Девочка Санзу

      Утро в Венеции кому-то может показаться прекрасным и неповторимым. Конечно, когда ты в городе, стоящем на воде, разве можно быть хоть чуточку несчастливым или злым? Здесь каждый мелкий камешек дышит историей; кажется, что из-за угла сейчас выйдет не современно одетая девушка, а истинная венецианка в длинном платье и с причудливой причёской.       Вот только Санзу было плевать на всё это с высокой колокольни. Для него вся красота и изящество данного города ровным счётом ничего не стоили. Нет, Амаде, наверное, пришлось бы по вкусу, но — к огромному неудовольствию Харучиё — девушка находится за многие тысячи километров от него. Осталась в Японии, пока номер два Бонтен вынужден улететь на другой конец мира, чтобы заключать новые выгодные сделки и налаживать «мосты». Иронично, учитывая сколько этих сооружений в самой Венеции!       Харучиё может и хотел бы взять Симидзу с собой, но у девушки было полно работы, да и злоупотреблять своим положением Санзу тоже не очень хотел. Да кому он врёт? Хотел, ещё как, но спорить с Манджиро — копать могилу себе самостоятельно. Вот и сидит мужчина здесь вторую неделю.       Длинные ресницы медленно поднимаются, являя миру ещё сонные голубые глаза. Харучиё привычно шарит рукой по второй половине огромной кровати, потому что мозг и член упорно считают, что находятся в Токио, но ладонь натыкается на пустоту.       — Блять, — вымученно произносит Санзу и закрывает глаза ладонью, пытаясь хоть немного затормозить самого себя, но куда там: наличие соулмейта быстро переиначивает привычную жизнь, так что организм не просто просит, он нагло требует Амаду рядом. Благодаря крепкой установившейся связи, их разлука ощущается не так сильно, но разве это мешает бесконечно скучать и мечтать о долгожданной встрече? — Мышка…       Образ девушки мелькает под закрытыми веками; он клеймит сердце и душу, выжигаясь тавром на теле Харучиё. Хочется услышать её голос не в телефонной трубке, а рядом. Почувствовать сладкий аромат мёда и кокоса, что скользит по телу невесомым флёром. Ощутить желанную тяжесть тела на себе и обнять так крепко, чтобы выбраться не смогла.       Санзу понимает откуда растёт его раздражение, а потому люди, приехавшие с ним, ходят тише воды, ниже травы; практически сливаются с интерьером — даже уличным. Мужчина пытается держать себя в руках, но каждый последующий день как огромная рогатка — оттягивает скудную выдержку, и Харучиё вот-вот сорвётся. А нельзя.       Сегодня вечером местный дож на старый лад, а ныне мэр города на сваях, проводит бал, разумеется в стиле маскарада — дух средневековой Венеции буквально пропитывает воздух и огромное водяное пространство вокруг, а Санзу катание на гондоле нисколько не впечатляет, да и наличие бесконечных мостов бесит! Хочется скорее в родную Японию, и Амаду разложить на первой же поверхности!       Мужчина дотягивается до телефона, чтобы глянуть на время. Дисплей показывает начало десятого утра, а значит в Токио сейчас начало пятого. Харучиё заходит в журнал звонков и нажимает на иконку с номером Амады, надеясь, что она не на очередной операции.       — Да? — доносится слегка сонный голос, и Санзу хмурится. Он резко садится в постели, жадно слушая дыхание Симидзу. — Хару?       — Привет, мышка, — от мягкого нежного произношения своего имени, по коже идут мурашки, и мужчина сжимает руку в кулак, так что ногти впиваются в ладонь — желание накинуться на Амаду с поцелуями ощущается неукротимой лавиной. — Как ты?       Харучиё что-то смущает; царапает сознание острыми когтями, будто восприятие соулмейта в пространстве меняется. Мужчина даже оглядывает спальню в надежде обнаружить Симидзу где-нибудь притаившуюся в уголке, но помещение — к большому огорчению Санзу — оказывается пустым.       — По-моему скромному мнению, это какое-то свинство, не находишь? — усмехается на том конце провода Амада, и Харучиё замирает.       — Что именно, мышка?       — Что тебя отправили на целых две недели в другую страну! Ни потрогать, ни яда испить, — заявляет девушка и смеётся, а мужчина ощущает, как за грудной клеткой всё стягивает медовой золотистой волной любви к своей родственной душе. Симидзу частенько припоминает Санзу его токсичность в самом начале их отношений, но к счастью обоих, теперь эти воспоминания приносят не боль, а лёгкую ностальгию.       — Соскучилась по моему мудачьему поведению? — Харучиё откидывается на подушки и глядит в потолок, правда в его мыслях он лежит не в дорогом номере отеля, а у себя дома. И Амада под боком.       — По тебе всему, — её голос звучит, как сладкий нектар, и Санзу прикрывает глаза, жадно вслушиваясь. Возбуждение прокатывается по телу огненной колесницей и оседает белыми кольцами внизу живота. — Безумно сильно хочу к тебе.       — Я тоже, мышка, пиздец как хочу тебя, — и Харучиё говорит не только о физической близости; ему хочется просто ощутить Амаду в своих руках, как она льнёт к нему и нежиться в крепком кольце рук. Его любимая единственная девочка. — Потерпи чуть-чуть, уже завтра вечером самолёт.       — Издевательство! Я уже готова взять больничный и не ходить на работу, потому что там Хатори с самой довольной мордой на свете! У меня скоро от имени Хаджиме нервный тик начнётся!       — А я говорил, что дружба с этой пигалицей до добра не доведёт, — Санзу издаёт смешок, хотя на самом деле весьма признателен Ивате за помощь с компанией Мегуры, но вот в остальном… Харучиё старается держать язык за зубами, потому что Амада и Хатори действительно дружат, но мужчина так и не простил девчонку за то, что спрятала Симидзу на другом конце страны.       — Я тебе язык откушу.       — Что хочешь сделай, — голос садится. — Лишь бы это ты делала, Амада. Я заебался здесь без тебя, мышка.       — Я тоже, — говорит девушка. — И я очень люблю тебя.       Санзу закрывает глаза, стараясь впитать в себя очередное признание; спрятать его на дне своего сознания, как редкую жемчужину. Он нанизывает такие подарки-воспоминания на нить памяти, чтобы иметь возможность время от времени доставать её и прокручивать заново. За грудной клеткой расстилается тепло, и Харучиё понимает, что тонет от всепоглощающего чувства любви к Амаде.       — Ещё сильнее, мышка, намного сильнее, — хочется обнять девушку, коснуться губ и целовать, потому что одними словами невозможно выразить всю гамму чувств, что Санзу испытывает к своей родственной душе. — Мне пора, позвоню вечером, хорошо?       — А ты разве не идёшь вечером на приём какого-то дожа, который должен облизывать и ублажать тебя со всех сторон?       Харучиё фыркает.       — Иду, — с явным раздражением отвечает Санзу. — На пару часов, больше не вытерплю, а у Акио уже не хватает выдержки и аргументов, чтобы удержать меня от кровопролития.       — Ты ему зарплату должен повысить, — смеётся Симидзу. — Кстати, надо не забыть про Кейту! Тебе! До вечер… него звонка.       Она отключается раньше, чем Санзу соображает, почему разговор обрывается так внезапно. Однако обдумать эту мысль ему некогда: в дверь стучат, а на смартфон начинают поступать сообщения от Какучё и старшего Хайтани — никак им не сидится спокойно.       — Господин, — голос Акио доносится из-за двери спальни. — Нам пора.       Харучиё хмурится, но делать нечего: в конце концов он приехал сюда для заключения новых сделок и налаживания связей, а сегодняшний вечер станет финальным аккордом в череде бесконечных встреч. Санзу искренне надеется побыстрее уладить формальности и свалить со скучного приема — что он на них не видел-то?       В памяти всплывает торжество у префекта, когда Амада пришла туда с Хитто, и на ней было шикарное жемчужное платье, струящееся вниз подобно серебристой реке шёлка. Харучиё тогда образ девушки просто с ума свёл, но он был слишком упрям, вместо того, чтобы брать своё. Сейчас, разумеется, Санзу поступил бы иначе. Симидзу — редкий брильянт, и Харучиё запросто может себе представить любопытные взгляды, направленные на его невесту. Мужчина ощущает и злость, и ревность, и удовольствие, потому что Амада — всецело его.       — Вернусь в Токио, обязательно куда-нибудь её свожу, чисто похвастаться, — усмехается мужчина и наконец-то поднимается с постели, чтобы привести себя в порядок. До вечера ещё нужно заскочить в пару мест, подписать контракты и забрать часть товара, чтобы показать остальным в офисе. Ах да, ещё найти какую-нибудь милую ерунду для жены Риндо — бедная Кейта замуж выскочить не успела, а прыткий младший Хайтани её уже обрюхатил. — Папаша, блять.       Тема детей как-то всплыла в разговоре у Харучиё и Амады. В те редкие минуты, когда их никто не дёргал, и они были предоставлены сами себе. Позиция обоих совпала на сто процентов — они оба не видят себя родителями, а их желание обладать друг другом не позволяет вместить кого-то ещё, но на беременность Кейты Симидзу отреагировала весьма тепло и сказала, что нянчить чужих детей ей нравится: потискал, вручил уставшим родителям и ушел домой сладко спать.       Санзу тогда знатно повеселился с этого. Разумеется, что Риндо был счастлив, они с Кейтой хотели детей, но мужчина этой радости не разделял: да и какой из него родитель?       — Гос…       Акио замолкает на полуслове, когда двойные двери открываются, и на пороге появляется Харучиё: уже собранный и готовый, но взгляд холодных голубых глаз режет острее, чем самая высокопробная и заточенная сталь — тронь лишний раз и убьет. Мужчина одним выражением лица даёт понять, что помощнику лучше заикнуться.       — Ты подарок купил бывшей Синохаре?       — Д-да, — отвечает Акио, мечтая прикрыться планшетом. — А ещё привёз вашу маску и смокинг.       «Блять, какая морока», — с тоской думает Харучиё. Его хорошее настроение испаряется в то же мгновение, как заканчивается их с Амадой разговор. Он безумно хочет к ней, эта тяга кости и мышцы выворачивает наизнанку, и дело здесь уже не только в связи соулмейтов. Санзу любит, и это одновременно и дар, и проклятие.       — Прелестно, — как можно ядовитее отвечает Харучиё. — Мне же только этой хуйни для счастья не хватает. Ладно, поехали по делам, чего время зря терять?

***

      Дворец, в котором проходит приём, был поистине великолепен. Древний камень впитывает внутрь не только соль из окружающей его воды, но и тени солнца, зов времени и атмосферу праздника. Стены украшают гирлянды из живых цветов и фонариков, как внутри так и снаружи. Харучиё со своими людьми проходит внутрь огромного роскошного зала, на стенах которого висят картины — оригиналы, — а около входов стоят древние доспехи рыцарей.       Живая музыка доносится с балкончика наверху, пока внизу снуют расторопные официанты и неспешно прогуливающиеся гости. От обилия ярких красок — кто-то на славу постарался для своих костюмов — у Санзу в глазах рябит. Ему кажется, что вокруг расцветает красно-багровое море с вкраплениями чёрного и золотого. На самом мужчине строгий чёрный смокинг и такая же маска с серебристым узором по краям.       Их группу приветствует тучный мужчина — мэр города, — но это уже формальность, потому что обо всём они договорились уже утром. Франческо, как и большинство жадных до денег и власти людей, был готов открыть любые каналы для группировки Манджиро, лишь бы поиметь с этого свою долю. Главное, чтоб не наглел, а то Венеция рискует попрощаться с очередным политиканом.       Харучиё берёт стакан виски у проходящего мимо официанта и медленно двигается сквозь толпу. Он замечает широкие открытые двери, ведущие в сад, и хочет улизнуть из душного помещения, пропитанного мерзкими ароматами туалетной воды и алкоголя. Санзу протискивается сквозь толпу, стараясь ни с кем не соприкоснуться — не хочется вести ненужных бесед, — как вдруг резко тормозит, когда на него волной наваливается любимый запах мёда и кокоса.       Стакан с алкоголем остается стоять на небольшом столике около стены.       Мужчина начинает вертеть головой, осматривая толпу. Либо у него галлюцинации, либо его девочка где-то здесь! И вдруг, как в каком-нибудь фильме, толпа ненадолго расступается, и сердце Санзу делает кульбит, потому что он видит Амаду! Во плоти! Всего лишь в жалких трёх метрах от него! Она стоит, словно облитая светом, в шёлковом платье цвета слоновой кости с тонкими бретельками и длинных винных перчатках в тон к маске. Шикарные светлые волосы распущены, а на изящной длинной шее надето колье, которое ей когда-то подарил Харучиё.       Дыхание спирает, а девушка ухмыляется полными губами, накрашенными тёмно-вишнёвой помадой, и идёт к мужчине: красивая и соблазнительная, словно древняя богиня. Санзу также делает шаг вперёд — потому что инстинкт срабатывает на опережение, мужчина видит, как какой-то утырок собирается подойти к Симидзу.       — Позв…       — Сюрприз, моя любовь, — мягко говорит Амада, когда Харучиё буквально притягивает её к себе, а взгляд холодных голубых глаз направлен на мужчину позади.       — Отвалил, — шипит Санзу, крепче сжимая пальцы на тонкой талии и напрочь забывая о долбанном смертнике, решившем познакомиться с его родственной душой. Он опускает голову, с жадностью глядя на Симидзу. Серые глаза таинственно блестят из-за маски, скрывающей половину лица, а красивые пухлые губы так и тянет расцеловать, но здесь нельзя! — Мышка, моя девочка, ты здесь!       В его голосе столько неверия и восторга, что у Амады дыхание спирает от любви к Харучиё. Всё-таки вырваться из Токио было потрясающей идеей, да и Акио слёзно умолял об этом.       — Ты же не думал, что я пропущу твой день рождения? — усмехается Симидзу и нежно касается лица мужчины пальцами, проводя пальцами по линии челюсти.       — Он завтра вообще-то, — улыбка сама распускается на губах — широкая и совсем не типичная для Санзу.       — Неа, в Токио давно миновала полночь, — Амада усмехается и прижимается теснее к сильному телу, чувствуя, как руки Харучиё держат её железным кольцом. — С днём рождения, любимый!       — Я хочу развернуть свой подарок прямо сейчас, — Санзу склоняется к девушке, ловит губами её дыхание, и становится плевать на всех присутствующих. Абсолютно всё равно, что в огромном зале, наполненном другими людьми, они с Амадой не одни. Ладони крепче сжимают тонкую талию, ощущая под пальцами тепло кожи, просачивающееся сквозь тонкий шёлк. Девушка охотно подаётся навстречу, потому что такая же изголодавшаяся. Их обоюдная страсть ощущается лесным пожаром, готовым уничтожить всё на своём пути. Вокруг пары будто образуется плотный кокон, состоящий из желания, возбуждения и любви. — Значит, когда утром я звонил, ты уже была здесь?       — Да, — улыбается Симидзу. — Акио сказал, что ещё чуть-чуть и ты устроишь здесь кровопролитие.       — Меня сдаёт собственный заместитель, — но в голосе Харучиё нет ни капли сожаления или злобы, потому что Химура в очередной раз умудряется предугадать желание босса. Взгляд холодных голубых глаз обжигает из-за прорезей чёрной маски, и Амада ощущает, как обнажённую кожу плеч обдаёт тягучей магмой. — И он же тайком провёл тебя сюда.       Вокруг них то и дело проходят какие-то люди, крепко раздражающие Санзу, и он, оттеснив девушку ближе к открытым дверям, ведущим в сад, делает так, что они остаются практически наедине. Небольшой палисадник отделён от чернильно-синей воды высокой каменной стеной, и Симидзу гадает сколько же труда было затрачено, чтобы вырастить здесь пышные благоухающие розы? Из банкетного зала доносится музыка, шелест платьев, обрывки разговоров и легкий аромат шампанского, но всё это отходит на второй план, потому что они с Харучиё остаются наедине.       И это электрическим током проходит по коже, заставляя напрячься нервные окончания.       Плюс ко всему, маски в образе добавляют новизну и остроту ощущениям, умножающимся на разлуку. Рука Санзу собственническим жестом ложится на поясницу девушки — немного сдвинь, и прикосновение станет с явным сексуальным подтекстом. А как иначе, если Амада нарочно выбирает платье с глубоким декольте, и взгляд Харучиё то и дело на нём останавливается жадно любуясь?       — Хочешь со зрителями? — лукаво усмехается Симидзу, видя как мужчина ненароком облизывается. Сверкающие голубые глаза впиваются в тёмно-вишнёвые губы, и Амада чувствует, как низ живота пронзает стрелой возбуждения.       — Ты знаешь, что я не люблю делиться, — у Санзу даже голос садится от желания разложить девушку немедля. — Но меньше хотеть тебя прямо сейчас не перестаю.       — Так почему мы всё ещё здесь? Или не всё закончил здесь? — Амада останавливается и разворачивается к мужчине лицом, почему-то очень остро ощущая разницу в их росте и какой Харучиё сейчас горячий, до сумасшествия сексуальный. Он смотрит на неё сверху-вниз, и девушке кажется, что платье на ней вот-вот истлеет.       — Закончил, — хрипло выдыхает Санзу. — Однако понимаю, что не смогу дотерпеть до гостиницы. Рискнёшь заняться со мной сексом прямо на приеме?       И сердце в груди делает кульбит, когда на лице Амады расцветает хитрая широкая ухмылка — она не собирается отступать, а наоборот легко принимает правила игры, потому что такая же дикая и жадная до близости со своим мужчиной. Харучиё и ответа слышать не надо, вместо этого он притягивает девушку к себе и — наконец-то — жадно и глубоко целует.       Первое касание губ отдаёт жаркой волной по всему телу, и Санзу глухо стонет, наплевав на привычную холодность и сдержанность при других. Он так сильно изголодался по Симидзу, что ему слишком сложно себя контролировать. Язык скользит по упругой влажной плоти, и девушка размыкает губы, впуская Харучиё во влажную глубину рта. Их тела прижимаются к друг другу так тесно, что не остается ни сантиметра пространства.       Амада запрокидывает голову назад, ощущая, как властно пальцы мужчины оттягивают её волосы, наматывают на кулак, а сам Санзу с наслаждением целует её: жадно и глубоко, иногда прикусывая мягкие губы, потому что голод вырывается из него волнами, и они поглощают девушку целиком. Его чувства — её чувства, и это раскручивается, как воронка. Симидзу отвечает, проводит языком по ровному ряду зубов, проникает уже в мужской рот, и Харучиё позволяет ласкать себя.       Вторая рука сползает с талии на ягодицу и сжимает, посылая по телу сноп ярких искор; они пузырятся в крови, лопаются и множатся, завихрятся в новые воронки возбуждения. Амада сдавленно стонет, когда Санзу резко просовывает колено ей меж ног и поднимает, надавливая. Мужчина поднимает голову, с пылающей алчностью глядя на Симидзу, чья грудь тяжело вздымается, а сквозь тонкий жемчужный шёлк проступают ягодки сосков.       У Харучиё в паху тяжелеет ещё больше, и он облизывается, как самый настоящий зверь, нашедший свою пару.       — Хочу его содрать с тебя, — шепчет Санзу и сминает платье на бёдрах Амады, но оба знают — здесь он этого не сделает, потому что не потерпит любопытных взглядов на своей возлюбленной. — Идём, мышка.       Симидзу следует за ним, но они проходят мимо открытых дверей, ведущих в зал. Харучиё уводит Амаду подальше от скопления людей, проскальзывая в коридор, который использует обслуживающий персонал. Здесь свет слегка приглушён и никого нет. Санзу на мгновение останавливается, чтобы снова поцеловать девушку, потому что его буквально потряхивает от возбуждения.       — Я так сильно хочу тебя, мышка, — Амада оказывается прижатой к стене, и ей приходится обвить руки вокруг шеи Харучиё, а ногами оплести мужскую талию. Санзу касается губами тонкой шеи, злясь из-за лишней побрякушки, мешающей как следует обласкать Амаду. Он срывает украшение и запихивает себе в карман, а затем Симидзу сладко стонет, когда мужчина засасывает тонкую кожу — багровые пятна расплываются на шее, словно капли акварельной краски на влажном полотне.       Харучиё словно чистый пожар, и Амаде хочется раскрыться, скинуть с себя одежду, чтобы дать ему доступ ко всему телу сразу. Она чувствует, как он толкается ей навстречу, и между ног начинает мучительно тянуть от пустоты. Потребность ощутить Санзу в себе — как глоток самой жизни, и для него это тоже самое.       — Блять, я слишком люблю тебя для быстрого траха в коридоре, — с каким-то ломким надрывом в голосе шепчет Харучиё, продолжая целовать шею и ключицы девушки. — Мышка, что же ты делаешь со мной?       — Люблю, — Симидзу обхватывает его лицо ладонями и целует, зарываясь пальцами в мягкие розовые волосы. Этот мужчина и сам не осознаёт до конца, что Амада жить без него не сможет. Санзу легко удерживает Симидзу на весу, и она знает, что они могли бы заняться сексом прямо сейчас, но кажется обоим хочется не банального удовлетворения физиологических потребностей, а долгого занятия любовью. — Уедем?       — Да, — мужчина последний раз прикасается к распухшим губам Симидзу и, осторожно опустив девушку вниз, ведёт к выходу, предварительно убедившись, что на их пути никого нет: Харучиё сейчас не задумываясь убил бы любого, кто мог мельком увидеть Амаду.       Когда они оказываются на парковке, то маски летят на дорогу — эта часть нарядов им больше ни к чему. Из темноты, как по волшебству, выныривает Акио и, вежливо поклонившись Амаде, садится за руль, а Санзу, хмыкнув, устраивается рядом с Симидзу, кладя ладонь на обнажённое колено, выглядывающее из разреза на платье.       — А мне вдруг начинает нравится этот отвратительный тонущий город, — тихо шепчет Харучиё Симидзу на ухо. Он отодвигает в сторону густые волосы и касается губами шеи девушки, с удовольствием видя, как по нежной коже проходит дрожь. — Или всё дело в тебе, мышка?       — Ну знаешь, если смотреть на него из окон мэрии или дорогущих особняков, то, конечно, он выглядит не так впечатляюще, — фыркает Амада и откидывает голову чуть в сторону, чтобы дать мужчине больший простор для действий. — А вообще, мне больше по вкусу тёмные подвалы.       Номер два Бонтен бархатно смеётся, а его рука проскальзывает выше, надавливает на чувствительную кожу бёдер, и Симидзу шире ноги разводит. Для него. От этого дух захватывает чистым незамутненным восторгом — Амада целиком и полностью принадлежит Санзу. Мужчина тяжело дышит, касается пальцами влажной ластовицы белья и гладит; надавливает, заставляя девушку закусывать губу и сдерживать стоны.       Она поворачивает к Харучиё голову, попадая под жаркую волну голубых глаз, в которых сквозят страсть и желание. Санзу раздувает ноздри, точно сноровистый жеребец, и Симидзу закусывает губу, а затем кладёт ладонь на его пах — без игр и подразнивания, потому что не хочется. Под пальцами ощущается твёрдый горячий ствол, натягивающий ткань брюк, наверное, до боли.       В низ живота ударяет новая волна возбуждения, и Харучиё чувствует её, как пёс свежую кровь. Его глаза темнеют, выдавая нетерпение, но мужчина позволяет играть с собой, потому что знает — скоро Амада будет в его власти. Голая и влажная.       — Сожми, — не просьба, приказ, и Симидзу с радостью подчиняется. Её с ума сводит выражение абсолютного блаженства на лице Санзу. Она обхватывает стоящий колом член, гладит и сжимает, а затем тихо-тихо стонет, потому что Харучиё отодвигает влажную ткань белья и ныряет двумя пальцами внутрь. — Охуеть, какая влажная и горячая.       — Господин, мы на месте, — голос Химуры раздаётся так неожиданно, что Амада инстинктивно сводит ноги вместе, а Санзу на это лишь ухмыляется. Знает, что его помощник не слышал ничего лишнего — был в наушниках всё это время.       — Идём, мышка, — мужчина помогает девушке выбраться из авто, а напоследок бросает: — Вернёмся домой, у тебя три дня выходных. Заслужил.       Харучиё захлопывает дверь и, обняв Симидзу за талию, ведёт внутрь здания, чтобы там наконец-то попасть в свой номер и как следует отлюбить свою родственную душу. Аромат мёда и кокоса становится концентрированным, будто крепкое вино в дубовых бочках — с ног валит с одного глотка, и мужчина знает, что сегодня напьётся в стельку.       В лифте они оказываются не одни, и Симидзу очень об этом жалеет. Она украдкой бросает взгляды на Харучиё, видя, как он нервно кусает губы — ей и самой ужасно хочется вновь поцеловать мужчину. Их глаза встречаются, и где-то рушатся миры, взрываются звезды, а всё сущее сгорает. Санзу смотрит так, что у Амады дыхание спирает: на дне жемчужных зрачков рассыпается огонь, смешивающийся с голодом и жаждой. Кажется, что коснись мужчины и тут же сгоришь. Истлеешь тонкой бамугой, оседая слоем горячего пепла на теле номер два Бонтен.       Харучиё притягивает девушку ближе, обнимая рукой за талию слишком собственническим властным жестом, и Симидзу кажется, что из-под его ладони растекаются жаркие импульсы, заставляющие сходить с ума все нервные окончания на её теле. Аромат Санзу окутывает со всех сторон, как тяжёлый плащ, и Амада вжимается лицом ему в шею: ближе, больше, жарче. Над головой раздается судорожный вздох, Харучиё шипит сквозь стиснутые зубы — возбуждение накрывает с головой, будто грозовой фронт, заволакивающий небо тяжёлыми свинцовыми тучами.       Те несколько метров до номера кажутся тягуче-длинными, бесконечными, а стоит двери наконец-то закрыться, отрезая их от всех остальных, как Санзу подхватывает девушку под бёдра и прижимает к двери, впиваясь в губы жадным жёстким поцелуем. У Амады под веками пляшут цветные вспышки, пока она обвивает руками мужскую шею, а ногами — талию Харучиё. Их поцелуй наполнен звериной потребностью в насыщении, никакой нежности и трепетности. Голые инстинкты, но именно в этом и была суть их любви.       — С ума сводишь, — хрипло выдыхает Санзу в коротких промежутках между огненными поцелуями, которым нет конца и края. Губы наливаются кровью, будто вишни сладким соком. Язык скользит по влажной упругой плоти, и Симидзу послушно раскрывает рот, позволяя скользнуть внутрь. Огладить, обласкать, присвоить. Мужчина чувствует её руки на своих плечах, как пальцы впиваются в ткань пиджака, и Харучиё хочется избавиться от лишних шмоток — им они ни к чему.       Мгновение, и Санзу отходит от двери, бережно удерживая Амаду на весу. Он наощупь проходит в спальню, не зажигая света: тусклое освещение из высоких окон создает нужную атмосферу — будто в мире нет больше никого, кроме них. Девушка в его объятиях выгибается навстречу, сдавленно стонет и ластится кошкой, сама не осознавая, что заставляет Харучиё балансировать на грани между дикостью и сдержанностью. Две недели — слишком долгий срок для того, кто испытывает постоянный тактильный голод.       Мужчине хочется раздеть Симидзу, но одна мысль о том, что ради это придётся отпустить её даже на секунду, отдаётся яростным сопротивлением под кожей. Ещё ближе к нему, с ним и под ним. Только с ним.       — Я так сильно тебя люблю, Хару, — голос Амады ломкий и надрывный, а у Санзу огненный хлыст обвивается вокруг позвоночника; каждый раз, когда он слышит эти слова, мужчине хочется зажмуриться и идиотски улыбаться — Симидзу любит его. Вот такого дикого социопата с явными садистскими наклонностями, но Амада единственная, кто видит другую его сторону: любящую и преданную.       — Мышка, — шёпот разбивается о губы и тонет в новом жарком поцелуе, пока Симидзу сама решает расправится с одеждой Харучиё. Санзу приходится опустить девушку с рук, чтобы помочь ей. Пиджак и галстук падают к ногам, а пока Амада расстёгивает пуговицы на мужской рубашке, Харучиё скользит ладонями по узким плечам, хрупкой спине и собирает ненавистное платье в складки, чтобы изорвать на лоскуты.       Звучит резкий треск ткани, и Симидзу чувствует прохладу на обнажённой коже, но это ощущение быстро тает, потому что она прижимается к груди Санзу. Мужчина горячий, практически раскалённый, и Амада с наслаждением проводит пальцами по плотным стальным мышцам, наслаждаясь силой и мощью, исходящим от тела её соулмейта.       Изорванное платье текучей рекой шёлка лежит вокруг ступеней Симидзу, и она перестаёт через него, а затем стонет, когда ладони Харучиё накрывают её ягодицы и сжимают, заставляя податься вперёд, чтобы животом ощутить внушительную эрекцию. Санзу больно от того, как член натягивает влажную ткань белья — желание взять Амаду горит ярким пламенем под кожей, обжигает колёным железом подкорку, и Санзу толкает девушку к постели, заставляя улечься на спину.       Он замирает, глядя на Симидзу. Волосы светлой рекой рассыпаются на тёмном покрывале, словно ангельский свет. Серые глаза сверкают огнём, а покрасневшие губы призвано раскрыты. На девушке, кроме ажурного кружева не остаётся ничего, и Харучиё избавляется от него точно так же, как до этого от платья — рвёт, оставляя Амаду полностью обнажённой. Она раскованно и дерзко улыбается, разводит ноги шире, зная, как Санзу это нравится.       В глотке пустыня, и Харучиё облизывается, разглядывая тело Симидзу, сводящее его с ума. Сколько бы они не занимались любовью, ему всегда будет мало. Санзу нависает сверху и обхватывает пальцами подбородок Амады, фиксируя.       — Хочу тебя попробовать, — от этих слов по телу дрожь проходит, и Симидзу жадно наблюдает за тем, как Харучиё опускает руку ей между ног и касается пальцами влажных губ, собирая подушечками обильную влагу. Мужчина, усмехаясь, подносит их к своему рту и слизывает, продолжая глядеть на Амаду. — Мм, вкусная.       Это горячее всего, что могла бы увидеть в своей жизни Симидзу. Ей до жарких спазмов хочется, чтобы Санзу коснулся всего и сразу — каждый участок тела, как оголённый нерв. Харучиё усмехается и обхватывает ладонью высокую упругую грудь, сжимая и лаская. Мужчина опускает голову и обводит языком сосок, а Амада откидывает голову и томно стонет, умирая и возрождаясь от чувственной медленной ласки. Санзу знает, как ей нравится.       — Пожалуйста, — хнычет девушка, сводя ноги вместе. Ей катастрофически мало Харучиё, а он рычит и просовывает ладонь меж её бёдер, касаясь пальцами промежности и ныряя двумя пальцами внутрь, чтобы обласкать.       — Хочу трахнуть тебя языком, — мурлычет Санзу, выпуская изо рта влажный покрасневший сосок. — Давай, мышка, сядь мне на лицо.       Ощущение мгновенной пустоты заставляя почти заплакать, и Симидзу резко поворачивается к Харучие, что устраивается на кровати, укладывая голову около изголовья. Он, красивый и полуобнажённый, больше напоминает тигра, затаившегося в засаде. Амада переворачивается на живот и встаёт на четвереньки, подползая ближе. Хитрая улыбка на губах Санзу — коварная ловушка, капкан, но Симидзу готова снова и снова попадать в неё.       Мужчина облизывается, а затем сам подтягивает девушку к себе. Успевает поцеловать, пока ласкает ладонями упругую грудь, так удачно оказавшуюся почти около его лица, а затем сползает вниз, оставляя нежный поцелуй внизу живота Амады. Она выпрямляется, устраивая ноги под его плечами, а Харучиё кладёт руки на женские бёдра, фиксируя, и поднимает голову, чтобы коснуться языком капризного клитора.       Громкий стон отдаёт электричеством, и все волосы на теле встают дыбом. Во рту рассыпается сладкий вкус Симидзу, и Санзу уверен, что с ума сойдёт, пока будет ласкать её. Он прижимается губами к чувствительному комочку и ласкает, посасывает и надавливает, а Амада цепляется пальцами за изголовье и утопает в удовольствие. Оно густое и всеобъемлющее, как мёд: проникает в каждую клеточку тела.       Гибкий умелый язык слизывает естественную смазку, скользит меж складок и ныряет внутрь. Шелковая влажность сдавливает со всех сторон, и Харучиё запрокидывает голову, чтобы проникнуть ещё глубже. Мужчина с ума сходит от творящегося сейчас: это так сладко и великолепно, что сердце в груди начинает биться, как крылья у колибри. Собственное возбуждение отдаётся болью — член сдавливается тканью со всех сторон, но Санзу плевать: он и под страхом смерти не смог бы сейчас оторваться от Амады.       Изящное женское тело дрожит, будто от каждого движения языка, в кровь впрыскиваются сиреневые пузырьки наслаждения, и они опасным ядом растекаются по кровеносным сосудам. Имя им — Санзу Харучиё. Он намного глубже, чем может показаться на первый взгляд. Номер два Бонтен является самой сутью жизни Симидзу. Мужчина усмехается и, совершив последний виток, выныривает на поверхность, чтобы тут же припасть губами к клитору. Харучиё выписывает на нём узоры языком, а Амада стонет и запрокидывает голову назад.       Густые светлые волосы шёлковой рекой лежат на спине, а их кончики щекочут грудь Санзу. Он проводит одной рукой по бедру Симидзу, наслаждаясь теплом и гладкостью кожи. Мужчина жадно вслушивается в прерывистое дыхание и томные стоны — это дивная музыка, а он композитор, создающий симфонию эйфории.       Если бы от удовольствия можно было развалиться на куски, то Амада давно это сделала. Она словно сосуд, который Харучиё методично наполняет — наслаждение, даруемое им, как дурман. Он заполоняет голову, отравляет разум и кровь, но чем дольше это длится, тем больше хочется. Симидзу знает, что порабощена до конца своих дней. Движения умелого языка и губ на её промежности заставляют вспыхивать, словно искра в ночи, что непременно должна разжечь пожар.       Девушка изгибается, цепляется пальцами за изголовье кровати, а где-то совсем рядом маячит долгожданный оргазм, и он всё ближе, как долгожданный рассвет после долгой ночи. Тело звенит и пружинит от жаркого наслаждения; оно плотно сжимает каждую клеточку внутри организма, а нервные окончания взрываются электрическим током.       Слишком сладко и нежно.       Давление языком усиливается, и Симидзу вскрикивает, а пальца сжимаются до побелевших костяшек, когда девушка ощущает горячую волну, поднимающуюся от низа живота. Тело замирает, а затем происходит взрыв, и Амада громко стонет, когда оргазм рождается внутри и заполняет собой всё вокруг. Девушка запрокидывает голову и громко стонет, а в крови лопаются огненные протуберанцы, оставляя после себя сладкое послевкусие.       Харучиё всё это время продолжает ласкать Симидзу, с восторгом чувствуя, как она сжимается на его языке. Мужчина готов довольно замурчать от этого. Он дожидается, пока тело Амады перестанет дрожать, а затем осторожно тянет её к себе, укладывая рядом и нависая сверху. Скулы окрашены пудровым румянцем, а блестящие серебристые глаза прикрыты длинным ресницами — его соулмейт настоящее произведение искусства.       — Вкусная мышка, — мягко тянет Санзу и опускает голову, прихватывая губами нежно-розовый сосок. — Готова продолжить?       — Да, — без раздумий отвечает Амада, и их глаза встречаются. По позвоночнику проходит жаркая волна, и Харучие скидывает с себя брюки с бельём. Болезненно-твёрдый член больше не сдавлен со всех сторон, но это не приносит никакого облегчения. Санзу проводит языком по губам, глядя на разнеженную после оргазма Амаду.       Он чувствует себя хищником, поймавшим в свои сети вкуснейшее лакомство, вот только мужчина прекрасно знает, что Симидзу — такая же плотоядная, как он. Харучиё устраивается меж стройных бёдер, и от вида того, как Амада шире их разводит, хочется упасть на колени и возносить девушке молитвы. Девушка подчистую сводит номер два Бонтен с ума.       — Ты моя, — рычит Санзу. Он нависает сверху, перекрывая широкими плечами обзор на спальню, чьи стены светлеют; становятся серыми в предрассветных лучах, но Симидзу видит перед собой лишь Харучиё: холодные голубые глаза горят ледяным пламенем, но вопреки всем законам физики — оно обжигает и плавит. — Только моя.       — Твоя, — шепчет Амада, а затем громко стонет и обвивает руки вокруг шеи Санзу, когда он одним сильным резким толчком оказывается внутри. Совпадение их тел невероятно! Как рождение нового мира, созданного лишь для них двоих. Харучиё замирает на несколько секунд, давая себе возможность насладиться тугой влажностью узостью женского тела.       Член плотно сдавливается со всех сторон шёлковым пленом, и Санзу ощущает мурашки, гуляющие по спине. Мужчина в полном экстазе от терпкого вкусного удовольствия, текущего вокруг них, как высокоградусный алкоголь. Напряжение и нетерпение нарастают подобно снежному кому, и Харучиё совершает первый толчок — выходя почти полностью и снова возвращаясь.       Ноги Амады оплетают его талию, притягивая ещё ближе, и Санзу наклоняется к ней, чтобы поймать пухлые губы в плен своего рта и безжалостно терзать. Он вбивается в податливое женское тело, слушает стоны и влажные шлепки, добавляющие остроты происходящему, и наслаждается их сексом, как изысканным блюдом, что доступно только номер два Бонтен.       Ответное движение женских бёдер заставляет застонать, а ещё Харучиё ощущает, как Симидзу трётся о него, и мужчина усмехается сквозь поцелуй. Он опирается на предплечье, чтобы коснуться шеи девушки, а свободной рукой накрыть округлое полушарие груди. Амада изгибается навстречу, подмахивает навстречу, сама насаживается на член мужчины, желая ещё больше и глубже.       — Жадная девочка, — мурлычет Санзу, он без ума от Симидзу. — Хочешь ещё глубже?       — Да! — выдыхает девушка, наслаждаясь тяжестью мужского тела. Ароматом Харучиё и тем, как он двигается в ней: властно, сильно и часто, заставляя тело наполнятся тягучим наслаждением. — Хочу тебя в себе!       Сознание раскалывается на мириады кусочков, и Санзу рычит, вновь припадая к губам Амады и яростно целуя. Он увеличивает частоту фрикций, закидывает руки девушки ей за голову и сжимает тонкие запястья ладонью, не позволяя шевелиться: ему нравится подчинять Симидзу, а ей — подчиняться.       Их союз — идеальный и преданный — невозможно понять кому-то извне, но оба плюют на чужое мнение. Их жаркая любовь, насквозь пропитанная темнотой и жадностью, слишком сладка. Санзу ухмыляется, глядя на то, как в уголках серебристых глаз скапливаются хрустальные слёзы — его девочке так хорошо, что она перестает контролировать себя. Мужчина опускает голову и кусает выступающую ключицу — ему хочется оставить еще один след на теле Амады. Внутренний собственник довольно воет и требует ещё!       — Безумно, мышка, — язык обводит шею, слизывая влагу и аромат Симидзу. А девушка в который раз сходит с ума от осознания, что принадлежит этому мужчине. Он — её. Дикий и нелюдимый, недоступный трофей, оставляющий после себя кладбище разбитых фантазий и мечт. Харучиё многогранен, как редкий драгоценный камень, и только одной Амаде он открывается полностью. Потому что любит.       Они двигаются навстречу друг другу, сливаются телами, и этот узел не разрубить ничем. Стоны, влажные шлепки и аромат секса разлиты в пространстве, как тягучий сироп: он обволакивает со всех сторон, и от него невозможно избавиться. Симидзу изгибается, мечтая коснуться руками широких плеч и мощной спины, но понимает — не в этот заход. Санзу жизненно необходимо снова прочувствовать, что девушка полностью в его власти.       С каждым новым толчком внизу живота натягивается струна, и когда она лопнет, весь мир на несколько секунд полностью исчезнет в золотистой завесе. Амада закусывает губу и закрывает глаза, сосредотачиваясь на этом, но Харучиё не позволяет.       — Смотри на меня, — его голос горячим жемчугом осыпается на влажную кожу, и Симидзу послушно распахивает веки, взмахивая длинными ресницами. Холодные голубые глаза кипят. На лице Санзу написана такая откровенная страсть, что Амаде хочется запечатлеть это выражение навсегда. Её дикий любимый зверь. — Мышка…       И этот контраст каждый раз заставляет сердце исступлённо биться в груди. В нежности Харучиё можно запросто утопиться, и Симидзу готова идти ко дну, зная — он последует за ней. Долгожданный оргазм ложится на их тела тяжелым покрывалом, и Амада стонет, а затем удовольствие накрывает её с головой, когда Санзу опускает голову и жарко целует девушку.       Он замирает, чувствуя, как Симидзу сжимается вокруг него: горячо, туго и мокро. Её наслаждение прокатывается по мужскому телу, как вуаль, и Харучиё глухо стонет, кончая вслед за Амадой. Мужчина продолжает целовать девушку, но уже медленнее. Первое марево желания спадает, и Санзу знает, что теперь сможет ласкать Симидзу долго и обстоятельно.       Никуда не спеша.       Они лежат в тишине, приходя в себя. Харучиё не хочется покидать тело Амады, но и заставлять её держать на себе тяжесть своего тела не может. Так что Санзу скатывается с Симидзу и притягивает к своей груди. Он тут же запускает пальцы в волосы Амады, наматывая шелковые локоны на фаланги.       — Спасибо за подарок, мышка, — тихо говорит мужчина, и Симидзу расплывается в счастливой улыбке. Она прижимается щекой к груди Харучиё и слушает стук его сердца. Самый прекрасный звук на свете.       У них всё хорошо.