Неприкасаемые

Дни тянулись, а недели сменяли друг друга. Спина заживала медленно, и это Тэхёна крайне раздражало. Он не привык быть слабым и уязвимым — это вызывало мерзкое чувство собственной ничтожности. Работы, как назло, становилось больше, поэтому пришлось вновь достать любимую маску и убеждать мир в том, что его все еще могут удержать. Тэхён прекрасно справлялся со своей ролью, хоть и в какой-то момент все начинало предательски валиться из рук. Он держал дистанцию. Хрупкое перемирие ее не сократило. Тэхён восстанавливал границы — немного холоднее, сдержаннее в прикосновениях и словах, и наблюдал. Вел себя непринужденно, будто ничего не случилось, но диалоги стали более отрывистыми и деловыми. Они больше не касались личных тем. Чонгук не настаивал. Он тоже наблюдал. Возможно, более тщательно, чем требовалось, но это была его форма заботы. Говорил он еще меньше. Отныне он — постоянный спутник Тэхёна, его молчаливая тень и ненавязчивая забота: в стакане воды и обезболивающем на столе, стоит Тэхёну непроизвольно поморщиться от боли в спине, в досье на партнера, о встрече с которым Тэхён мимоходом упоминал накануне вечером, и придвинутой кружке кофе, за которой тот безуспешно тянулся, не отрываясь от документов. Чонгук улавливал малейшее желание и тут же выполнял его, выдерживая выразительный взгляд Кима. Тот замечал все эти маленькие жесты и молчал. Семья начала активно скупать участки в перспективном районе, запланированном под реновацию, чтобы после перепродать за большие деньги государству или крупному застройщику. Манипуляциями и подкупами клан вынудил мелких собственников продать землю по заниженной цене. Проблема уперлась в ключевой участок: очень бойкая и упрямая старушка наотрез отказалась продавать дом. Как всегда бывает у пожилых людей — старый дом для них память, наследие и просто вопрос принципа. Угрозы ничего не дадут — лишняя шумиха вокруг этого района клану не нужна. А Тэхёну нужно быстрее и без лишнего шума закрыть сделку. Он пошел на уступку: предложил цену выше рыночной. Двадцать процентов — плата за скорость и тишину, и вся многомиллиардная сделка по району идет без задержек. Старушку цена устроила, и та с победным видом согласилась. На следующий день Пак Сонун, посредник и юрист, специализирующийся на сделках клана, уже привез готовый договор. — Господин Ким, вы, как всегда, блестяще провели переговоры! Старуха и рада будет таким деньгам. Я, как и договаривались, оформил все по нашей… стандартной схеме. — Он лукаво улыбается. Тэхён, откинувшись в кресле, просматривает протянутые документы и замирает, увидев строку с суммой. Пак либо неверно его понял, либо, что более вероятно, намеренно саботирует сделку. — Господин Пак… — Тэхён поднимает взгляд на юриста и растягивает губы в опасной полуулыбке. — Мы обсуждали другую цифру. Вы хотите сорвать сделку на самом финише? Мужчина лишь разводит руками, продолжая улыбаться. — Простите, я, наверное, не так вас понял. Вы же не всерьез предлагали платить ей такую сумму? Ваш отец может быть очень щепетилен в вопросах расходов. Особенно если увидит, что его сын слишком… мягкотел в переговорах. Тэхён опасно щурится. Вот гаденыш. Если уступить Паку — сделка сорвется, и он потеряет лицо. Если он будет настаивать на своей цене, Пак донесет отцу, что Тэхён —тряпка, которая не в состоянии вести семейный бизнес. Возможно, он действительно оступился. Слишком устал, но позволить себе передохнуть не может. Отец нарочно дал ему поручение с этим чертовым районом, который нужно оформить в кратчайшие сроки. Он внимательно следит за тем, как сын справляется, и тот уже видит эту холодную усмешку на его фиаско. Чего он добивается? Что ему нужно? Этот вопрос почти срывается на выдохе, когда Чонгук внезапно выходит из-за спины Тэхёна и останавливается напротив юриста, вынуждая перевести на себя взгляд. — Господин Пак, ваша дочь, кажется, успешно поступила в университет в Канаде. Наверное, дорогое удовольствие. — он делает паузу, наблюдая, как стремительно бледнеет мужчина. — Господин Ким предложил справедливую цену, чтобы сделка прошла быстро и тихо… Вы же не хотите, чтобы из-за всей этой возни у вашей дочери внезапно возникли… проблемы с учебой? Например, руководство университета может получить анонимное письмо с подробностями о том, как она на самом деле сдавала вступительные экзамены. Или о происхождении денег на ее обучение. Такие скандалы в престижных вузах не забываются. Даже после отчисления. Думаете, она это переживет? Кажется, на голове Пака только что прибавилось новых седин. Он сжимает губы и склоняется бесконечно уважительно и глубоко перед Тэхёном. — Господин Ким, я все исправлю сегодня же. Тэхён растягивает губы в холодной улыбке. — Я жду договор с той цифрой, которую назвал. И, господин Пак… в следующий раз слушайте внимательнее. Моя «мягкотелость» заканчивается там, где начинается неуважение. Он провожает поспешно ретировавшегося юриста довольным взглядом и переключается на Чонгука. — Откуда ты знаешь про его дочь? Чонгук стоит спокойно, легко выдерживает взгляд и впервые сам смотрит открыто и пристально, проникая чуть глубже привычной дистанции. Тэхён медленно выпрямляется в кресле, меняя позу. Он знал о дочке Пака, но не придавал этому значения — мало ли богатеньких детей, купивших поступление. — Скользкий тип. Я решил собрать информацию о нем на всякий случай. Тэхён изучает его лицо, переваривая сказанное, и медленно уточняет: — И давно ты… собираешь досье на моих партнеров? — Только на тех, кто ненадежен. Чонгук лукавит. В глазах Тэхёна появляется неприкрытый интерес. — Это ведь не открытая информация. Чонгук подходит ближе и облокачивается на край стола рядом с креслом. — Я сказал Хосоку, что этот Пак мне не нравится и его надо проверить. Он за пару часов через Джина нашел информацию. Огромные суммы, уходившие на «благотворительные взносы» в тот канадский университет как раз перед поступлением дочери. После я поспрашивал у Чимина, не слышал ли он что-то в своих кругах. Оказалось, дочь Пака хвасталась в социальных сетях своим поступлением, а в комментариях пару раз проскальзывали ехидные намеки от бывших одноклассников. Вся школа знала, что она не сдавала экзамены сама. Тэхён откидывается на спинку кресла и выдыхает. Он искренне впечатлен. — То есть ты скоординировал целую разведывательную операцию. Без моего ведома. Сокджин, Чимин, Хосок… Они тебя слушались? Если змеиный взгляд Чимина и молчаливое пожелание мучительно сдохнуть в самом начале их разговора можно так назвать. Он, конечно, позже смягчился, узнав, что Чонгук просто хочет обезопасить Тэхёна, и смотрел уже с меньшим количеством заготовленных проклятий, но Чонгук все равно скрестил пальцы в кармане — на всякий случай. По сравнению с Чимином, Хосок и Джин были просто душками. Чонгук пожимает плечами: — Ты хотел, чтобы я был на твоей стороне — я на твоей стороне. Тэхён не мигая смотрит в ответ. Безупречная маска дает трещину, обнажая нечто новое, оголенно-искреннее. Взгляд дрогнул. Тэхён впервые за долгое время не чувствует себя таким чертовски одиноким. — Хорошо, — наконец произносит он.

* * *

Сделка проходит гладко. Отец сдержанно хвалит Тэхёна, но он не позволяет себе расслабляться. Выдыхает уже вечером в душе, подставляя спину под горячие струи воды. Ванная заполняется паром, становится жарко и душно, но Тэхён долго смывает накопившееся, обжигая кожу. Долго разглядывает свое отражение в запотевшем зеркале: уставший измученный взгляд, западающие щеки — он забывает есть в последнее время, аппетита совсем нет. Несмотря на всю усталость, Тэхён искренне удивляется, столкнувшись в дверях ванной с Чонгуком. Тот выглядит не менее удивленным, разглядывая голого по пояс мужчину, все еще влажного после душа, с мокрыми беспорядочно растрепанными волосами. Парень окидывает выразительным взглядом ванную комнату. — «Ад — мой второй дом», да? Иначе он не может объяснить то, в какой температуре любит вариться Тэхён. Тот смотрит в ответ с томным раздражением. — Ты что здесь забыл? — Выполняю свою работу. — Мыть меня в твои обязанности не входит. Или ты меня от душевой кабинки спасать собрался? Он обходит Чонгука и тянется к заживляющей мази на прикроватной тумбе. Парень оборачивается следом. — Ты злишься на меня? — Нет. Чонгук упрямо подходит почти вплотную и мягко, но настойчиво вытягивает тюбик с мазью из его рук. — Не надо, — резко бросает Тэхён. — Я сам. Чонгук его слова игнорирует и требовательно смотрит в глаза. Тэхён сверлит его раздраженным взглядом, а после отмахивается. — Черт с тобой. Делай, что хочешь. Чонгук обходит его со спины, разглядывает затянувшиеся рубцы. Они хорошо зажили. Возможно, следов и правда не останется. — Болит? Он осторожно касается воспаленной кожи, чувствует, как мгновенно напряглись лопатки. У Тэхёна от его прикосновений мурашки. — Щекотно. Чонгук слабо улыбается. Он старается не давить, аккуратно растирая мазь. Пальцы исследуют спину, касаются в таком уязвимом положении мягко, интимно, вытягивают наружу все, что так тщательно пряталось. Дыхание Тэхёна сбивается. — Хватит. — Его голос звучит хрипло и тихо. Чонгук не останавливается. Его пальцы продолжают медленные, уверенные круги. — Еще немного. Его дыхание касается затылка Тэхёна, и тот невольно вздрагивает. Он закрывает глаза, сдаваясь под натиском этой невыносимой заботы и теплых пальцев. Плечи бессильно опускаются. Чонгук разворачивает его к себе лицом и заставляет смотреть, поглаживая щеку ладонью. В нос ударяет резкий запах мази, но Тэхён замирает, позволяя делать это с собой, и просто смотрит в ответ. Глаза в глаза, открыто, прямо, уязвимо. Запах лекарства, болезненный и чужой, вдруг стал частью этого интимного жеста. Чонгук медленно поглаживает пальцем линию скулы, читает исповедь в этом уставшем лице. Воздух становится густым и тягучим. — Не смотри так, — просит шепотом Тэхён. Чонгук склоняет голову, заглядывает глубоко в глаза — так, как это делает Тэхён. Его голос тихий, непривычно нежный. — Прекрати от меня бегать. Тэхён чувствует себя таким дураком, поменявшись вдруг ролями. Он ведь не этого хотел. Ему просто нужно было время… — Я не бегаю, — усмехается. — Ты закрываешься от меня, избегаешь оставаться со мной наедине. По-твоему, я дурак и не замечаю? Губы невольно растягиваются в улыбке. Тэхён разглядывает его лицо с прищуром. — Зачем ты пришел? — Проверить твою спину. — Проверил? Чонгук недовольно сжимает челюсть и склоняет голову. — Прогоняешь? — Да. — Я не уйду. — Ослушаешься приказа? — Да. — Ты обещал меня слушаться. — Я говорил, что буду на твоей стороне, а не слепо выполнять твои приказы. Особенно если они граничат с глупостью. — О, то есть ты считаешь меня дураком? — Не перекручивай. Я такого не говорил. Тэхён недовольно щурится, в итоге не найдя, что сказать. Чонгук внимательно рассматривает его лицо, и наконец притягивает за затылок к себе. Дает уткнуться в плечо, укрывает руками, создает тот безопасный кокон, в котором Тэхён наконец может выдохнуть. Чонгук провел достаточно времени рядом, чтобы понять эту маску, рассмотреть каждую трещину на ней, но так и не смог разглядеть лицо под ней. Под ней раненый человек, которому претит находиться здесь и проживать такую жизнь? Или искренний мальчишка, которого ломает собственный отец под свои желания? Или ему на самом деле все это нравится? Может, он — продукт криминального мира и наслаждается этой темной жизнью: веселится, манипулируя целым миром? Что, если он на самом деле зло в чистом виде, а Чонгук им очаровался и старается оправдать? Думал, у дьявола есть рога, но ошибся: у дьявола уложены волосы, и он одет с иголочки. Притягательный, очаровательный — застает врасплох. И у него такой магнетический взгляд, что не успеешь моргнуть… — Иногда я тебя ненавижу, — сокрушенно выдыхает Тэхён. Чонгук прикрывает глаза и шепчет: — Знаю. Я тоже. Они стоят так какое-то время, пока Тэхён наконец не отстраняется, упрямо выпутываясь из объятий. — Я хочу спать. И тебе следует отдохнуть тоже. Гонит, не позволяет спать с собой. Они и не спали вместе с тех пор, как Чонгук вернулся с задания. Он не возражает, медленно отходит. Окидывает взглядом мужчину с головы до ног, делает пометку в голове, что его питание нужно проконтролировать. — Спокойной ночи. Чонгук отступает, дает Тэхёну дистанцию и контроль, в которых он так нуждается. — Тебе еще снятся кошмары? — запоздало окликает он телохранителя. — Они всегда снятся. — Чонгук коротко улыбается ему, прежде чем выйти из спальни. Он забирается в ледяной душ, чтобы охладить голову и привести мысли в порядок. Но мозг предательски прокручивает пережитое заезженной пластинкой. Снова и снова перед глазами — лицо Тэхёна, его руки, сжимающие мазь, раздраженный взгляд. Длинные изящные пальцы, вены на тыльной стороне ладони, тянущиеся по кистям вверх. Его теплое дыхание, молчаливое согласие на объятия — ему так это нужно, хоть он и не может признаться. Чонгук держит его в своих руках. Изолирует. Защищает. В этот момент он одержим не только манящим образом, силой, свободой, но и слабостью Тэхёна. Тот, кого все считают неприкасаемым, сейчас — просто измученный человек, нуждающийся в передышке. Он уязвим — показывает это с напускной небрежностью и доверяет только Чонгуку. Тот, кто держит на крючке весь город, сейчас обмяк в его руках. У него даже нет сил притвориться, что он не устал. Он такой только перед Чонгуком. «Он такой же, как я», — вдруг осознает Чонгук с болезненной ясностью. Тэхён боится доверять. Боится быть слабым. Как и Чонгук, он ищет спасение в хаосе. Они оба — дикие животные. Чонгук чувствует поднимающийся жар. Вода льется на вздыбленные лопатки, пока он, опустив голову, лихорадочно прокручивает в голове неожиданную истину. Они одинаковые. Чонгук опирается ладонями о кафель. Холод не помогает. Он чувствует себя загнанным в ловушку из собственного желания. Ему нужно, чтобы Тэхён его поглотил. Стер границы. Ему нужен Тэхён. Он хочет подчиниться. Это желание родилось из боли — и стало единственным способом снова почувствовать контроль. Чонгук закрывает глаза и сокрушенно вжимается лбом в холодную плитку. Он ясно видит перед собой Тэхёна: с его опасной улыбкой и пронзительным взглядом, который обещает блаженство в их общей тьме. Тот, кто может по-настоящему заставить склониться. Чонгук его не ненавидел с самого начала. Он просто боялся. Как загнанный зверь, который не понимает, что от него хотят, кроме его боли и смерти. Тэхён имеет над ним слишком большую власть. Его лихорадит.

* * *

Чонгук ставит возле документов тарелку с яичницей и беконом — что-то простое и сытное, на чем можно продержаться еще полдня, если Тэхён опять забудет поесть. Тот отрывает взгляд от документов, удивленно разглядывает тарелку. — Это что? — Угадай. Тэхён едва хмурится на неожиданную колкость и изучает содержимое. Видно, заинтересовался — отложил договор, который он должен подписать сегодня. — Я не голоден. — Кофе на пустой желудок в твоем возрасте приводит к гастриту, — парирует Чонгук, скрещивая руки на груди и облокачиваясь на стол. Тэхён хмыкает, щурясь в ответ. — Ну спасибо. — Ешь давай. — Я правда не хочу. Чонгук делает шаг вперед и опирается руками на стол, нависая над креслом. — Считаю до трех и заталкиваю вилку тебе в рот. Тэхён замирает. По его лицу пробегает тень удивления, а затем — медленная, почти невидимая улыбка. Он проигрывает эту игру, и ему это неожиданно нравится. — Твои волосы… — вдруг говорит он, меняя тему. Его взгляд скользит по выбившимся из высокого пучка прядям. — Не стригись. Чонгук коротко улыбается и закусывает щеку изнутри. Он давно понял, что Тэхёну нравятся его волосы — тот постоянно тянется к ним рукой. А Чонгуку нравится, как Тэхён с ним играет — щекотно тянет, небрежно массирует, отключая его напрочь. — Как раз с утра думал пойти. — Не смей! — В голосе вдруг слышится плохо скрытая паника. Чонгук ловит его: — Поешь — не буду стричься. — Чертов манипулятор. Парень ловит недовольный прищур и едва сдерживает смех: — И это я слышу от тебя. Тэхён не отвечает привычными остротами — позволяет себе эту маленькую капитуляцию. Ему на самом деле нравится, когда Чонгук проявляет настойчивость. — Давай завтракать вместе, — вдруг предлагает. — Сидеть одному скучно. — Если ты думаешь, что я буду приносить тебе завтрак в постель, то нет. — Чонгук садится напротив, и его губы растягиваются в улыбке. — Я выволоку тебя в восемь утра на кухню. — Да ты просто изверг, — сокрушенно выдыхает Тэхён и драматично потирает веки. Чонгук старается не смеяться. Тэхён в расслабленной обстановке очень забавный — на него сложно злиться долго, даже со всеми его капризами и раздражающей навязчивостью. Позже они выезжают в отель, где у Тэхёна запланировано две встречи. Он все-таки поел — с демонстративной неторопливостью и лукавым прищуром разглядывая Чонгука. Тот лишь стискивал челюсть, жалея, что нельзя отвесить надоедливому боссу подзатыльник. Кортеж встречает целая делегация, будто к ним прибыл по меньшей мере президент. — Сегодня встреча с партнерами из Японии, — тихо говорит Тэхён, глядя в окно на почтительно склонившийся персонал. — Будут давить по цене. Отец ждет результата. Он ни к кому не обращается, говорит скорее в пространство, озвучивая мысли вслух. Это ново. Раньше он держал все в себе. — Ты справлялся и с более жесткими переговорами, — так же тихо отвечает Чонгук. Тэхён поворачивает голову и встречается с ним взглядом. Острое напряжение в его глазах сменяется теплом. Чонгук больше ничего не говорит. Выходит из машины первым, обходит ее и открывает дверь. Тэхён мгновенно преображается. Для мира он снова господин Ким — наследник влиятельной семьи. Но когда они подходят к лифту, его пальцы на долю секунды касаются тыльной стороны ладони Чонгука. Легко, почти невесомо. Так быстро, что можно принять за случайность. И когда двери лифта закрываются, отражая в полированной стали их фигуры — между ними уже нет той холодной дистанции. Есть лишь заряженное тишиной пространство. Японцы прибудут через два часа, а до этого Тэхёну нужно встретиться с давним партнером отца из Китая — обсудить продажу акций портовой компании. Переговоры с синдикатом «Байлун» должны пройти в приватном зале на последнем этаже. Когда Тэхён и Чонгук входят в зал, их встречает не ожидаемая брутальная свита, а одна-единственная женщина. Она сидит у панорамного окна, и утреннее солнце играет в ее каштановых волосах, уложенных в элегантную прическу. Ее платье цвета бургунди, строгого кроя, — подчеркивает изящные плечи и тонкую талию. Когда она поднимает глаза, Тэхён на секунду замирает. Она поразительно красива. В ее чертах читается утонченная сила и уверенность, не требующая демонстрации. Ан Хеджин, единственная дочь и неофициальная правая рука главы «Байлуна». — Господин Ким, — ее голос низкий и полный обаяния. Она протягивает руку. — Моего отца внезапно вызвали в Пекин. Он передает вам свои глубочайшие извинения и надеется, что я смогу достойно представить наши интересы. — Ничего страшного. — Тэхён касается ее пальцев с привычной светской учтивостью, но его взгляд на долю секунды становится острее. Он понимает игру: прислали дочь — проверить его, показать пренебрежение или сыграть на мужском тщеславии. — Рад знакомству лично. Разговор сразу перетекает в деловое русло. Хеджин оказывается блестящим переговорщиком: острая, подготовленная, с железной логикой. Но через двадцать минут, когда обсуждение цен заходит в тупик, она вдруг меняет тактику. — Вы знаете, — она отпивает вина, глядя на Тэхёна через край бокала. — Я слышала, что вы не только блестящий стратег и один из самых завидных холостяков Сеула, но и человек с безупречным вкусом. И сейчас, глядя на вас, я понимаю, что слухи не врут. Ее взгляд скользит по его фигуре с откровенной оценкой. Тэхён улыбается, ничуть не смущаясь. — Лесть — опасное оружие, госпожа Ан. Часто дает осечку. — О, я уверена в своей меткости. — Она мягко смеется, но ее глаза, острые и анализирующие, изучают его реакцию. И, не найдя ожидаемого отклика, ее взгляд медленно, почти небрежно, переходит на Чонгука, неподвижно стоящего по правую руку. — А ваш… помощник. — Она делает маленькую паузу, вкладывая в слово легкий, двусмысленный подтекст. — Выглядит так, будто может разобрать и собрать человека быстрее, чем я успею закончить это предложение. Впечатляюще. В Китае мы ценим такую… сдержанную силу. Чонгук не шевелится. Его лицо остается каменной маской, но Тэхён чувствует, как меняется воздух вокруг его фигуры. И в этот момент в груди что-то неприятно сжимается. Холодный, ядовитый укол, когда восхищенный взгляд женщины скользит по предплечьям Чонгука, задерживаясь на рельефе мышц, проступающем сквозь ткань рубашки. Он невольно сжимает подлокотник кресла. Хеджин, видя, что оба мужчины остаются холодны к ее словам, с легкой усмешкой возвращается к делу. Сделка, в конце концов, заключается. Хеджин идет на уступку в цене, но выторговывает лучшие условия по срокам. Они встают, чтобы обменяться формальными рукопожатиями. — Был рад иметь дело с таким достойным партнером, — говорит Тэхён с привычной обольстительной улыбкой. — Взаимно, господин Ким. — Ее пальцы ненадолго задерживаются в его руке. — Надеюсь, в следующий раз мы увидимся в менее формальной обстановке. Тэхён задерживает ее руку в своей на секунду дольше необходимого, чисто автоматически включая рабочее обольщение. Это просто привычный жест и ничего более, но он тут же ловит на себе взгляд Чонгука. Всего лишь короткий, скользящий взгляд, но в нем — мутная вспышка чего-то темного. Тэхён мгновенно отпускает руку женщины. Ее взгляд на прощание снова скользит мимо него к Чонгуку, и в нем читается неподдельное любопытство. Она уходит изящно, оставляя за собой тяжелый шлейф дорогих духов. В зале воцаряется гнетущая тишина. Тэхён встречается с Чонгуком глазами, окидывает его с головы до ног тяжелым взглядом. — Хосок, — зовет негромко, но в тишине его голос рокотом прокатывается по стенам. Дверь приоткрывается и в проеме показывается лицо главы охраны. — Закончили? — Он быстро считывает атмосферу и выгибает бровь. — А что такие лица кислые? Вас нагнула женщина? — Еще слово — и нагнут тебя, — раздраженно бросает Тэхён, поднимаясь из кресла. — Боюсь-боюсь, — со смешком парирует Хосок и отодвигается в сторону, давая пройти. — Перекур? — Проверь, чтобы переговорная была готова к приезду японцев. И усиль охрану. — Окей, босс. А ты куда? — В уборную. — Плакать? — И биться о стену, — мрачно поддакивает Тэхён и распахивает пиджак, пытаясь вдохнуть глубже. Хосок издает смешок и утешающе кладет руку ему на плечо. — Не парься так из-за японцев. Думай о том, как мощно расслабишься после. О, Тэхён определенно знает пару хороших способов расслабиться. Их даже можно приятно совместить. — Иди уже. Он переводит взгляд на Чонгука и, не дожидаясь, разворачивается и уходит вглубь коридора. Чонгук молча идет следом. Когда дверь в уборную за ними закрывается, Тэхён наконец поворачивается к нему лицом. Они с минуту молча сверлят друг друга яростными взглядами. Напряжение становится густым, осязаемым. Все будто откатывается назад и отбрасывает их к самому началу — злости, раздражению и напряжению. Будто оно вообще когда-то проходило. Чонгук вдруг растягивает губы. — Неужели ревнуешь? Тэхён на это опасно щурится, сбитый с толку его поведением. — Да, ревную, — он медленно подходит ближе, испытующе заглядывая в глаза. — У меня хотя бы хватает смелости в этом признаться. Чонгук чувствует его дыхание, улавливает каждое движение — как мужчина перемещается немного вбок, облокачиваясь рукой на каменную раковину. В его глазах снова появляется этот опасный блеск — игра, провокация, чтобы вывести из себя самым подлым способом. — А вот ты безумно ревнуешь и продолжаешь изображать истукана. Я же тебе нравлюсь, Чонгук? — Голос Тэхёна понижается, становится вкрадчивым, обжигающе интимным. — Тогда почему ты ведешь себя так холодно и даже не касаешься меня? Он проводит пальцами по скуле, вызывая мурашки. — Или мне нужно каждый раз отдавать тебе приказ, солдатик? Этот вопрос, произнесенный с бархатной насмешкой, становится катализатором, о котором Чонгук до этого момента даже не подозревал. Он хватает Тэхёна за плечи и с силой вжимает спиной в холодную стену. Прежде, чем тот успевает что-то сказать, ладонью сжимает его горло — обездвиживая жестко, почти болезненно. — Хватит меня провоцировать, — рычит в лицо, и ярость в его голосе становится острее от того, что Чонгук видит в глазах напротив — не страх, а неподдельное, торжествующее удовольствие. Тэхён не сопротивляется. На лице расцветает голодная, ликующая улыбка. Он прожигает Чонгука взглядом. — Ты хочешь этого так же сильно. Ты пожираешь меня глазами, но зачем-то сдерживаешь себя, будто одержимый святоша. Ты можешь касаться меня, — он гипнотизирует, тянет его руку к себе. — Так бери. Я устал быть единственным, кто этого хочет. Комната перед глазами искажается, плывет, и единственное, за что Чонгук цепляется — горящий взгляд напротив, чувственные губы и тепло чужого тела под рукой. Он сжимает ладонью талию, сминая безупречно выглаженную рубашку, и целует. Впивается в губы яростно, как одержимый, грубо заглушая все насмешки. Это ощущается, как захват, акт агрессии, и Тэхён ему отвечает с тем же голодом, притягивая за шею ближе, ребра к ребрам. Воздух вокруг плавится, испариной ложится на холодную плитку за спиной, пока они с шумом мешают дыхание и кусают губы. Тэхён ловит язык Чонгука, посасывает губами, чувствуя под ладонью мурашки на его затылке, и в следующее мгновение глухо стонет от того, как парень толкает колено между его бедер. Чонгук его удерживает, с трудом отрывается от губ, чтобы перевести дыхание. Грудь тяжело вздымается, взгляд падает на большое зеркало над раковиной. В отражении он видит их обоих: Тэхёна, прижатого к стене, чувственного, разгоряченного, с зацелованными губами и поплывшим взглядом. И себя — с дикими, полными черного огня глазами. Он не узнает себя. «Хотел видеть, что у меня внутри? Смотри.» Он позволяет Тэхёну наблюдать. Позволяет ему видеть, как рушится его контроль. Не отрывая взгляда от зеркала, Чонгук снова наклоняется. Но теперь его губы обжигают шею. Он прикусывает кожу у самого основания, у ключицы, заставляя Тэхёна резко выгнуться и издать сдавленный стон. А затем покрывает это место горячими, влажными поцелуями, оставляя на коже след. Тэхён поворачивает голову, открывая ему шею, подставляется уязвимо. Снова. Теперь уже без страха, что зверь укусит. Он и кусает, но следом зализывает укусы, принося сладкую боль в этом контроле. Отражение Тэхёна гипнотизирует. Видеть то, что с ним делает Чонгук — возбуждает что-то животное глубоко внутри. — Больше не называй меня так, — рычит ему в ухо Чонгук. Его голос низкий и злой. — Как скажешь. — Тэхён задыхается, его губы растягиваются в улыбке. — Капитан. Чонгук с рыком вдавливает его в стену сильнее, вырывая болезненный стон. Тэхён на мгновение жмурится, цепляясь за его руки. — Доиграешься. — Голос Чонгука грубый и хриплый, его губы в сантиметре от губ Тэхёна. Рука скользит вниз, пальцы впиваются в бедро, заставляя непроизвольно выгнуться. Тэхён чувствует, как по телу разливается сладкая, тяжелая волна, от которой темнеет в глазах. Он хочет больше. Больше этой грубой нежности, больше этой ярости, превращенной в одержимость. — И что ты сделаешь? — Тэхён выдыхает с хриплым смешком. Темный взгляд впивается в него, пытаясь добраться глубже, до самой сути. А потом Чонгук снова целует, но на этот раз по-другому — не с яростью, а с какой-то отчаянной, почти болезненной нежностью, смешанной с гневом. Он кусается, борется с самим собой, но пьет его, еще и еще. Но этого все еще недостаточно — ему нужно больше. Тэхён начинает задыхаться, и Чонгук наконец отстраняется. Дыхание прерывистое и тяжелое, взгляд загипнотизирован опухшими от поцелуев губами и чертовски красивым зардевшимся лицом. — Ты сводишь меня с ума. — Чонгук произносит это тихо. — Я не могу… думать ни о чем, кроме тебя. Я ненавижу это. Тэхён видит настоящую, неприкрытую борьбу в его глазах. Это зрелище сейчас самое пьянящее. — Тогда перестань бороться, — шепчет он. Чонгук застывает, немигающим взглядом впиваясь в его глаза. Тэхён почти не дышит, вжимаясь в ледяную стену. Еще секунда, и они пройдут точку невозврата, а все, что произойдет дальше — будет сущим безумием. Но их грубо прерывает стук в дверь, заставляя от неожиданности выпрямиться. Хосок заглядывает в уборную и окидывает их хитрым взглядом. — Босс, японцы уже на месте. — Без какого-либо смущения докладывает и усмехается, не торопясь уходить. Чужое вторжение срезает накаленную атмосферу так резко, что у Чонгука на мгновение темнеет в глазах. Его хватка становится болезненной, будто все его тело бунтует против необходимости останавливаться. А потом — щелчок. Словно внутри него переключили тумблер. Дыхание выравнивается, взгляд пустеет. Чонгук разжимает пальцы, и его лицо за секунду превращается в привычную каменную маску. Тэхён награждает главу охраны тяжелым взглядом. — Подождут еще пять минут. — И что мне им сказать? — Что у меня прихватило спину, — Тэхён даже почти не шутит. Хосок ехидно ухмыляется. — Пять минут? Слишком оптимистично для твоей «травмы», босс. Тэхён недовольно отмахивается и поправляет расстегнутую на шее рубашку. — Уйди. Не ты, — он притягивает отстранившегося Чонгука обратно. — Но нам нужно идти к японцам, — парень выгибает бровь. — Подождут. Чонгук коротко улыбается и зеркалит привычный прищур Тэхёна. — Господин Ким, это несерьёзно. Вы же бизнесмен — нельзя заставлять ждать важных партнеров. Тэхён определенно не любит, когда против него используют его же приемы. Чертова сдержанность Чона позволяет ему так просто переключаться между эмоциями, будто он правда машина, а не живой человек. Он неохотно отпускает парня и прожигает его недовольным взглядом. — Приведу себя в порядок и идем. Чонгук, облокотившись плечом на стену, оставшуюся минуту наблюдает, как Тэхён с присущим ему изяществом поправляет волосы и скрывает следы под рубашкой. Чонгук разглядывает его задумчиво — все еще не понимает, как настолько красивый человек может быть настоящим. — Что? — Тэхён ловит его взгляд через зеркало. Чонгук окидывает его оценивающим взглядом. — По-моему, по твоему лицу видно, чем ты занимался. — Иди ты, — отмахивается Тэхён и идет к двери, попутно толкнув плечом посмеивающегося парня. Но на пороге оборачивается, чтобы коротко бросить: — Я тебе это припомню. Переговорная комната обставлена с бездушной роскошью. За длинным полированным столом уже сидят трое японских гостей. Их глава, седоволосый мужчина с водянистыми глазами — господин Танака, представляет свою делегацию. Чонгук занимает свое место у стены, в нескольких шагах от Тэхёна. Он снова его тень — невидимая, но ощутимая сила. Тэхён ведет переговоры виртуозно, ровным голосом и дежурной улыбкой, но Чонгук, научившийся читать малейшие нюансы его поведения, видит больше. Легкое постукивание пальцем по ручке кресла, когда Танака мягко, но настойчиво пытается давить на условия покупки. Видит, как мышцы его спины под пиджаком напрягаются в ответ на особенно дерзкое замечание о «снижении рисков». Именно в этот момент Тэхён, не прерывая своей плавной речи, слегка поворачивает голову. Его взгляд скользит мимо Чана, стоящего по другую руку, и на долю секунды встречается с взглядом Чонгука. В этом взгляде — тихий, почти интимный вопрос: «Ты видишь это?» Чонгук чуть глубже вдыхает. Он видит. И Тэхён это чувствует. Уголки его губ дрогнули в едва уловимом подобии улыбки, прежде чем он снова обращается к Танаке, парируя его аргумент с убийственной вежливостью. Диалог заходит в тупик. Цена, которую предлагают японцы, неприемлема. Танака, сохраняя ледяное спокойствие, кладет руки на стол. — Господин Ким, я ценю наше партнерство и вашу прямоту, но вы должны понимать, что мои партнеры с материка предлагают куда более… гибкие условия. Тэхён не моргает, но Чонгук видит, как его пальцы сжимаются на подлокотнике. Чонгук негромко кашляет. Когда Тэхён слегка наклоняет голову, Чонгук медленно, почти незаметно, проводит указательным пальцем по своей брови. Их маленький знак. Тэхён замирает на секунду. Прокручивает в голове информацию, которую накануне скинул Сокджин. Ничего сверхсекретного, но любопытное было — швейцарские счета и офшор в Осаке. — Господин Танака, — Тэхён плавно поднимается. — Прежде чем мы продолжим этот увлекательный разговор о материковых партнерах, я, пожалуй, позвоню своему другу в токийское отделение финансового надзора. У него как раз возникли вопросы к счетам в швейцарском банке, которые почему-то проходят через вашу дочернюю компанию в Осаке. Уверен, ему будет интересно узнать о ваших… гибких условиях. Лицо Танаки превращается в застывшую маску. В комнате на долгие секунды виснет гробовая тишина. Старик что-то коротко бросает своим помощникам по-японски, но те лишь беспомощно опускают глаза. Через пятнадцать минут соглашение подписано на условиях Тэхёна. Когда японская делегация покидает комнату, Тэхён остается сидеть за столом. Он выглядит не победителем, а смертельно уставшим человеком, только что вышедшим из боя. Чонгук молча ставит на стол стакан холодной воды. Тэхён вздрагивает от звука, смотрит на стакан, затем поднимает взгляд. Не говорит «спасибо», но в его глазах та неприкрытая уязвимость, которую он с недавних пор позволяет видеть только Чонгуку. — Отлично сыграно. — Чонгук смягчается и легко улыбается. Блеф Тэхёна сработал. Тэхён улыбается в ответ и делает глоток. В горле адски пересохло. Он сидит какое-то время в тишине, и наконец роняет тихое: — Спасибо. Это «спасибо» виснет в воздухе неловко, будто признание в чем-то уязвимом. Тэхён поворачивается, и его лицо опять превращается в маску. — Чонгук, поедешь в первой машине. Парень на секунду замирает, изучая его лицо. Это бессмысленный приказ: им разделяться ни к чему, не говоря уже о том, что ему спокойнее, когда Тэхён перед его глазами и его проще защитить. Но Чонгук понимает, что это та самая стена, которую Тэхён так яростно возводит, когда подбираются слишком близко к его настоящему «я». Он коротко кивает, и его лицо ничего не выражает.

* * *

Кортеж плавно выезжает из парковки отеля. Массивный рендж ровер едет впереди. На подъезде к шумному перекрестку, где их колонне нужно влиться в общий поток, внедорожник внезапно срывается с места. Он резко выруливает и тормозит, встав поперек полосы, по которой уже несется серебристый седан. Расчет точный, даже пугающий. Водитель седана бьет по тормозам, раздается визг шин, а после воцаряется напряженная тишина, нарушаемая глухим, почти беспомощным гудком. — Что он делает? — бросает Хосок, с недоумением глядя, как рендж перекрыл собой дорогу. Чан сжимает пальцами руль и молча сверлит внедорожник взглядом. Тэхён оценивающе разглядывает тонированное стекло — уверен, что за ним сейчас так же пристально наблюдают. — Флиртует, — отвечает он и достает телефон. Хосок насмешливо фыркает: — Снимите уже себе номер! Тэхён невозмутимо улыбается и набирает сообщение. Чонгук даже не смотрит на ошарашенного водителя. Его взгляд прикован к зеркалу заднего вида на тонированный изящный генезис, который с чарующей грацией проезжает мимо, точно по красной дорожке, и занимает расчищенную дорогу. Только тогда Чонгук трогается с места, встраиваясь за ним и закрывая от других автомобилей. Телефон, закрепленный на панели, светится входящим сообщением: «Какая наглость.» Чонгук довольно щурится и смотрит на тонированное стекло генезиса. Он знает, что Тэхён улыбается.

***

Переговоры вытянули из Тэхёна все силы, хотя он и победил. Как всегда — виртуозно, холодно, с блеском. Но сегодня эта победа стоила ему вдвое больше сил. В тишине спальни он стоит у панорамного окна, бездумно наблюдая за огнями Сеула. Мысли, как заноза под кожей — назойливо напоминают о себе, пульсируют, зудят. Ревность — острая, впившаяся в горло. Собственное признание, вырвавшееся наружу с пугающей легкостью. А в ответ — ярость. Удушающая хватка, обжигающие губы и дикий взгляд, в котором не осталось ничего, кроме голого, неконтролируемого желания. Тэхён глубоко вдыхает и проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть призрак тех прикосновений. Не выходит. Они въелись глубже, чем хотелось бы. Дверь в спальню тихо открывается. Тэхён видит в отражении окна знакомый силуэт и медленно оборачивается. Чонгук единственный, кому позволено входить сюда без стука. Тэхён опускает взгляд на его руки — видит бутылку и два стакана. — Что отмечаем? — Нужно поговорить. — Голос Чонгука серьезен, как никогда. — Звучит пугающе. Тэхён облокачивается спиной на холодное стекло, говорит с привычной улыбкой, но взгляд остается настороженным. Чонгук ставит стаканы на стол и наполняет их. — Ты же не любишь виски. Парень награждает его красноречивым взглядом и протягивает стакан. Их пальцы соприкасаются — быстро, но достаточно, чтобы знакомое напряжение пробежало по коже. — Зато ты любишь. Тэхён хмыкает. — За твой лихой маневр или за мою… несдержанность? — За то, что хватило дури на обоих. — Чонгук смотрит на него серьезно. — И за то, что я устал от этой игры. Он осушает свой стакан одним глотком, на секунду крепко зажмурившись. Ставит его на стол и делает шаг вперед. Дистанция между ними снова становится опасной. Воздух густеет. — Ты прав. Я веду себя, как дурак. — Его голос тихий, но твердый. — Стою, как истукан и сдерживаю все, что сидит у меня внутри. Я вижу, что ты ко мне чувствуешь. И вижу, как пытаешься выстроить доверие. И я тоже… одержим. Тобой. Тебя это пугает? Тэхён изучает его лицо, задумчиво склонив на бок голову, водит пальцами по толстому стеклу стакана. — Нет. Он отпивает, задерживает на языке, прежде, чем проглотить. — Это странно. — Чонгук слегка хмурится, на что мужчина лишь усмехается. — Думаешь? Они смотрят друг другу в глаза испытующе, между ними вновь зарождается немая борьба — кто кого на этот раз? Кто выйдет победителем? — Я не хочу быть еще одной твоей игрушкой, Тэхён. — Ты не игрушка. — Тэхён серьезен, улыбка моментально слетает с губ. — Почему тогда все вокруг реагируют на нас, как ни в чем не бывало? Будто это будничная вещь. Хосок даже не удивился. Тэхён с глухим стуком ставит стакан на стол. — А какую реакцию ты от них ждешь? Чонгук молчит, хмурится сильнее. Тэхён вздыхает. — Они понимают, что между нами что-то есть. Они же не дураки. — А твой отец? — Я почти уверен, что он уже догадался. — И… его это не волнует? — Это не его дело. Чонгук непонимающе разглядывает его лицо. — Я думал, твой отец это не одобрит. — Что? То, что я гей? — Тэхён издает короткий, лишенный веселья смешок. Взгляд становится тяжелым и острым. — Это последнее, что его волнует. Его волнует контроль. А ты — фактор, который он не может контролировать. Парень невесело усмехается. Угораздило же его найти себе парня-мафиози. — Что же, мне не впервые быть занозой в чьей-то заднице. Тэхён вдруг медленно сокращает расстояние между ними и его пальцы мягко ложатся на кулаки Чонгука, заставляя их разжаться. — Ты уверен? — понижает голос до шепота. — Обратного пути не будет. А ты станешь моей самой очевидной уязвимостью. Будто у него с самого начала был выбор. Тэхён за него уже все решил в самую первую встречу. Пальцы Чонгука крепко смыкаются вокруг запястья мужчины, не давая отступить. Хватка твердая, почти болезненная. Взгляд тяжелеет. — Не отца тебе стоит бояться. Мысль проносится у него в голове с пугающей ясностью: он не отпустит Тэхёна. Но на этот раз их губы встречаются без гнева, без борьбы за власть. Это капитуляция и принятие, вылитые в одном бесконечно долгом поцелуе. Это ощущение дома, которого не было так долго. — Ты останешься? — снова спрашивает Тэхён, и в его голосе слышна едва различимая мольба. — На ночь. — Да. На всю ночь. И на все последующие. Если захочешь. Тэхён впервые улыбается так тепло. Взгляд смягчается, в нем — патока и все солнце, которое он впитал в себя за день. Они стоят в уютной темноте друг напротив друга бесконечно долгие минуты, словно заново узнавая. — Я хочу, чтобы ты тоже мне доверял. — Почему-то слова выталкиваются из горла с предательским хрипом. — Я так же готов подставиться тебе. Так будет честно, верно? Тэхён легко щурится, не прерывает. Чонгук достает из кармана какой-то предмет и протягивает в раскрытой ладони. — Возьми. Тэхён опускает взгляд, всматривается. Не понимает. — Это… военный жетон? — Да. Мой собачий жетон. Это все что я могу дать тебе. Себя. Тэхён вновь поднимает на него глаза. В них — буря самых разных эмоций: удивление сменяется замешательством и робким, почти детским восторгом. Он не находит, что сказать. Берет в руку жетон, сжимает в пальцах. Холодный металл, потертые буквы имени и номера — вся его прошлая жизнь, сведенная к клочку железа. И Чонгук отдает это ему. Чонгук, затаив дыхание, наблюдает, как Тэхён, все еще не веря, вертит в руке жетон. Атмосфера становится слишком интимной: за этим точно должны следовать клятвенные обещания и поцелуи. Тэхён в таких ситуациях быть не привык — его это выбивает и держит в напряжении. Он переводит взгляд на Чонгука. — Собачий жетон? — Да. Это армейский жаргон — «dog tag». — И ты погавкаешь для меня, если попрошу? — Тэхён. Взгляд Чонгука тяжелеет. Он не дает привычно отстраниться за дурацкими шутками и выстроить дистанцию. Придвигается ближе, вынуждая попятиться и врезаться в стол, и обрывает заготовленную фразу: — Зачем ты это делаешь? От его хриплого голоса мурашки вдоль затылка. Но Тэхён упрямо смотрит в ответ. — Делаю что? — Не увиливай. Просто скажи: тебе страшно? Зрачки вздрагивают. Тэхён приоткрывает губы, но слова не идут. Чонгук опускает голову и вглядывается в лицо, продираясь сквозь эту маску. — Мне тоже, — признается тихо. Видит, как идеальная фарфоровая маска покрывается тонкими трещинами. Шах и мат. Тэхён молча, почти бережно, прячет жетон в карман пиджака. Он склоняет голову и смотрит исподлобья на того, кто только что сорвал с него всю защиту до мяса. — Я тоже тебе доверяю, — говорит Чонгук таким серьезным тоном, что Тэхён сначала не понимает, о чем речь. — Я могу лечь под тебя. Тэхён окидывает его тяжелым взглядом. «Могу» — какой благородный акт самопожертвования. — Можешь? — Его голос звучит тихо, вопрос виснет в воздухе. Чонгук делает глубокий вдох. Как же сложно выражать эти мысли вслух. В голове они звучали иначе. — Хочу, — поправляет он себя, выдыхая. — Я хочу лечь под тебя. Тэхён разглядывает его с нечитаемым выражением лица. Запоздало замечает запах геля для душа. Волосы парня при ближнем рассмотрении все еще влажные. — Не нужно. Я не хочу тебя заставлять. — Я хочу тебя. — Чонгук разглядывает его лицо и вдруг усмехается. — Надо же, впервые вижу у тебя такое дурацкое выражение лица. Как просто тебя удивить, оказывается. Тэхён его даже привычно не отбривает. Такая «неправильная», искренняя до боли форма признания ломает окончательно. На красивые слова он бы нашел язвительный ответ, но этот дурацкий, страшный в своей прямоте жест — обезоруживает. — Чонгук, мне правда это не нужно… — Да понял я, — выдыхает парень и нервно ерошит затылок. — Это не жертва. Я… — он запинается, ища слова. — Хочу отдать тебе контроль. Что же, по крайней мере Чонгук не один чувствует себя сейчас идиотом — это объединяет, что ли. Тэхён все еще с напряжением разглядывает его, хмурится и о чем-то долго думает. — Знаешь, ты слишком напряженный для того, кто добровольно хочет лечь под меня. Уголки губ Чонгука дергаются. Этот знакомый, язвительный тон Тэхёна возвращает почву под ноги. Здесь, в этой словесной перепалке, он чувствует себя уверенней. — Не каждый день я это делаю, знаешь ли. Тэхён окидывает его оценивающим взглядом, затем отворачивается, чтобы налить виски. — Пей. Чонгук тяжело выдыхает. Не любит он этот чертов виски — он слишком бьет по голове. Но Тэхён прав — нужно снять напряжение. Он опрокидывает в себя стакан, крепко жмурится и ставит его обратно на стол. Тэхён чему-то очень странно улыбается, заставляя хмуриться сильнее. — Какой ты милый. — Тебе нравится, когда меня тошнит? Мужчина издает сдавленный смешок, отворачивается на несколько секунд, чтобы вновь наполнить стакан, а затем упирается ладонью ему в грудь — не толчком, а твердым, неоспоримым нажимом, заставляя сделать шаг назад к кровати. — Это было самое потрясающее признание в моей жизни. — Он улыбается, но глаза впиваются цепко, прибивают к полу. — И подарок. Спасибо. Я сохраню его. Тэхён толкает его, вынуждая грузно опуститься на кровать, но тут же захватывает его подбородок, вздергивая вверх и вынуждая смотреть на себя. Чонгук слушается, поднимает слегка осоловелые глаза и смотрит так откровенно и доверчиво, что в животе все переворачивается. Тэхён залипает на его податливость, на эти щенячьи глаза, готовые принять все, что он сделает дальше. Тэхён прислоняет стакан к его губам. Наблюдает, как янтарная жидкость касается порозовевших губ, как они размыкаются, позволяя вливаться внутрь, опалять горло. Парень даже не морщится — смотрит большими глазами, в которых все те же галактики, только подернутые туманностью. Взгляд смягчается, становится более откровенным, интимным. — Хороший мальчик, — выдыхает Тэхён, отставляя стакан на пол, наклоняется к Чонгуку и шепчет. — Боже, сколько всего я хочу с тобой сейчас сделать. Он удерживает его за подбородок, проводит большим пальцем по губе, откровенно любуясь. Чонгук играть не настроен — хватает мужчину за затылок, притягивает к себе и нетерпеливо впивается в губы. В этом поцелуе нет томного предвкушения — только голод и облегчение. Алкоголь притупил острые грани, но обнажил суть: ему нужно это касание. Тэхён пытается замедлить его, взять под контроль, но Чонгук не дает. Его руки, грубые и уверенные, уже стягивают с Тэхёна пиджак, пальцы впиваются в тонкую ткань рубашки. Все его тело кричит «быстрее», но не от нетерпения разрядки, а от отчаянной потребности добраться до сути. До того момента, когда маски сброшены на пол вместе с одеждой, и остаются только они — два человека, вынужденные сражаться за свою жизнь, а теперь пытающиеся дать друг другу то, чего им одинаково остро не хватало. Тэхён склоняется к Чонгуку, покрывает шею жадными поцелуями, оставляя влажные следы. Пальцы проводят по мышцам живота вверх, вызывая крупные мурашки. Он до дрожи нежен, знает все болевые точки — и целует их. Руки умело ласкают, вынуждая тело послушно выгибаться навстречу, и где-то краем сознания Чонгук удивляется тому, насколько это может быть хорошо. Он был готов к борьбе и боли — он согласен был принять и это. Но Тэхён гладит его, будто не знавшего ласки зверя приручает. Тэхён целует долго, обжигает губами каждый сантиметр кожи, оставляя на ней память в виде розовых пятен. Он распаляет и одновременно расслабляет, пока Чонгук не перестает понимать, где заканчивается его тело. Чонгук не помнит, в какой момент они остались без одежды. Он заводит руки за голову, цепляется за край подушки, пока Тэхён опускается ниже и влажно целует внутреннюю сторону бедра. Жар растекается по низу живота, сжимаясь тугой пружиной. С губ срывается выдох — сдавленный, хриплый, животный. — Все хорошо, — шепчет Тэхён прямо в кожу, и его бархатный густой голос обволакивает сознание. — Я не сделаю тебе больно. И Чонгук хочет верить. Впервые за долгие годы отключает контроль и передает себя в его руки. Когда пальцы, смазанные прохладным гелем, касаются его, он рефлекторно глубже вжимается в матрас. Ждет привычной боли. Но ее нет. Есть только настойчивое, невероятно бережное движение, которое не ломает, а приглашает. Раскрывает. И от этой неожиданной нежности темнеет в глазах. Дискомфорт растворяется, уступает место нарастающей, плотной волне удовольствия, и остается только дрожь в бедрах. — Видишь? — Тэхён целует его в согнутое колено, смотрит снизу вверх. В его взгляде нет торжества — только тягучая теплая тьма. — Все хорошо. Чонгук выгибается, когда пальцы Тэхёна находят внутри ту самую точку, и подается бедрами навстречу с немым требованием. Тэхён такую нетерпеливость встречает низким смешком и долгим, мокрым поцелуем внизу живота. Он не торопится. Ласкает долго, мучительно, доводя до края, заставляя метаться и хрипло просить. В какой-то момент мужчина обхватывает губами член, слизывая горячим языком выступившую каплю, и берет в рот полностью, глубоко и влажно, в такт беспощадно точным движениям пальцев внутри. Чонгук издает сдавленный крик, впивается пальцами в его волосы, пока его бедра бесконтрольно дергаются, нетерпеливо насаживаясь на пальцы. — Тэхён… пожалуйста… Ему кажется, что мужчина улыбается. Он мучает его бесконечные минуты, и когда Чонгук уже на грани, а тело до предела натягивается дугой, все резко обрывается. Чонгук рычит от разочарования, но его рот тут же накрывают губы, мягкие и солоноватые от него самого. Тэхён нависает над ним так близко, что животом ощущается жар кожи. И когда он, наконец, входит — медленно, плавно, неумолимо, — Чонгук издаёт звук, на который не способен был в трезвом уме. Не стон — а долгий, срывающийся бесконтрольный выдох, в котором смешались шок и облегчение. Боль не пришла. Вместо нее пришло наполнение — плотное, жгучее, невыносимо настоящее. Тэхён замирает, давая ему привыкнуть, и Чонгук впервые видит его лицо без намека на маску. Только сосредоточенность, трепет и та самая уязвимость, которую он прятал за всеми своими шутками. — Двигайся, — хрипит Чонгук, и его голос звучит чужим — разбитым и тотально подчиненным. И Тэхён слушается. Первое движение — плавное, пробное, будто проверяющее границы доверия. Бедра вздрагивают, сжимаясь в тугой тремор — старый рефлекс, ожидание режущей боли. Но боли нет. Есть только глубокое, неумолимое движение, которое заставляет воздух с шипением вырваться сквозь стиснутые зубы. Чонгук удивленно распахивает глаза, хватает губами воздух. — Дыши, — шепчет Тэхён прямо в его губы, и его собственное дыхание уже неровное, горячее. Чонгук делает резкий, судорожный вдох. И с этим вдохом что-то окончательно ломается внутри. Броня, годами спасавшая его, рассыпается в прах под напором этой простой, неагрессивной заполненности. Тело, сжавшееся в панике, постепенно сдает позиции, учится новой реальности: что это вторжение — не угроза. Тэхён не ускоряется. Он находит свой ритм — медленные, выверенные толчки, которые проходят до самой глубины и замирают там, давая отозваться каждой нервной клетке. С каждым движением ощущение внутри меняется — от непривычного, почти шокирующего, до густого, тягучего сладкого жара, растекающегося по низу живота. Предстательная железа, болезненно чувствительная, не получает резких ударов, а лишь ритмично, настойчиво массируется, и от этого волны щекочущего тепла начинают расходиться к основанию позвоночника, вытесняя все мысли. Чонгук бессознательно вскидывает таз навстречу, ища больше, глубже — и Тэхён ловит этот импульс, встречает его бедрами, но не грубо, а точно, вкладывая весь вес в одно идеальное касание той самой точки. Взгляд Чонгука застилает пелена. Из горла вырывается сдавленный хрип, граничащий со стоном. — Вот… — выдыхает Тэхён. — Вот так, Чонгук-и. Он повторяет это движение. Снова. И снова. Не ускоряя темпа, но меняя угол, подкручивая бедра так, что Чонгуку кажется, что он сейчас отдаст душу. Тело, слишком долго запертое в панцире боли и настороженности, теперь раскрывается навстречу каждому толчку, требуя его. Мышцы пресса судорожно вздрагивают, а на головке члена, зажатой между их животами, выступает прозрачная капля, стираемая движением их тел в липкую, горячую полосу. И тут сознание Чонгука, пойманное в капкан наслаждения, на миг выдергивает его из момента. Вспышка памяти: чужие грубые руки, впивающиеся в бедра, резкая, рвущая боль, за которой следовало пустое, холодное онемение. Сладкие слова, затихавшие, едва начинался сам процесс. Контраст настолько чудовищный, что ком предательски подкатывает к горлу. Почему сейчас — эта невыносимая, выворачивающая наизнанку нежность? Тэхён замечает блеск в его глазах и наклоняется. Он не спрашивает. — Ты здесь, — повторяет хрипло, вкладывая в следующее, особенно глубокое движение не просто физическую силу, а обещание. — Ты со мной. Все хорошо. Тело Чонгука начинает дрожать — мелко, часто, неконтролируемо. Руки впиваются в спину мужчины так, что наверняка останутся синяки, но Чонгуку это жизненно необходимо, чтобы не развалиться на части. — Тэхён… Язык не слушается. Таз начинает сам судорожно подрагивать навстречу каждому толчку, требуя больше, быстрее, глубже. Требуя конца этому сладкому, невыносимому напряжению. Тэхён чувствует это немое требование. Его собственное дыхание превращается в порывистый хрип у самого уха. Он в последний раз глубоко входит и замирает, прижимаясь всем телом, а после крепко хватает парня за талию и начинает короткие, частые толчки, доводя до разрядки. Оргазм накрывает Чонгука волной, которая начинается глубоко внизу живота, в тех самых разбуженных мышцах, сжимается в болезненно-сладкий узел и прокатывается вверх по позвоночнику, опаляя все на своем пути. Воздух покидает его легкие в долгом, беззвучном стоне, а тело выгибается дугой, на несколько секунд замирая в состоянии тотального, шокового спазма, прежде чем рухнуть на матрас, безвольное и дрожащее. Тэхён, доведенный до предела этим зрелищем и судорожными сжатиями его тела внутри, находит свой финал через несколько толчков, зарываясь лицом в его шею и издавая приглушенный низкий стон. Тишина, что наступает после, густая, звонкая, наполненная бешеным стуком сердца и шумом в ушах. Чонгук слабо шевелится. Его рука неуверенно, почти робко, ложится на взмыленную спину Тэхёна. Это не сон. Эта кожа, это дыхание, эта невероятная, незнакомая истома в каждой мышце — реальны. Воздух пахнет кожей, солью, сексом и едва уловимым ароматом дорогого виски. Тэхён медленно, с неохотой выходит из него и откатывается на бок. Движение нарушает хрупкое единство, и на секунду Чонгука пронзает холодок — старый страх быть покинутым после момента близости. Но Тэхён не уходит. Он освобождает пространство, чтобы можно было дышать, и тут же его рука уверенно находит Чонгука в полумраке. Мужчина молча переворачивается к нему, лицом к лицу. Их дыхание смешивается: одно все еще порывистое, другое — глубокое, выравнивающееся. Тэхён поднимает руку, проводит костяшками пальцев по щеке Чонгука, смахивая каплю пота. — Больно? — Тихо спрашивает. — Нет. — Врешь. — Немного. Не так, как я думал, — признается Чонгук. Боль была, но какой-то далекой, приглушенной этим странным всепоглощающим теплом, которое теперь копилось внутри тяжелым, приятным грузом. Он разглядывает Тэхёна в свете холодных ночных огней, пробивающихся в окно. В темноте его глаза кажутся обсидианово черными, а лицо — высеченным из мрамора. — Теперь я боюсь засыпать, — вдруг шепчет Тэхён с неуверенной усмешкой. — Почему? — отзывается Чонгук таким же шепотом. — Вдруг я завтра проснусь, а тебя снова здесь не будет? — Это звучит с той самой напускной легкостью, за которой скрывается старый страх. В груди Чонгука что-то остро сжимается от щемящей нежности, слишком большой для его грубой оболочки. — Я никуда не денусь. — Обещаешь? — Вопрос вылетает быстрее, чем срабатывает фильтр. В нем слышится не потребность контроля, а та самая детская, неловкая надежда, которую Тэхён обычно хоронит за тоннами сарказма. — Обещаю. Слова кажутся слишком грубыми, слишком простыми для этого хрупкого пространства между ними. Чонгук поддевает ладонью его ладонь, переплетает пальцы. Тэхён замирает, его пальцы слегка сжимаются в ответ. — И никаких сюрпризов на утро? — Никаких, — со смешком заверяет Чонгук, и от его расслабленной ребяческой улыбки сердце пропускает удар. Тэхён притягивает его руку к себе и мягко, целомудренно прижимается губами к тыльной стороне ладони. — У тебя красивая улыбка, — вдруг шепчет, заставляя щеки предательски гореть от этих слов. Его голос теряет все оттенки — и сарказм, и фирменную насмешку. Чонгук непонимающе хмурится, улыбается немного робко, насмешливо, но банального «улыбайся чаще» за этими словами не следует. Тэхён устало закрывает глаза и глубоко вздыхает. Чонгук накрывает их тяжелым одеялом и долго лежит, наблюдая, как дыхание рядом становится ровным, тяжелым, а рука, сжимающая его ладонь, расслабляется, полностью отдавшись сну. Только тогда Чонгук позволяет себе закрыть глаза и проваливается не в темноту, полную теней прошлого, а в густую теплую вату этой новой, общей тишины. В запах кожи. Тепло ладони в руке. И ровное, спокойное дыхание рядом. Этой ночью Чонгук впервые не видит снов.