется!       Санзу хмыкает и зарывается лицом в изящный сгиб шеи, жадно вдыхая аромат мёда и кокоса. Харучиё кажется, что теперь всё становится ещё сложнее, потому что тяга к Симидзу сильнее гравитации — а ведь работа никуда не девается. Да, живут они вместе, и Амада вернулась в «Бонтен», но даже эти факторы не позволяют проводить с девушкой столько времени, сколько на самом деле хочется Санзу.       Иногда он появляется дома глубокой ночью, даже если до утра остаётся пара часов, мужчина идёт туда, потому что там Симидзу. Если же девушка дежурит, то и Харучиё предпочитает вернуться в офис, а не торчать в огромной квартире в одиночку. Теперь одиночестве не спасение, а непрекращающийся кошмар.       До определённого момента Харучиё был уверен, что ему будет слишком трудно ужиться даже с родственной душой. Однако Амада и здесь удивляет: она не переворачивает привычный ритм жизни, она вливается в него, при этом оставляя за собой право что-то менять. Симидзу делает это настолько деликатно и незаметно, что Санзу кажется — он всегда так жил. Огромная пустая квартира больше не выглядит необжитым логовом — теперь там есть душа.       И, к счастью, без идиотских цветастых подушек, вязанных пледов и прочей ерунды. Амада, как и Харучиё, предпочитает минимализм. Единственное изменение претерпевает гардеробная мужчины: теперь половина помещения принадлежит Симидзу.       — Хару?       — М? — он поворачивает к девушке голову, чувствуя, как за грудной клеткой рассыпается тёплый золотистый жар — Амада сидит на полу, скрестив ноги по-турецки и складывает в стопку чистые футболки. Она выглядит такой домашней, что у Санзу сердце начинает бешено колотиться от прилива любви к родственной душе.       — Чисто из любопытства спрашиваю, а под бесконечный запас оружия у тебя тоже отдельное помещение? — мужчина фыркает, а взгляд падает на небольшое электронное табло с кнопками, закреплённое на стене около входа.       — А если да?       — Весьма практично, — Амада говорит это так, будто это что-то само собой разумеющееся. И этот факт никак не меняет её отношения к Харучиё. — Большое?       — Конечно, больше только спальня для катаны, — мужчина скрещивает руки на груди, с ухмылкой глядя на Симидзу. Она поворачивает к нему голову и смотрит снизу вверх, сама не понимая, как сводит Санзу с ума.       — Мы должны её осквернить.       На самом деле, осквернена была практически любая горизонтальная поверхность в квартире. Да и стены тоже. Первую неделю после возвращения из Тарумидзу, Харучиё с Амадой провели наедине друг с другом, восполняя часы разлуки. И даже после выхода на работу — голод не ослаб.       Санзу использует любую возможность, чтобы быть ближе к своему соулмейту. Теперь мужчина понимает Рана, как никогда прежде: желание утолить невозможно. А ещё Харучиё начинает задумываться о том, что хочет большего.       Это осознание приходит не сразу. Оно маячит где-то на горизонте, затмеваемое вожделение и страстью, но мало помалу выходит на передний план. Разумеется, Санзу знает отношение Симидзу к себе — её любовь и преданность что-то безусловное, однако ревность мужчины никуда не девается.       Его бесит внимание мужчин к своей мышке. А Амада — горячо любимая и лелеемая — становится только краше. Распускается точно цветок жасмина, сияющий в золотистых лучах солнца; девушка расплёскивает вокруг себя манящий флёр, и другие чувствуют это.       Иногда они с Симидзу проводят вечера в каких-нибудь дорогущих барах, где играет живая музыка и выступают голосистые певички. Забиваются в самый тёмный угол, чтобы никто не мог побеспокоить, и Харучиё усаживает Амаду на свои колени, чтобы ощущать приятную тяжесть женского тела. Они пьют вино, иногда перебрасываясь редкими фразами, или бархатно целуются, заставляя желание медленно закипать в организме.       Им обоим хорошо в тишине. В плотном коконе из жгучей и дикой любви, оплетающей их сердца. Окружающие знают, какой нрав у палача Бонтен, но глаза-то всем не вырвешь, а Санзу не единожды мог наблюдать, как его соулмейта провожают взглядами. Сам Харучиё считается диким и неприступным — у женщин если и возникает интерес, то инстинкт самосохранения работает на опережение, но вот с мужиками, нагло глазеющими на Амаду — всё наоборот. Никто не рискует соваться, но и любопытства сдержать не могут.       Мысль о большем обретает контуры, но окончательно материализуется после свадьбы Риндо, когда два брата-акробата подстраивают всё так, что букет ловит Амада, а подвязку отдают Харучиё. Он в приметы не верит, тем более такого плана, но реле в голове уже щёлкает. Ещё во время девичника, когда стая бешеных волков оккупирует клуб, где собираются цветы Бонтен.       Харучиё помнит, как его кулак соприкасается с чужим лицом, а ублюдок, поджидающий Амаду около женских уборных, валится на пол с глухим стоном. Прямо под ноги Симидзу. Мгновение они смотрят друг на друга, а затем Санзу подхватывает девушку под бёдра и целует, нагло проталкивая язык в послушно открытый для него рот.       — Хочу тебя.       «Всю только себе».       И вот теперь Харучиё обдумывает идею, как бы всё сделать так, чтобы постараться впечатлить Амаду. Он и романтика — вещи плохо сочетающиеся, а делать ей предложения просто отдав кольцо — как-то топорно и скучно. Кольцо, кстати, мужчина с собой таскает уже месяц. После свадьбы Риндо неделя проходит, а украшение уже находится у заказчика.       Изящный тонкий ободок из белого золота, на котором закреплён крупный розовый брильянт каплевидной формы, а вокруг него россыпь мелких белых алмазов. Оно такое же эффектное, как сама Симидзу.       Вопрос с предложением остаётся открытым.       — Эй, ты от потери крови сознание теряешь? — Харучиё выныривает из мыслей, чувствуя, как его лица осторожно касаются длинные тонкие пальцы Амады. Это приятно, так и хочется начать ластится к узкой ладошке.       — Как можно? От любви к тебе, — и хоть в его тоне полно ехидства, Симидзу знает — он не шутит. Санзу готов в любой момент Амаду залюбить до смерти.       — Ты знаешь, что это нечестный приём, — она встаёт с мужских коленей, чтобы выбросить упаковку от бинта, а Харучиё следует за ней. Он обнимает девушку и касается губами открытой шеи, опаляя кожу горячим дыханием.       — Вот это нечестный приём, мышка, а теперь ты переоденешься, и мы поедем домой.       — Как скажешь, господин, — она усмехается, зная, что для Санзу это — прямой сигнал к действию. Его чувства — терпкие и горячие — обрушиваются на Амаду буйным потоком, и она наслаждается этим. Симидзу не хочется ванили: она жаждет яростной страсти, которой так много в её диком соулмейте.       — Порка или бандаж?       — Порка, — без раздумий отвечает Амада, и Харучиё удовлетворённо рокочет, прикусывая кожу на тонкой шее.       — Поехали, мышка, хочу скорее увидеть тебя голой и на коленях.

***

      Это начинает выводить из себя. Харучиё стискивает зубы, лишь бы не начать орать на весь кабинет. Что сложного в том, чтобы сделать предложение девушке, в которую влюблён до полного безумия? Никаких. Никаких и миллион. Каждый момент с Амадой подходящий и в то же время нет.       Плюсом ко всему накладывается работа, которой конца и края не видать. Санзу банально не может подгадать момент, чтобы всё спланировать — его выдёргивают из дома ночью, и это — нормально. Симидзу чувствует, что соулмейт раздражён, но не спрашивает, и Харучиё ей за это благодарен.       Он перебирает миллион идей, вплоть до самых идиотских. Например, попросить её руки у родителей Симидзу. В один из дней, когда все острые моменты остаются позади, Санзу спрашивает у Амады о её отношениях с матерью и отцом.       Девушка лежит рядом с ним, усталая и довольная, а Харучиё вырисовывает узоры на её животе кончиками пальцев. За окном льют потоки воды, будто пытаясь затопить Токио целиком. Санзу такие редкие выходные обожает всей душой — возвращает в их первое совместное утро.       — Мышка?       — Да?       Харучиё замирает, пытаясь сформулировать свой вопрос правильно. Так-то он и сам не горит желанием встречаться с четой Симидзу — Амада всегда очень прохладно отзывается о родителях, а Санзу не хочет выспрашивать: когда решит, расскажет сама, и он выслушает.       — Не то чтобы я очень хочу, но всё же… Может, мне нужно всё-таки представиться твоим родителям официально?       В спальне воцаряется молчание, и мужчина уже думает, что зря это спросил, как понимает — Симидзу не зла, а удивлена. Она привстаёт на локтях и смотрит в глаза мужчине, пытаясь не отвлекаться на сногсшибательную наготу его тела.       — А оно тебе нужно? — с интересом спрашивает Амада, а Харучиё задаёт этот вопрос только потому, что пытается теперь сделать всё, чтобы у них с мышкой всё было правильно. Насколько это возможно. — Честно сказать, Хару, мои родители очень специфичные люди. Я бы даже сказала — токсичные. Наше общение строится на упрёках: я всё делаю не так.       — Погоди, но ведь ты фактически всю их теперешнюю жизнь обеспечиваешь? — когда они съезжаются, то Санзу открывает Амаде доступ к своим счетам: у него денег больше, чем нужно даже десяти людям, а для своей родственной души мужчине ничего не жалко. Зарплата Симидзу уже улетает куда-то в захолустный городок одной из префектур Японии.       — Они же вырастили меня, это я должок возвращаю, — Харучиё кожей чувствует ледяную горечь, пронизывающую слова девушки, а потому ложится рядом и притягивает её к себе, обнимая за талию. — Мама считает, что я занимаюсь не женской работой. По её мнению моя первостепенная задача — это семья и выводок детей.       — Я детей не хочу, — тут же выпаливает Санзу, и Амада смеётся. Она тоже их не хочет — у девушки все разговоры о том, что женское счастье состоит исключительно из пелёнок и обслуживания семьи, вызывает рвотные спазмы. И Вселенная даёт ей мужчину, который полностью солидарен с ней в вопросе потомства — они оба не будут родителями.       — Стоит мне вас познакомить, как мой мозг будет выклеван вопросами: а кто, где, когда свадьба? — в тот момент Харучиё ещё не осознаёт, что вопрос свадьбы и его будет очень волновать. — Если ты хочешь, я познакомлю, конечно, но…       — Нет. Если только сама захочешь, то да, я готов пиздеть о том, какой благовоспитанный, — усмехается Санзу.       — Ага, на лице твоя благовоспитанность написана, — Симидзу седлает бёдра мужчины, и он тут же забывает о родителях девушки. В конце концов, они с Амадой сами будут строить такую жизнь, какую хотят. Два эгоиста, не желающих делиться друг другом.       А затем судьба сама подкидывает Санзу ключик, который даёт возможность выбраться ненадолго из Токио.       — Господин, — Акио старается сдержать улыбку, но уголки губ то и дело норовят приподняться. — Звонил Горо, говорит тут один паренёк хочет вступить в «Бонтен». Пиздюк какой-то в целом, я бы и внимания не обратил, пока имя не увидел.       — Удиви.       — Итоши Арю, — эффект мощный, это факт. Харучиё вылупляется на Химуру, а тот на него, уже не сдерживая улыбки. — Говорит… Сейчас, — Акио листает бумаги у себя в руках, чтобы найти нужную. — «Хочу найти одного еблана с розовыми патлами и кадык ему вырвать». Дословно.       — Скажи, чтобы Амаде освободили график на неделю. Съездим с ней в Тарумидзу, Чио навестим. Я заодно собеседование проведу лично, — с самой вежливой улыбочкой отвечает Санзу, а Химура чинно кивает, записывая указания.       — Понял, сделаю.

***

      Вырваться из душного Токио было удивительно приятно. Впрочем, Харучиё свой комфорт теперь связывает исключительно с нахождением Симидзу рядом. Мужчина отнимает руку от руля и кладёт ладонь на колено девушки, затянутое в светло-голубую джинсу. Амада мягко улыбается и накрывает пальцы Санзу своими, ощущая тепло, исходившее от них.       Девушка вопросов о такой внезапности не задаёт. К тому же, в штате хирургов теперь достаточно врачей, чтобы без проблем заткнуть дырки — в прямом и переносном смысле. Симидзу рада возможности побыть наедине с Санзу, а встреча с госпожой Куакугавой словно приятный бонус. Старушка наверняка заскучала, они ведь не виделись больше полугода.       Когда машина Харучиё — изящная чёрная красавица — останавливается около уютного домика Чио, Амада чувствует, как её переполняют положительные эмоции: этот маленький городок, растянувшийся вдоль моря, становится началом ослепляющего счастья, и даже мрак, изначально привезённый сюда Симидзу, больше не причиняет боли.       — Мышка, подожди меня пару часиков, ладно? — Харучиё касается ладонью щеки Амады. — У меня здесь осталось одно незаконченное дело.       — Вот как? — Симидзу отстёгивает ремень безопасности. — Надеюсь, ты не лишишь госпожу Итоши единственного счастья.       Санзу фыркает, понимая, что скорее всего Миори — соулмейт Акио — успевает поделиться с Амадой последними сплетнями. Правда, судя по тону Симидзу, никаких угрызений совести или неодобрения, она не испытывает — знает, что Харучиё не прощает подобных слов никому.       — Я буду максимально нежен, — клятвенно обещает номер два Бонтен. — Кстати, может госпожа Куакугава согласится пустить нас пожить в ту микроскопическую квартиру над лавкой?       — А разве Акио не забронировал нам номер в гостинице?       — Забронировал, — отвечает Харучиё, и на его губах растекается хитрая улыбка. — Но я так соскучился по той кошмарной узкой кровати, ты и представить себе не може…       Амада не даёт мужчине договорить, вместо этого обхватывая его затылок рукой и прижимаясь грудью к плечу, чтобы поцеловать. Санзу раскрывает рот, впуская язык девушки внутрь, а его руки обнимаю её, притягивая ближе. Возбуждение накрывает мгновенно, как вспышка молнии, ослепляющая белым светом ночную тьму. Симидзу кажется, что она готова расплавиться от жадных касаний гибкого юркого языка Харучиё; от вкуса его губ, пропитанных вишнёвым дымом; от острого холодного аромата парфюма, лежащего тяжёлым плащом на узких плечах. Но главное — от дикого шквала чувств, которые Санзу больше не прячет.       — А здесь тоже узко и неудобно, — усмехается Амада, и номер два Бонтен вторит ей, ведя языком меж приоткрытых распухших губ.       — Здесь да, но вот на капоте… — Харучиё чувствует каплю разочарования, когда Симидзу отстраняется от него, но вместе с этим внутри рождается сладкое предвкушение — скоро они останутся одни, и тогда уже ничего не сможет помешать им заняться любовью.       — Чио будет в восторге, — Амада бегло целует Санзу на прощание и, почти выпорхнув из машины, легко бросает напоследок. — Возвращайся скорее. Люблю тебя.       Она не дожидается ответа — не за чем. Ответка прилетает практически в ту же секунду, и Симидзу усмехается, прекрасно чувствуя, как Харучиё хочет схватить её и больше не отпускать. Его жадность и одержимость — афродизиак для Амады, и девушка прекрасно знает, что даже спустя много лет, Санзу будет реагировать на её признания также остро и ярко.       В окнах на первом этаже горит свет, а вечерние сумерки — смородиновые и мягкие — разбавляют стрекот насекомых и шум волн, то и дело набегающих на берег. Симидзу идёт по аккуратной каменной дорожке к двери, любуясь стараниями Куакугавы, обожающей свой сад, а затем слышит звук отъезжающей машины. Девушка на мгновение останавливается, пытаясь лишние секунды насладиться абсолютным счастьем, циркулирующим в крови. Амада вдыхает полной грудью воздух, отдающий солью и свежестью, а потом видит, как открывается дверь в дом.       — А бандит твой куда поехал? — слегка ворчливо интересуется Чио, но Симидзу прекрасно видит ласковые искорки на дне глаз пожилой женщины. — Одного раза, когда ты сбежала, ему мало было?       — Вернётся скоро, госпожа, — с улыбкой отвечает девушка, а Куакугава хмыкает и оглядывает Амаду.       — Иди сюда, беглянка, дай старушке тебя обнять, — Симидзу чувствует, как на неё обрушивает запах чистоты, мыла и земляники, исходивший от кожи и одежды Чио, а ещё — что она безумно скучала. — Ешь-то хорошо?       Амаде хочется расхохотаться, потому что Куакугава себе не изменяет. Её забота — ворчание и ехидство, но в них плотной нитью вшита любовь и доброта. Женщина ведёт Симидзу за собой, рассказывая о том, как в Таримидзу шли дела, о сплетнях и общих знакомых.       — А, Арю-то тут учудил, бабку чуть до инфаркта не довел. Говорит, пойду к каким-то местным бандитам, они мол зарабатывают хорошо, а потом, значит, найду этого розоволосого и утоплю где-нибудь.       — Да, я знаю, госпожа, — со смешком отвечает Симидзу после того. Она моет руки и вытирает полотенцем, чтобы помочь женщине расставить на столе тарелки для ужина — Куакугаве перечить — себе вредить. — Хару поехал ему собеседование проводить на должность.       Чио оборачивается к ней и глядит с явным ошеломлением.       — Так твой… Из «Бонтен» что ли?       Теперь приходит черёд Амады удивляться.       — Да, а вы о них откуда знаете? — она раскладывает приборы, пока Куакугава потрошит холодильник, выкладывая на стол свежие овощи и закуски.       — После вашего отъезда ко мне приходил какой-то мужчина и оставил их визитку, сказал, что я могу к нему обращаться за любой помощью. Уж не знаю, что они сделали, но магазин начал процветать. В Тарумидзу и туристов-то столько нет. Арю компенсацию выплатили, а ко мне стабильно раз в месяц приходят три или четыре крепких пацана и помогают с домом и огородом.       Симидзу чувствует, как в груди расплёскивается тепло. Она закусывает губу, чтобы немного отрезвить себя и не расплакаться от благодарности: всё это время Санзу следил, чтобы Куакугава ни в чём не нуждалась. Номер два Бонтен не бросает слов на ветер. Никогда.       — Умеет же впечатлить твой бандит. Я так поняла, что он один из главных? — старушка усаживается за стол напротив Амады и пододвигает к ней чашку с горячим чаем.       — Да. Один из, — Симидзу не говорит насколько положение Санзу высоко на самом деле, да Куакугаве это и не надо — сама понимает. — Вот Арю сюрприз ждёт знатный.       Чио усмехается, глядя на девушку и подмечая, что та похорошела с момента их отъезда. Они иногда созваниваются, но женщине приятно видеть Амаду вот так, когда можно коснуться и увидеть выражение лица.       — У меня переночуете? Вы надолго кстати?       — Честно сказать, я не знаю, госпожа, — Симидзу отпивает чай. — Хару не сказал насколько мы здесь, а насчёт переночевать… Можно нам ключи от квартиры над лавкой?       — Кровать мне что ли доламывать приехали? — весьма прозорливо интересуется старушка, заставляя Амаду закашляться. Симидзу трудно смутить, учитывая кто её соулмейт, но Куакугава — что-то не поддающееся логике и земным законам. — Ну, как знаете, но чтоб завтра пришли обратно. Ладно, я сейчас быстро ужин сделаю. Нарежь пока овощей.       Харучиё появляется буквально через час — впрочем для Тарумидзу это приличное время. Амада понимает, что он доволен ещё до того, как мужчина появляется на небольшой уютной кухне, где вкусно пахнет запечённой рыбой с пряностями. Взгляд Санзу сразу же направляется на Симидзу, чтобы удостовериться — с его мышкой всё в порядке.       — Добрый вечер, госпожа, — Чио поворачивает к нему голову и усмехается — тоже понимает с каким исходом прошло собеседование Арю.       — Он хоть живой? — строгим тоном интересуется Куакугава, а Харучиё притягивает к себе Амаду, оставляя поцелуй на светлой макушке.       — Живой, — благосклонно отвечает номер два Бонтен. — Правда заикаться будет теперь, но язык зато распускаться перестанет.       Удивительно, как гармонично в мире Симидзу сплетаются дела якудза и ужин у старушки, спасшей её когда-то. Амада следует за Санзу, а их пальцы крепко переплетены — обоим нужен хотя бы минимальный физический контакт. Девушка садится за стол и с умилением наблюдает за диалогом Куакугавы и своего соулмейта. Симидзу в полном восторге от этой стороны Харучиё: жестокий палач Манджиро Сано оказывается умеет быть галантным и благодарным.       И на этом сюрпризы не заканчиваются.

***

      — Вот уж не думала, что ты любитель прогулок по пляжу, — день выдаётся по летнему тёплым, и Амада надевает на себя длинное лёгкое платье с открытыми плечами. Белая ткань струится по её телу будто воздушное облако, а Санзу в этом видит знак свыше. Они медленно бредут вдоль кромки воды, глядя на то, как пышные пенные барашки набегают на песчаную косу, а ветер доносит запах соли и водорослей.       Море сверкает под лучами солнца, шепчет свои песни, а Харучиё внезапно находит в этом своеобразное успокоение. Его мир был полон крови, жестокости и смерти, но позже на огромном пепелище расцветает дерево с прекрасными цветами жасмина — жемчужными и идеальными. Санзу будет беречь своё сокровище до самой смерти, потому что может наконец-то ощутить вкус истинной жизни.       — А может до этого момента не было возможности об этом? — улыбается Харучиё и останавливается, разворачивая Амаду к себе спиной. Он оплетает женскую талию руками, а когда девушка кладёт свои ладони поверх его, начинает поглаживать женские пальцы. — Хотя мне кажется, что дело в тебе.       — Вот как? — здесь никого, кроме них. Люди, всю жизнь живущие у моря, уже не восхищаются его мощью и красотой, но для Симидзу огромное открытое водяное пространство — сундук с сокровищами. Амада спиной чувствует приятное тепло мужского тела, и ей безумно хорошо сейчас. Позади все проблемы, ссоры и недопонимания.       Остаётся только счастье.       — Ты же знаешь, что я жадный, — Харучиё опускает голову, касается губами открытой шеи, на которой красуются новые засосы, оставленные прошлой ночью.       — Знаю, — легко отвечает Симидзу. — И?       — Я не умею красиво говорить, но зато ты одна знаешь, как сильно я могу любить, — Амада в его руках замирает, вслушиваясь, а Санзу играется с её пальцами, поглаживая и перебирая. — Я раньше не понимал, зачем люди стремятся связать себя с друг другом, будто какая-то бумага может поменять их отношения…       — Хару, ты…       — Ты — моя, а я твой, — мужчина усмехается, а Симидзу чувствует что-то холодное, скользнувшее по её безымянному пальцу. — Выходи за меня.       Девушка опускает голову, глядя на кольцо с каплевидным розовым камнем — он сияет под прямым солнечным светом тысячью граней, и это невероятно красиво. Амаде хочется ущипнуть себя, чтобы удостовериться — это не сон. После свадьбы младшего Хайтани прошло достаточно времени, да и в тот момент Симидзу не восприняла всерьёз эту традицию с пойманным букетом, а вот её возлюбленный — очень даже. Теперь становится ясна нервность Харучиё: думал, как сделать ей предложение.       — Я…       — Только рискни ответить отказом, — шипит Санзу, и Симидзу смеётся. Волнение мужчины ощущается лёгким покалыванием, но Амада никогда не сомневалась в своих чувствах. — Я безумно тебя люблю, мышка. И мне…       — Да, — отвечает Симидзу, разворачивается девушка лицом к Харучиё. — Да, я выйду за тебя.       Санзу — ученик Смерти, палач Бонтен, убийца, знающий вкус крови. Санзу — воплощение преданности. Санзу — единственная любовь, которая будет у Симидзу, и девушка не сомневается в своём ответе.       Она готова разделить с ним всё поровну.       — Я люблю тебя, — поцелуй Харучиё — жар открыто костра, и Амада с радостью принимает его, тая от жадных касаний умелых губ и языка. Эйфория просачивается в кровь, точно пузырьки кислорода, а вместе с ней — чувства Санзу, и Симидзу готова утонуть в них; принять всё до последней капли, потому что любит так же сильно. — Навсегда.       Их жизнь не будет простой никогда, но вместе они смогут преодолеть любые препятствия. Вселенная не совершает ошибок.