Неприкасаемые

Утром Чонгук правда не ушел. Когда Тэхён открыл глаза, парень еще крепко спал, и его даже не разбудил утренний свет, разлившийся слепящим пятном перед кроватью. Тэхён сонно щурится и заново изучает его лицо. Расслабленное, безмятежное и до щемящей нежности трогательное. Брови больше не сведены в вечном напряжении, губы плотно не сжаты, и на заострившихся скулах больше не лежит привычная тень злобы. Он настолько теплый и беззащитный, что Тэхён не может удержаться — тянется рукой к его лицу, чтобы с нежностью провести пальцем по щеке. Чонгук сонно вздыхает, слабо шевелится и приоткрывает глаза. — Привет, — улыбается Тэхён. У него самого еще хриплый голос. Парень что-то невнятно бормочет, глубоко вздыхает и жмурится, пытаясь доспать последние минуты. Тэхён беззвучно посмеивается и садится в кровати. Тянется за телефоном, чтобы проверить уведомления. Часы показывают девять. Это вторая радостная новость с утра: время еще есть. Тэхён оглядывается на спящего парня. Тот смял одеяло под себя и удобно лег на живот, слегка согнув колено. Тэхён задерживает взгляд на соблазнительных изгибах: от талии к ягодицам и мускулистым бедрам. Такой пейзаж он готов наблюдать, пожалуй, вечность. В голове всплывают образы вчерашней ночи. Это правда случилось. Они преодолели черту, которую каждый остервенело охранял, как последний рубеж. А после рухнули в бездну вместе — на самое дно, и остались там, ошеломленные тишиной. Спросонья все кажется сном — одним из тех немногих, которые случайно затесались в сознание где-то между бесконечными кошмарами. Тэхён стоит под горячими струями воды, все еще заторможенный. Мысли навязчивые — яркими образами. За ними он не сразу замечает движение в ванной. Почти вздрагивает, когда Чонгук появляется в проеме и молча рассматривает его со странным выражением в глазах. Тэхён вопросов не задает, дает ему время. Смотрит в ответ. Ждет. Это утро слишком яркое: дневной свет прожектором палит в лицо, показывает слишком много, что хочется спрятаться, привычно отгородиться. Но ноги не слушаются, бежать некуда, и они вдруг оказываются зажаты в стеклянной коробке душевой кабины. Парень отмирает, медленно переступает порог и встает перед ним. Если сейчас Чонгук ударит — Тэхён даже не уверен, что попытается уклониться. Капли воды стекают по его позвоночнику, а взгляд Чонгука ощущается почти физически — теплым и тяжелым. Тэхён на редкость молчалив. Значит, то, что произошло этой ночью, не было игрой. Без укладки и костюма он выглядит уязвимее. И от этого нежность и привычное желание сделать больно сплетаются в один тугой узел под ребрами.   Сделать больно — и вернуть их на знакомую тропу борьбы, где оба знают правила. А не сейчас, когда они не понимают, как можно коснуться, чтобы не оставить синяки. Чонгук сам тянется к нему. Обхватывает его лицо ладонями, заставляет замереть. Взглядом изучает лицо, задерживается на губах. Тэхён прикрывает глаза и позволяет вести. Ответный поцелуй неторопливый, в нем — вся тяжесть этой хрупкой, новой тишины. Вода мягко окутывает их, смывает остатки ночи. Чонгук вытягивает весь воздух из их пространства, заполняет собой, вынуждает отступить. Его руки изучают заново: грубые ладони скользят по плечам вниз, вслед за струями воды. Пальцы повторяют мокрые дорожки на смуглой коже, сминают ее до задушенного вздоха. Тэхён вжимается лопатками во влажный кафель, оттягивает пальцами мокрые пряди на затылке Чонгука — в инстинктивной попытке вернуть контроль. Его губы обжигают шею, вырывают воздух с хрипом. В него очень хочется упасть, до самого дна, и эта мысль начинает пугать. Они все были правы — Чонгук опасен. Он чужак, который пришел в его выстроенный мир. Он нарушает привычные устои и заберет самое ценное, что в нем есть. Тэхён боится это потерять больше всего. Бурная смесь чувств, которую вызывает один человек. Игра, в которую Тэхён втянул привычно, но вдруг сам оказался проигравшим. Увлечение перестало быть игрой, и Тэхён начал чувствовать, что сам теряет почву из-под ног. А вместе с ней и свободу. Черные глаза напротив пожирают его, обещают забрать все — и зачерствевшее сердце вместе со всем его миром. Губы вновь обжигает, легкие горят нехваткой воздуха. Этот поцелуй оседает тяжестью в груди. Чонгук его слишком хорошо видит. — Боишься? — Тэхён отрицательно качает головой. — Я не сделаю тебе больно. Тэхён резко выдыхает, почти смеется, но звук получается сдавленным. — Сделаешь. Потому что они оба знают: там, где они сейчас, боль — часть процесса. Часть слияния. Часть доверия, которое рождается не из нежности, а из способности выдержать, не сломавшись. Боль — часть их мира. Чонгук вопросительно замирает, а после начинает выпрямляться, но отстраниться Тэхён ему не дает — хватает за шею и тянет обратно. Целует жадно, отчаянно, пытаясь почувствовать что-то кроме этого всепоглощающего страха потерять себя. Он кусает его губу, чувствует железный привкус, слышит низкий стон в ответ. Руки Чонгука снова на его теле — не лаская, а захватывая, прижимая его спиной к ледяной плитке. Горячая вода обжигает плечи, холод кафеля пронзает лопатки, а между ними — жар этих чувств, ищущих выход. Чонгук с трудом отрывается от его губ. Взгляд мутный от желания и той темной ярости, которую будит в нем Тэхён. — Чего ты хочешь? — Его голос хриплый и грубый. Тэхён молча разглядывает его, чувствуя, как по лицу стекает вода. Он хочет, чтобы его сломали. Чтобы добили эту хрупкую, дурацкую надежду, что все может быть иначе. Чтобы вернули на знакомую территорию борьбы, где он хотя бы знает правила. Где умеет выживать. Но слова не идут. Горло предательски сжимается. Тэхён лишь тянется к нему снова, но Чонгук отклоняется, удерживая его на расстоянии вытянутой руки. — Нет. Скажи. Что угодно. Внутренности рвет на части. Гордость, страх, желание, одиночество — сплетаются в один узел под ребрами и душат. Тэхён не может вздохнуть. Инстинкт кричит бежать, но он не шевелится, не вырывается из чужих рук. Взгляд, секунду назад теплый и потерянный, медленно остывает. — Нам нужно собираться. Он выпутывается из требовательной хватки и отворачивается. Выходит из душевой не оборачиваясь, оставляя за собой хмурящегося парня. Тэхён останавливается, добравшись до спальни, и глубоко вдыхает. Контроль восстановлен, роли распределены. Они снова вернулись на исходные позиции. Так правильно, так безопасно. Но прежде, чем он успевает в это поверить, позади раздаются тихие шаги. Тэхён бросает задумчивый взгляд через плечо. Чонгук стоит напротив открыто, спокойно, совершенно не смущаясь наготы. Влажные волосы падают на лицо, липнут к коже. — Ты не можешь уйти. Тэхён вопросительно выгибает бровь. Чонгук подходит ближе, неумолимо сокращая дистанцию до тех пор, пока тепло чужого тела не становится ощутимым. — Ты не можешь уйти, потому что только я знаю, какой ты на самом деле. — Он видит, как сжимается челюсть, как напрягается спина. Тэхён опасно щурится, готовый снова защищаться, но Чонгук бьет точно, в уязвимые места. — И я не могу уйти, потому что только ты можешь вынести то, что я из себя представляю. Что-то в этих словах ощутимо меняет воздух вокруг них. Тэхён внимательно изучает его лицо. Чонгук уверенно касается его руки. — Останься. Эти слова, вырванные с корнем из самой глубины, повисают в густом воздухе. «Не уходи. Будь здесь. Будь моим якорем». Тэхён сложный и опасный. Он стал для Чонгука проклятием — его личная катастрофа. И сейчас, когда он стоит перед ним беззащитный, уязвимый, в его глазах читается не страх боли, а страх ее — этой новой хрупкой реальности, в которой нет опор, нет ролей и понятных правил. Где они существуют на равных. Не как босс и подчиненный, охотник и добыча, а как что-то другое, непривычное для них обоих. И в этой реальности Чонгук просит его остаться.   — Возьми контроль. — Чонгук смотрит прямо. Он понял этот страх. Тэхёну нужен контроль над своей жизнью и чувствами, ему нужна свобода. А Чонгуку нужно этот контроль отдать. — Я устал бороться с миром в одиночку. Устал от вины и тяжести решений, которые меня преследуют. Я хочу хотя бы с тобой отключить голову. Отбросить совесть, мораль, и просто… быть. Даже если ты разберешь меня по кусочкам. Я могу довериться только тебе. Тэхён долго молчит. Слова слишком банальны для этой бездны, которую они только что обнажили. Он придвигается ближе, хватает Чонгука за подбородок и прижимается к губам долго, скрепляет их новый договор. — Я могу тебя сломать и собрать заново, — шепчет, заглядывая в глаза интимно, глубоко. Бархатный голос пробирается под кожу, до мурашек вдоль позвоночника. — Или не собирать. Оставить сломанным, в своих руках. В безопасности. Ты этого хочешь? Чонгук смотрит в ответ и коротко кивает. На этот раз все не так, как было ночью. Больше нет того осторожного приручения и почти ритуального успокаивающего «все хорошо» на каждый неровный вдох. Рука Тэхёна, еще секунду назад нежно державшая за подбородок, становится тверже. Он разворачивает парня от себя — не грубо, но без прежних церемоний, и ведет к кровати. — Не смотри, — звучит тихая команда, когда Чонгук инстинктивно пытается обернуться. Тэхён кладет ладонь между его лопаток, ощущая под пальцами резкое напряжение мышц. — Доверяй мне. Чонгук слушается. Чувствует, как его мягко, не неумолимо наклоняют вперед, пока ладони не упираются в смятую простынь. Поза уязвимая, подчиненная. Он не видит лица Тэхёна, его взгляд. Он добровольно отдает контроль и готов принять его от единственного человека, кому может довериться. Несмотря на всю тьму, что он из себя представляет. Воздух застывает в легких, тело готовится к привычному грубому вторжению, к боли, которая будет платой за эту близость. Но ничего не следует. Вместо этого по его позвоночнику, от шеи до копчика, проходит ладонь. Широкая и теплая. Не грубое прикосновение, а утверждение контроля. Пальцы впиваются в напряженную поясницу, разминают мышцы с такой силой, что Чонгук непроизвольно выгибается, издавая сдавленный стон. — Дыши, — шепчет Тэхён у самого уха, и его губы касаются влажной кожи на плече. — Я не причиню тебе боль. Не ту, которую ты ждешь. Когда Тэхён проникает смазанными пальцами, он действует с привычной настойчивостью, минуя сопротивление. Но в этом нет жестокости. Тэхён изучает каждую реакцию, каждый вздрагивающий мускул, губами ласкает кожу на плечах и шее, слегка сжимает зубами, оставляя метки. И когда он входит — это происходит не с пронзающей резкостью, а с неумолимым напором. Чонгук вздрагивает всем телом, пальцы впиваются в простыни. Боль есть — тупая, растягивающая. Но за ней сразу же, не давая ей захлестнуть сознание, приходит ощущение заполненности. Только теперь оно сильнее, плотнее, весомее. Потому что за ним стоит их решение — обладать и быть обладаемым. Тэхён не начинает двигаться сразу. Он замирает, давая привыкнуть не только к ощущению, но и к тому, что происходит между ними. — Все хорошо? — его голос хриплый. Чонгук лишь часто коротко кивает и утыкается лицом в простынь. Тэхён начинает двигаться, и его ритм не похож на вчерашний. Он не медленный и исследующий, а мощный, поступательный, без лишней нежности. Каждый толчок отдает глухим ударом в самом основании живота, заставляя воздух вырываться из легких прерывистыми выдохами. Но это не та боль, что рвет изнутри. Это ощущение силы, которая его принимает, обволакивает, позволяет ему быть собой. Настоящим. Руки Тэхёна скользят вверх по спине, останавливаясь на сведенных в напряжении лопатках. Он тянет Чонгука к себе, меняя угол и находя ту самую точку. Ошеломленный вскрик, который вырывается у парня, заглушается подушкой. Тело, обученное страдать, внезапно открывает для себя иной источник удовольствия. Тэхён чувствует это изменение, видит, как спина под его руками из каменной, напряженной становится податливой, отзывающуейся на каждое движение. Он наклоняется ниже, его грудь прижимается к вспотевшей спине, губы касаются затылка. — Здесь никогда не будет унижения и боли, — шепчет порывисто, как молитву. Как закрепление их договора. У Чонгука мурашки вдоль загривка. Он ужасно отзывчивый, чувствительно реагирует на каждое движение, каждое прикосновение. Он отталкивается от кровати навстречу толчкам, глубже впуская их, и с удивлением ловит нарастающую, густую волну удовольствия. Вздохи и низкие стоны будят что-то темное, животное внутри. От отзывчивости и голоса, полного удовольствия — мурашки вдоль позвоночника. Чонгук невероятно чувствительный, его хочется оставить в постели до тех пор, пока он не выдохнется настолько, что не сможет пошевелиться. Тэхён целует его спину, припадает губами к напряженному плечу, ловит дрожь удовольствия, умоляющее «Тэхён», с придыханием, глуша слова в подушку. Чонгук кончает первым, с протяжным хриплым стоном и крупной дрожью, пока Тэхён удерживает его поперек торса. В его теле больше нет напряжения — только долгие, разбитые спазмы, отдающиеся пульсацией в ослабевших мышцах. Парень тяжело падает на кровать и упирается щекой в матрас. Тэхён замирает на мгновение, наблюдая за полным крахом контроля и абсолютной капитуляцией. Его собственное желание, разогретое этой картиной и тугими, ритмичными сжатиями внутри Чонгука, затягивается в болезненный узел. Он с силой входит еще раз, глубже, и парень слабо вздрагивает, издавая нечленораздельный звук — не протест, а полное принятие. «Да. Бери. Что угодно.» Тэхён берет. Его движения становятся короче, резче, уже ради собственного нарастающего удовольствия. Он тяжело дышит в шею парня, его пальцы впиваются в бедра, удерживая того на месте, пока волна за волной накатывает на него самого. Из его горла вырывается низкий хриплый стон облегчения, и он всей своей тяжестью рушится на спину Чонгука. Тот лишь глубже вжимается в простыни, принимая этот жар и последнюю волну близости. Тэхён не откатывается сразу. Он остается так, прижавшись грудью к мокрой спине, чувствуя под собой хриплое дыхание, смешанное с его собственным. Его губы находят влажную кожу у основания шеи и прижимаются в долгом поцелуе. Потом еще один – на плече. Проходит минута. Другая. Тэхён наконец приподнимается и осторожно выходит. Чонгук бессильно лежит, даже не пытаясь перевернуться. Его глаза закрыты, лицо застыло в выражении глубокой усталости и непривычного покоя. Тэхён смотрит на него долго, изучает красные полосы от простыни на коже, следы своих пальцев на бедрах, беспомощно раскинутые ноги. В груди что-то сжимается — не от жалости, а какого-то более сложного чувства. Он зарывается пальцами во влажные волосы Чонгука, гладит и слушает едва различимое мычание. — Чонгук, — зовет тихо, проводит ладонью по горячему липкому плечу. Парень не отвечает, лишь глубоко обессиленно вздыхает. — Вставай. Нужно в душ. Потом завтрак. Чонгук с трудом приоткрывает глаза. Взгляд мутный, расфокусированный. В нем нет стыда — только усталое признание и… доверие. Он медленно, с тихим стоном, отрывается от кровати и, не глядя на Тэхёна, бредет в сторону ванной немного неуверенной шаткой походкой. Тэхён наблюдает за ним, глубоко вздыхает, проводя ладонью по лицу, встает и идет следом. В воздухе все еще висит тяжелый сладковатый запах секса. Он стал частью нового пространства между ними, этой новой реальности. Скоро Чонгук выйдет — чистый, собранный, снова в броне для внешнего мира. Только теперь Тэхён знает: под ней находится человек, которого он разобрал до самой сути. Тот, кто добровольно сдался. Ему. И отдал душу.

* * *

Когда они уже одетые спускаются вниз, Тэхён вдруг берет Чонгука за руку и уводит в противоположную сторону коридора, дальше от крыла охраны. Парень удивленно вздергивает бровь и оборачивается. — Куда мы идем? — На мою кухню, — невозмутимо отвечает Тэхён. — Я попаду на хозяйскую кухню? Какая честь, — усмехается Чонгук и ловит на себе вопросительный взгляд. — С каких пор ты такая язва? Cекс на тебя плохо влияет? — Иди ты, — насмешливо фыркает Чонгук. Тэхён наконец отпускает его руку и отходит к холодильнику. — Что будешь: рис с яйцом и овощами или сэндвич с беконом? Чонгук садится на высокий стул и облокачивается на столешницу кухонного острова. — Ого, ты умеешь готовить? Мужчина демонстративно оборачивается и одаривает его красноречивым взглядом. — Я по-твоему немощный? — Ну, ты едва не сжег себе руку в прошлый раз, пока пытался приготовить рамен. Тэхён щурится. Так вот какой Чонгук на самом деле, когда ему комфортно. — Так-так… — Тэхён скользит пальцами по столешнице, огибая кухонный остров, и подходит вплотную. Чонгук, следуя его движению, разворачивается на стуле и вальяжно облокачивается локтями на стол. Их взгляды встречаются в считанных сантиметрах друг от друга. — Хочешь приготовить завтрак? У тебя еще остались силы для этого? Чонгук нахально улыбается, запрокидывает голову и разглядывает лицо мужчины уже по-иному. Он такой же. И прикоснуться к нему теперь легче. Он не посмеется над ним, не сделает больно. Он все понимает. — После такого, — взгляд указывает на потолок — туда, где находится спальня. —  Ты определенно заслуживаешь не сгоревшую яичницу. Тэхён по-хозяйски захватывает пальцами его челюсть, разглядывает лицо в опасной близости. — И как я только дожил до своих лет без тебя… — С божьей помощью, — парирует Чонгук и довольно жмурится, когда Тэхён целует его крепко и требовательно. — Тогда делай яичницу, которую я заслужил, — выдыхает мужчина, отстраняясь всего на сантиметр, чтобы заглянуть в лицо. Большой палец сминает порозовевшую губу, с нажимом поглаживает щеку. Чонгук улыбается все так же нахально, но чувствует себя отчего-то по-простому счастливым. Потому что в груди сегодня легко, за окном солнечно и здесь, на этой кухне все как-то мирно и комфортно. — Тебе идет быть на этой кухне. Тэхён с ним рядом, засыпает кофейные зерна в кофемолку, и поглядывает на то, как Чонгук мастерски управляется с ножом, пока нарезает овощи. — Хочешь, чтобы я переквалифицировался в кухарку? Тэхён смеется. — Из тебя слишком сексуальная кухарка, я заработаю диабет. Чонгук хмыкает, закидывает овощи на сковородку и полностью уходит мыслями в готовку. Тэхён его вырывает: — Выглядишь, будто ты дома. Парень бросает на него быстрый взгляд. — Я и есть у тебя дома. Тэхён усмехается и отворачивается к кофемашине. Чонгук не понимает. — Тебе здесь нравится? — Вдруг спрашивает. Чонгук замирает. Нравится? Он долго раздражался сам и очевидно раздражал конкретных людей здесь. Воспринимал этот дом, как неизбежную реальность, к которой нужно адаптироваться и учиться выживать в новых условиях. Хотя в какой-то момент он, наверное, все же привык. И отчасти стало спокойнее. Странно, но спокойнее — с хаотичным боссом, который не дает ему покоя и постоянно подбивает на какие-то авантюры. Лезет в его голову, давит, провоцирует, иногда пугает, но приносит комфорт. Почему-то в этом хаосе Чонгуку становится спокойно. И сейчас он чувствует себя в своей тарелке. Дом ведь там, где человек? — Да. Тэхён оборачивается, чтобы убедиться в этом ответе. Чонгук расслабленный, язвительный, готовит завтрак в его доме. Тэхён ему верит. А Чонгук вдруг думает, что, несмотря на всю жестокость их мира, Тэхён старается не причинять ему боль. Он осторожен, по-своему нежен, постоянно спрашивает, все ли в порядке. Даже сейчас. И обещает, что ему можно доверять. Чонгук не может не улыбнуться на это. Он бросает взгляд через плечо, разглядывает прямую спину, скрытую под дорогой рубашкой. — Ты не должен постоянно играть эту роль со мной. Тэхён вопросительно оборачивается. — Какую? Чонгук усмехается. — Быть злодеем. Тэхён облокачивается бедрами на столешницу, пристально смотрит в ответ и странно улыбается. — Пытаешься сделать меня хорошим? Чонгук выключает плиту, убирает сковороду и раскладывает по тарелкам обещанную яичницу с овощами, беконом и тостами. — Нет. Ты просто не такой плохой, каким пытаешься казаться. Тэхён отталкивается от стола и подходит к нему. Неторопливо, вальяжно, приковывая к себе внимание и заставляя замереть. Останавливается близко, нагло нарушая личное пространство. Низкий голос до мурашек пробирается под кожу. — Манеры — это имидж. И да, — он склоняет голову, заглядывая в глаза с вызовом — играючи, приглашая в привычное пространство их борьбы, — я отчаянно пытаюсь тебе понравиться. — Он отодвигается, и его голос вновь обретает привычный тон. — Но я и не хороший. Чонгук смотрит в ответ прямо, не двигаясь, впервые — таким же пронзительным, изучающим взглядом. Понимающе. Тэхён считывает эту мысль и улыбается. Он такой же. — Я тоже.

***

В пустом зале тяжелое дыхание эхом отражается от стен. Горячий густой воздух рассекают глухие удары. Чонгук сдувает налипшую на лицо прядь, грудь тяжело вздымается под черной футболкой. —Ты открываешь ребра, — его голос хриплый и севший. Тэхён бьет, но Чонгук смещается и перехватывает его руку. В таком положении он мог бы, как минимум, вывихнуть ее. Но он почти ласково скользит по коже ладонью и удобно перехватывает, чтобы сделать подсечку. Секунда — Тэхён теряет равновесие, но Чонгук его падение контролирует и укладывает на лопатки. Нависает сверху, крепко фиксирует его руки над головой. Тэхён под ним замирает. Мокрая футболка липнет к тяжело вздымающейся груди. Чонгук близко рассматривает его раскрасневшееся лицо, возбужденно расширенные зрачки. — Ты был бы уже мертв. — Вряд ли, — Тэхён отвечает привычной нахальной улыбкой. — Ты знаешь, что я тебя побеждаю в обычной драке. — Нет. — В жизни по правилам никто не дерется. Чонгук фыркает и сжимает запястья сильнее, чувствуя, как под пальцами учащенно бьется пульс. — Правила нужны, чтобы ты не сдох в первые десять секунд. И чтобы я не сломал тебе руку. — Я возбудился, — усмехается Тэхён и почти ахает, когда Чонгук вздергивает его руки выше, вынуждая выгнуться. — Я тебя придушу, — обещает Чонгук, склоняя голову. — Ты невыносим. — Ты будешь скучать по мне и горько плакать. — Не буду. — Ты плохо врешь, знаешь? Чонгук наклоняется ниже, почти касаясь его носа своим. — Ты слишком много болтаешь, — его голос становится вкрадчивым. — В реальном бою я бы уже перекрыл тебе кислород. Тэхён смеряет его выразительным взглядом. — Но ты этого не сделал. И я тебя заболтал до микросотрясения, — он нагло улыбается на раздраженный взгляд. — Так что моя тактика работает. Чонгук сильнее стискивает его запястья. — Твоя «тактика» может закончиться сломанной шеей. Ты полагаешься на удачу. А если противник не захочет тебя слушать? — Чонгук смотрит серьезно. — Попробуй еще раз. Без болтовни. Тэхён тихо фыркает и вдруг толкает его бедрами — вверх и вбок, чтобы выбить из равновесия. Но Чонгук вовремя реагирует и тяжело впечатывает мужчину обратно в пол. Он высвобождает одну руку из захвата, но Тэхён не успевает воспользоваться моментом: ладонь Чонгука тут же ложится ему на шею, пальцы слегка надавливают — не перекрывая кислород, а лишь обозначая угрозу. — У тебя центр тяжести смещен, — комментирует Чонгук. — А еще ты слишком явно двигаешься. Тэхён бегло облизывает губы. — Знаешь, я надеялся, что ты меня страстно отымеешь, а не будешь читать нотации. Чонгук выгибает бровь. — Ты сам предложил тренироваться вместе. Вот мы и тренируемся.  Его взгляд спокойный, выжидающий. Сейчас в нем нет привычного холода и отстраненности — есть только он и Тэхён. Тэхён замирает, изучает его долгим взглядом. Чонгук смотрит в ответ, ждет, но настроение уже сместилось далеко от спарринга — перегретое тело вот-вот вспыхнет. Ему хочется сжать Чонгука руками, присвоить, спрятаться с ним от остального мира на ближайшую вечность. В груди непривычно тянет, и Тэхён вдруг осознает, как же глубоко упал в человека. — Отпусти, — тихо просит, и когда Чонгук убирает руки, медленно садится, слегка морщась. — Как спина? — Нормально. — Твое «нормально» это когда конечность отказала, а ты все еще не понял. Тэхён усмехается устало, но в глазах загорается знакомый огонь, сулящий неприятности. — Ты так печешься обо мне, что я начинаю подозревать у тебя корыстный интерес. Чонгук едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Корыстный интерес у меня был полчаса назад, когда ты обещал спарринг, а вместо этого только болтал. — Я болтал? — возмущается Тэхён. — Это ты решил прочитать лекцию сидя верхом на мне! — Потому что ты слушать не хочешь. — Я хочу слушать другое. Чонгук все-таки закатывает глаза и хватает его за руку, помогая встать. — Ты такой скучный. — Тэхён позволяет себя поднять, но вместо того, чтобы отпустить его руку, тянет на себя. Когда Чонгук оказывается к нему вплотную, Тэхён довольно щурится. — Так лучше. — Ты невыносим. — Повторяешься. Тэхён разглядывает его лицо — мокрые волосы, прилипшие ко лбу, напряженную линию челюсти, которую тот расслабляет только в спальне, когда рядом нет чужих. Чонгук смотрит на него — долго, изучающе, но без привычного раздражения. Его взгляд заметно теплеет. Он тянется к щеке Тэхёна, проводит пальцами по гладкой коже, придвигается вплотную и целует. — У меня от тебя бабочки в животе, — выдыхает Тэхён и заглядывает ему в глаза, — через мясорубку прокручиваются. Чонгук хмурится, пытаясь переварить этот образ, и слабо фыркает. — Ты самый странный человек, которого я знаю. — А тебе и нравится. Чонгук со вздохом утыкается лицом в его шею. Ему нечего возразить. — Меня сейчас тошнит, — доносится мрачный голос со стороны двери. Оба от неожиданности замирают. Тэхён оборачивается первым и встречается взглядом с Чимином. Тот стоит в проеме, скрестив на груди руки. — Ты когда приехал? — голос Тэхёна невозмутим, будто не его только что застали в самый неподходящий момент. — Только что. И я даже знал, где тебя искать. — Чимин проходит в зал и плюхается на диван. — У вас тут все настолько предсказуемо, что даже неинтересно.  — У тебя не дом, а проходной двор, — бросает Чонгук Тэхёну. Чимин в ответ поднимает средний палец, выразительно выгнув брови. Тэхён томно разглядывает обоих. — Я думал, вы подружились. — Подружились, — Чимин пожимает плечами. — Настолько, что я пока не планирую травить его цианидом. Но если вы при мне продолжите... — он демонстративно проводит пальцем по горлу. — Ревнуешь? — Тэхён подходит к нему и хлопает по плечу. — Не волнуйся, ты у меня всегда первый. — Я у тебя не по этой части, слава богу, — Чимин закатывает глаза, но в его голосе проскальзывают теплые нотки. — Ладно, я не просто так пришел. Хосок тебя искал. Сказал, твой телефон отключен, а сам ты опять где-то прохлаждаешься с этим психом. — С каким психом? — уточняет Чонгук из-за спины Тэхёна. — С тобой, с кем еще, — Чимин усмехается, ничуть не смущаясь. Тэхён со вздохом тянется к телефону. — Завидуй молча. — Ой, да на фиг надо, — Чимин закатывает глаза и встает, направляясь к выходу. — Присмотри, чтобы наш дражайший босс поел сегодня. А то он на одной харизме держится. Чонгук беззвучно фыркает и провожает его насмешливым взглядом. Когда он оборачивается к Тэхёну, тот с задумчивым выражением изучает его лицо. — Вы сговорились против меня? — Что, боишься потерять авторитет? — Да кто из вас двоих меня вообще уважает? — фыркает Тэхён и отходит, чтобы взять свои вещи. Чонгук задумчиво разглядывает его, а затем приближается, останавливаясь близко и вынуждая обратить на себя внимание. — Я тебя уважаю, — говорит серьезно. Без игры. Без подкола. Тэхён замирает. Такая простая прямота выбивает из привычной колеи. — С каких пор? — усмехается, но улыбка выходит натянутой. Чонгук тянется рукой к его затылку, запускает пальцы в мокрые волосы и неторопливо массирует. От этой простой ласки голова отключается напрочь. Тело невольно расслабляется. Чонгук разглядывает мужчину. Если честно, он и сам не знает, в какой момент это произошло. Когда Тэхён в первую встречу едва не убил или когда настойчиво добивался, чего хотел? Когда оказалось, что он не избалованный папенькин сынок, а серьезный противник. Или, может, когда расковырял его до нутра, и, вопреки всему, остался, предложив залечить, как умеет? Чонгук опускает руку и отступает — дает восстановить безопасную дистанцию. Тэхён задумчиво хмыкает, но не спорит и идет на выход. Чонгук еще долго смотрит ему вслед, промакивая лицо полотенцем. Хосок перехватывает Кима на лестнице. Тот едва успевает затормозить, все еще вытирая шею полотенцем. — Тебя теперь невозможно выцепить. — Ты прекрасно знаешь, где я. — Тэхён щурится. — Почему не пришел? — Не хочу потом себе выкалывать глаза. Мне еще с тобой работать. Тэхён усмехается, но Хосок уже серьезен. — Чон Юнхо в Корее. Тэхён замирает. Берет протянутый телефон, всматривается в запись с камер. — Что он тут делает? — У его матери рак. Терминальная стадия. Дочка остается одна. Тэхён криво улыбается, возвращает телефон. — Надо же. В нем все-таки есть совесть. — Отправить за ним людей? — Нет. Просто держи в поле зрения. Он сам придет. Хосок изучает его лицо. — С чего ты взял? Он не самоубийца. — У него нет выбора. — О ком речь? — Чонгук возникает за спиной Хосока, почти заставляя вздрогнуть от неожиданности. Тэхён бросает на него взгляд, но отвечать не спешит. — Когда захочет встретиться — привези его на наш склад. Он разворачивается, игнорируя настороженность в глазах Чонгука, и направляется в спальню. Парень переводит взгляд на Хосока, но тот лишь пожимает плечами. — Не смотри на меня. Его решения не обсуждаются. Чонгук остается один на лестнице, провожая хмурым взглядом скрывшегося Тэхёна.

* * *

Через два дня очередная деловая встреча с партнерами. Чонгук, как обычно, стоит на своем посту у стены. Тэхён — в кресле напротив. Сделка самая обычная, но сегодня что-то не так. Тэхён то и дело поправляет манжету, проводит пальцем по губе, задумчиво смотрит на Чонгука. Он непривычно рассеян. Чонгук внимательно наблюдает за ним, пытается понять, что случилось. Кима что-то беспокоит — во всяком случае, больным он не выглядит. После подписания бумаг, торжественного рукопожатия и тоста, Тэхён под надуманным предлогом выходит, бросив Чонгуку короткий приказ следовать за ним. В коридоре Тэхён молча затаскивает его в подсобку. Никаких предисловий — сразу поцелуй, жесткий, голодный, пока Тэхён лихорадочно расстегивает ему ремень. Чонгук прижимает его к стеллажу с коробками, глушит стоны поцелуем. Все быстро, почти грубо — на адреналине от риска быть пойманными. Чонгук опускается на колени прямо здесь, на пыльном полу, и Тэхён выдыхает с хриплым, почти облегченным смешком. Он торопит его, тянет за волосы, направляет. От того, как рот Чонгука обхватывает его, Тэхёна буквально сгибает пополам. Он уже на грани, когда Чонгук вдруг останавливается, поднимается и одним движением разворачивает его к стене. Когда Чонгук перехватывает инициативу, Тэхён даже не понимает, что происходит. Слишком быстро, слишком резко — руки Чонгука уже разворачивают его, прижимают грудью к прохладной стене подсобки. Жадно, нетерпеливо, грубо. Тэхён не сопротивляется. Давно забытое — не контролировать. Не вести. Быть ведомым. Быть тем, кого берут. Он чувствует, как тело замирает в ожидании — старый рефлекс, въевшийся в мышцы. Чонгук чувствует знакомую покорность. Это не возбужденное голодное ожидание — это что-то липкое, обреченное. Пальцы, только что сжимавшие бедра, ослабевают. — Ты чего? Тэхён моргает, возвращаясь в реальность. Оглядывается через плечо, криво улыбается: — Привычка. Не обращай внимания. Чонгук не двигается. Смотрит на него — на эту напряженную спину, на пальцы, цепляющиеся за стену так, будто она единственное, что удерживает его в этой реальности. — Тебе некомфортно? — Нет. Чонгук хмурит брови и нависает над ним в рефлекторном желании закрыть собой. Тэхён под его взглядом невольно напрягается. Чонгук в первую секунду пугается — не обидел ли? Но после понимает: Тэхён замирает не от него, а от самого факта, что его видят. Чонгук осторожно разворачивает его к себе лицом. — Тэхён, — тихо зовет. — Это я. Тэхён замирает перед ним и смотрит со страшным спокойствием. Он не напуган, не разбит произошедшим. Ему будто все равно. Только в груди почему-то сжимается, и он не может выдавить ни слова. Тело выключается. — Может, я штаны надену? А то неловко как-то, — усмехается. Чонгук молча опускается перед ним, тянет брюки наверх. Тэхён машинально застегивает пуговицу, затем молнию — пальцы слушаются не сразу. А после Чонгук притягивает его к себе и крепко обнимает. Тэхён замирает, пойманный в его руках. Комната перед глазами предательски плывет, но он не дает ей ускользнуть. Глубоко вдыхает. Чонгук его чувствует и крепче сжимает в своих руках. В груди становится тесно. От того, как он обнимает. От того, как держит. От того, что Тэхён, оказывается, так отчаянно нуждался в этих объятиях — и даже не знал об этом. Тэхён сглатывает с трудом и отвечает тихо: — Отвези меня домой. Чонгук выводит его из здания, отмахивается от Хосока и сажает Тэхёна в машину. Тот смотрит перед собой, погруженный в мысли. Домой они добираются в тишине. Чонгук всю дорогу хмурится, то и дело поглядывает на Тэхёна, а тот выглядит страшно спокойным и равнодушным. Его произошедшее будто совершенно не беспокоит, и это пугает Чонгука больше всего. Он следует за Тэхёном до самой спальни и, не встречая сопротивления, заходит следом. Садится на край кровати и долгие минуты молча наблюдает, как мужчина неторопливо потягивает виски, расположившись в кресле у окна. — Ну что? — лениво тянет Тэхён, устав от этого тяжелого взгляда. — Давай, спрашивай. — Что это за реакция? — Та же, что и у тебя, я полагаю. Чонгук замирает от неожиданности и хмурится сильнее. Тэхён поворачивает к нему голову,  спокойно разглядывает его лицо. — Это был Рамин? — Что? — Ты реагировал так, будто ожидал боли. Это он сделал? Чонгук долго молчит, отводит взгляд и перебирает воспоминания в голове. Они болезненные, ядовитые, пробуждают в груди знакомое чувство боли, смешанное с чем-то щемящим. — Там была война. Мы цеплялись друг за друга, потому что боялись, что завтра не наступит. А когда оно наступило — он не вернулся. Тэхён задумчиво разглядывает парня. Чонгук не готов говорить о Рамине плохо, и это нормально. Сильная эмоциональная привязанность, влюбленность в условиях, когда жизнь на волоске, вокруг смерть, а у тебя есть крохи чего-то, похожего на любовь и принятие. И плевать, что делают больно. Это все терпит перед мыслью, что ты не один в этом аду и все еще кому-то нужен. — Знаешь, когда человек любит, он не хочет делать больно. Чонгук хмурится и наклоняется вперед, облокачиваясь локтями на бедра. — Ты поэтому со мной такой? — Какой? — Осторожный. — Я просто знаю, каково это. — Кто он? Тэхён приглашающе протягивает ему свой стакан. Чонгук отрицательно качает головой, но Ким настаивает. — Я не хочу обсуждать это на трезвую голову. Парень сдается, подходит и берет стакан, опустошая его одним глотком. Тэхён на это рвение лишь усмехается. — Пак Соджун. Друг моего отца и давний партнер нашей семьи. — Тот, о ком ты рассказывал? — Да. — Вы общаетесь? — Периодически, по делам. Чонгук внимательно следит за его реакцией. Нетрудно догадаться, что Тэхёну это неприятно, и до сих пор задевает. — Хочешь, чтобы я его к тебе не пускал? Тэхён издает смешок и склоняет на бок голову. — Мой герой. — Я серьезно. — Не бери в голову — мы общаемся только по работе и почти не видимся. Чонгук недовольно хмурится, но отходит к столу, чтобы налить еще. — Расскажи о нем. Тэхён невесело усмехается и откидывается в кресле. Ему уже все равно — он давно остыл. Но воспоминания все еще отдают горечью и пустотой в груди. — Мне было двадцать. Это были первые серьезные отношения. Первый раз. Он был старше, опытнее. Знал, как надо… И как не надо — тоже знал. Чонгук сжимает стакан до побелевших костяшек. — И ты позволял ему это делать? — Я был влюблен, — он посмеивается, ловя на себе недоуменный взгляд, и протягивает руку. Чонгук отдает ему стакан, отходит и снова садится на край кровати. — Что случилось потом? — Однажды он сказал, что женится. Что остепенился и нашел ту самую. Как-то так. — Как ты это воспринял? — осторожно спрашивает Чонгук, зная, что это самый паршивый вопрос, который он мог задать. Тэхён улыбается и легко пожимает плечами. — Это было сказано между делом, пока мы обедали в ресторане. Так что после я просто съехал на обочину и просидел там около часа, пялясь в одну точку. А потом поехал домой. Он прорыдал битый час, уткнувшись лицом в руль и сжимая его руками так сильно, будто это единственное, что удерживало его в этой жизни. Потом он вернулся домой и провел на коленях Чимина еще столько же, пока, обессиленный, не отключился. А в следующие дни друг его старательно отпаивал и приводил в чувства. Чонгук молча разглядывает его. Тэхён не договаривает, снова прячется за небрежной улыбкой, но Чонгук в душу насильно лезть не хочет. Он знает, что там сейчас. Он тоже молчит о том, как съеживался в тот день, когда нашел Рамина. Когда нельзя было показывать слишком много перед другими, и все, что он мог, это сдерживать до боли в груди рвущее на куски чувство. А потом уже ночью, в одиночестве палатки он позволил себе беспомощно свернуться в углу и глушить крик в зажатый зубами кулак. В тот день все тепло его мира ушло вместе с Рамином. — Только не нужно смотреть на меня так. — Как? — не понимает Чонгук. — С жалостью, — криво усмехается Тэхён и ставит пустой стакан на пол возле кресла. —  Терпеть это не могу. Я не жертва. И жалеть меня не нужно. — Я просто тебя понимаю. Тэхён долго его изучает, о чем-то думает, наконец поднимается и делает шаг навстречу. Он останавливается посреди комнаты и смотрит на Чонгука уставшим взглядом, растерявшим все краски. — Обними меня. Чонгук поднимается с кровати, подходит и заключает его в объятия так же, как в подсобке. Крепко, укрывая собой от мира, пряча, защищая. Тэхён в его руках устало выдыхает и закрывает глаза. В этом коконе так хорошо и спокойно. Чонгук очень теплый. И он ничего не говорит. Просто целует его висок и крепче прижимает к себе. Они стоят так долгие минуты, слушая дыхание друг друга. Без мыслей, без прошлого. В их общей тишине.

* * *

Через несколько дней Хосок сообщает, что Юнхо вышел на связь. Тэхён распоряжается подготовить встречу в одном из складов клана. Чонгуку не нравится его спокойствие: такое же холодное и отстраненное, как тогда, в подсобке. Их уже ждут. Внутри склада темно и гораздо холоднее, чем на улице. Несмотря на то, что солнце сегодня обманчиво греет, поздняя осень уже сдает свои позиции. Тэхён будто и вовсе не торопится на встречу. Он с Чонгуком заходит последним и обходит стоящего под конвоем мужчину. — Плохо выглядишь. — Констатирует, окинув его оценивающим взглядом. Юнхо молчит, только смотрит пристально в ответ. Он выглядит изможденно, с запавшими от недосыпа глазами. Тэхён вальяжно садится на подготовленный для него стул и закидывает ногу на ногу. Чонгук останавливается позади. — Я пришел просить о помощи. — Вот как? — Тэхён выгибает бровь. — А я думал, ты пришел извиняться и на коленях умолять тебя простить. Это было бы правильнее, ты так не думаешь? Хотя, я вижу, что ты даже не раскаиваешься. — Господин Ким… Тэхён фыркает почти раздраженно. Надо же, вспомнил о вежливости. — Ты не заслуживаешь помощи. Не после того, как ты предал меня и угробил моих людей. Ты понимаешь, что ты отсюда не выйдешь? — Понимаю. — Юнхо опускает голову и сжимает кулаки, сверля взглядом бетонный пол под ногами Тэхёна. — Но мне больше некуда идти. — Что, деньги закончились? — улыбается Тэхён. Юнхо подавлено молчит. Тэхён долгие секунды изучает его ледяным взглядом. — Ты не заслуживаешь ничего. Мои люди все еще хотят тебя разорвать. И я не вижу причин им отказывать. Мужчина неожиданно опускается перед ним на колени и упирается сжатыми кулаками в бедра. — Пусть так. Я готов понести наказание. Но я пришел просить не за себя. Моя дочь остается совсем одна. Я лишь прошу позаботиться о ней и помочь встать на ноги. — Я не благотворительный фонд. Юнхо поднимает голову, в его глазах — усталая покорность. — Я знаю. Поэтому и пришел. Ты не делаешь просто так — ты даешь в обмен. — Мужчина опускает голову и через усилие делает вдох. — Умоляю. Мне больше не у кого просить. Тэхён смотрит на него сверху вниз. — На что ты готов ради дочери? Юнхо не задумываясь, с надломом отвечает: — На все. — Хорошо. Тэхён поднимается со стула. Жест неторопливый, даже ленивый — но от него веет холодом. — Тебя должны были убрать еще год назад. — Тэхён говорит спокойно, почти буднично и медленно обходит мужчину. Юнхо не смеет поднять глаза. Он застыл с неестественно прямой спиной. — Я позабочусь о твоей дочери. Деньги, образование, крыша над головой. — Тэхён останавливается перед ним и смотрит — без жалости, без злорадства. — Но ты отсюда уже не выйдешь. Мужчина на секунду перестает дышать. Тэхён кладет перед ним пистолет. Чонгук замирает. Не моргая, смотрит на пистолет, на дрожащие пальцы Юнхо. И на спокойное лицо Тэхёна. Тэхён знает: Юнхо уже был дома. Навестил дочь, обнял её. Может, даже соврал, что скоро вернётся. — Это больше, чем ты заслуживаешь. Я даю тебе выбор, способ и место. Без свидетелей. Твоя дочь никогда не узнает правду — для нее ты просто... уйдешь. Юнхо сглатывает. Взгляд стекленеет, застывает на пистолете. — А если я откажусь? Тэхён улыбается уголками губ. — Тогда выбора не будет. И способа — тоже. Воцаряется напряженная пауза. Юнхо замирает. Медленно, очень медленно он тянется рукой к пистолету. Пальцы дрожат, но хватка крепкая. — Позаботься о ней, — говорит он, глядя прямо в глаза Тэхёну. — Пожалуйста. — Обещаю. Время застывает, тянется вязкой, тошнотворной субстанцией. Чонгук за спиной Тэхёна не дышит. Он видит дрожащие пальцы, сжатые зубы — и абсолютно спокойного Тэхёна, который не отводит взгляд. Оглушительный выстрел на миг освещает бетонные стены, закладывает уши. Чонгук вздрагивает против воли всем телом, застывает. Спустя бесконечно долгую секунду на них опускается свинцовая тишина. Тэхён окидывает взглядом распростертое на полу тело — безвольное, неестественно изломанное. А после отворачивается и выходит из склада. Чонгук догоняет его на улице. — Что это было? Тэхён достает сигарету, неторопливо закуривает. — Правосудие. Чонгук хочет рассмеяться, но смех застревает в горле. — Ты только что заставил человека убить себя. Это для тебя — правосудие? Тэхён пожимает плечами, стряхивает пепел. — Я бы предпочел для него более мучительный конец. — Что он сделал? — Какая разница? — Тэхён переводит на него спокойный взгляд. — Этого оказалось достаточно. Он бросает окурок под ноги, тушит ботинком. Затем отворачивается и садится в машину. Чонгук остается стоять на холодном ветру, хмуро разглядывая равнодушный профиль через стекло. Он обходит машину, садится на водительское место и заводит мотор. Они в молчании выезжают с территории складов. Чонгук ведет, уставившись на дорогу и сжимая руль до побелевших костяшек. Тэхён сидит рядом, отвернувшись к окну. Тишина давит. — Ты мог просто приказать его убить, — голос Чонгука севший, чужой. — Без этого спектакля. Тэхён даже не поворачивается. — Он хотел, чтобы я позаботился о дочери. Я взамен дал ему шанс уйти самому. Это больше, чем он заслуживал. — Ты заставил человека застрелиться у тебя на глазах! — А что бы ты предложил? Пулю в затылок? Несчастный случай в подворотне? Или простить его и взять обратно? Ты бы за него поручился? Своей головой? — И это по-твоему оправдывает то, что ты сделал? — Ты не в том положении, чтобы мне указывать, Чонгук. Ты ничего не можешь изменить. Чонгук сжимает челюсть. Пальцы на руле немеют. Воздух в салоне становится тяжелым и спертым. Горло сдавливает, и каждый следующий вдох короче предыдущего. — Чонгук? Тэхён поворачивается к нему, но парень не отвечает. Он смотрит на дорогу, которая начинает расплываться перед глазами. — Останови машину. Сознание схлопывается до одной точки — выстрел, тело, пистолет в мертвой руке. Маленькая девочка с заплаканными глазами. Много детских лиц. Песок. — Чонгук! Он резко выворачивает руль вправо, втискивается в узкий переулок и давит на тормоз. Машина дергается и замирает. Чонгук упирается лбом в руль, сжимает его так, что белеют пальцы. Дышит рвано, хрипло, не в силах выровнять ритм. Он слышит на периферии звук открывающейся двери, застилающий голову шум, вакуум, разрываемый приглушенными выстрелами. Он скребет непослушными пальцами по стеклу, еле находит кнопку разблокировки и вываливается из машины. Холодный воздух обдает взмокшую шею. Чонгук тянется в попытке расстегнуть рубашку и освободить горло. Ему душно в этой одежде, в этом тяжелом пальто, накинутом поверх костюма. Его сгибает пополам, ладони упираются в холодный металл. Сердце колотится, отдаваясь в перепонках. Чонгук борется с собственным телом — и проигрывает. Картинка перед глазами плывет. Бетонные стены. Тело на полу. Пистолет в мертвой руке. Песчаные стены. Тело на пыльной земле. Рамин. Черное пятно под головой. Он ничего не может изменить. Шум в ушах. Нечленораздельные крики. Хаос. И снова — выстрел. Запах горячего металла забивается в ноздри. Он ничего не может изменить. Кто-то громко кричит. Настойчиво кричит и кричит… — Чонгук! Вспышка — на секунду он видит, как стоит на коленях у машины, практически утыкаясь лбом в холодную дверь. Он ничего не чувствует. Ни то, как его гладят по волосам, ни как накрывают щеки горячими ладонями. — Эй… «Чон… Гу-ук… Чонгук… Гук-и… Малыш…» Звуки смешиваются в ушах. Чонгук коротко дергает головой. Старается цепляться за голос, за эти слова. — Слышишь? Он коротко кивает. Тяжело выдыхает. Лоб ударяется о что-то мягкое, он слышит над собой выдох. Слышит, как бьется сердце. Слишком быстро. Это не его. — Ты здесь. Со мной. Ты в Сеуле. — Голос низкий, успокаивающий, бархатный. Его хочется слушать. — Дыши. И он дышит. Старается медленнее, замирает на вдохе. — Вот так. Выдох. Вдох. Он чувствует мягкое поглаживание по голове, плечам, спине. Его, кажется, обнимают. — Ты здесь. Со мной. Когда Чонгук приходит в себя, он все еще в переулке, возле машины. Его удерживает Тэхён, обнимает, гладит. Он бледный, без привычного выражения на лице. В его глазах Чонгук видит то, чего там никогда не было. Страх. Неожиданно его накрывает стыд. Он поднимается на ноги и отстраняется, вырываясь из объятий. — Мне нужно побыть одному. — Чонгук… — Не трогай меня! Чонгук отшатывается, не дает к себе прикоснутся. Смотрит почти враждебно. Стыд и злость на себя, на Тэхёна — смешались в одно тяжелое, серое чувство, которое ему оказалось не по силам. Чонгук резко выдыхает, разворачивается и уходит. Тэхён остается в переулке один. Долго смотрит вслед Чонгуку — хмуро, растерянно, не мигая. В этом переулке тишина густая, почти осязаемая. Где-то на другом конце отдалённо шумит оживленная улица — но Чонгука там уже нет. Сбежал. Тэхён выдыхает резко, сквозь зубы. — Черт. Он проводит ладонью по лицу, трет глаза, будто пытается стереть увиденное. Чонгук, сгибающийся пополам, хватающий ртом воздух. Чонгук, который не слышит его голос. И отшатывается, когда Тэхён пытается дотронуться. Все еще дикий. Все еще не подпускает близко. Тэхён достает сигарету. Пальцы дрожат — он замечает это, злится на себя, зажимает фильтр крепче. Прикуривает, глубоко затягивается, почти до кашля. Опирается бедром на капот. Холодный ветер пробирается за пазуху, гоняет дорожную пыль и мелкие обертки. Тэхён докуривает сигарету, бросает под ноги и достает новую. — Дурак, — говорит то ли про себя, то ли про Чонгука. Он стоит, кутается в осеннее пальто от промозглого ветра, курит и ждет. Чего — сам не знает. Погрузившись в мысли, он не слышит шагов за спиной. А когда наконец замечает чужое присутствие, уже становится поздно. Тэхён окидывает людей мрачным взглядом, глубоко затягивается и бросает наполовину докуренную сигарету на асфальт. — Твою мать…

***

Чонгук почти бежит, засунув руки в карманы. Не разбирает дороги — главное подальше от того места, где было так плохо. Он вливается в поток людей, позволяет унести себя дальше. Пока грудь не перестает сдавливать. Пока не становится легче дышать. Чонгук злится. Он растерян, напуган и чувствует себя обманутым. Тэхён использовал его преданность, чтобы сделать из него такого же монстра. И самое ужасное — Чонгук позволил этому случиться. Потому что Тэхён ему нравится. Ему нравится монстр. Чонгук сжимает челюсть и расталкивает остановившуюся посреди дороги компанию, которая перегородила ему путь. А чего он хотел? Чтобы Тэхён оказался благородным бандитом, а Чонгук — его рыцарем в гребаных сияющих доспехах? «Ты уже монстр, Чонгук. Ты пришел сюда, потому что в «нормальном» мире для тебя места нет. И не смей делать вид, что ты лучше.» Эти слова отдаются в голове голосом Тэхёна. И он так чертовски прав. Всегда был. «Ты принимал все, что я тебе давал. А теперь отворачиваешься? Ты такой же лицемер.» Чонгук хмурится до боли, и вдруг останавливается посреди улицы. Что он делает? Он бросил Тэхёна одного где-то в переулке. Чонгук оборачивается и смотрит на улицу так, будто впервые ее видит. «Черт, где я?» Где-то глубоко в груди зарождается паника. Закручивается, расширяется, вынуждая ноги двигаться. Один неуверенный шаг, другой. Чонгук срывается на бег, бросаясь обратно против потока людей. Он бежит, врезается в прохожих, не извиняется, не замечает их. Воздух снова начинает заканчиваться, но Чонгук не может позволить себе остановиться. Не сейчас. Через бесконечные минуты сворачивает в переулок. Сердце ухает вниз и разбивается в желудке. Машина на том же месте, где он ее бросил. Водительская дверь по-прежнему распахнута настежь. — Тэхён? — хриплый голос срывается на шепот. Чонгук делает шаг вперед. Потом еще один. Внутри все леденеет, пальцы немеют. Он оглядывается по сторонам. Заглядывает в машину. За нее. «Нет, только не это» Пыльный переулок. Мысль рисует тело на земле, расплывающееся пятно под головой. Чонгук сжимает челюсть и трясет головой. Он не может сейчас. Не сейчас. Он обходит машину, натыкается взглядом на окурок. Надкусанный, смятый в спешке — Тэхён всегда так зажимает сигарету, когда нервничает. Чонгук поднимает окурок, сдавливает так, что табак сыплется на пальцы. Оглядывается — перевернутый мусорный бак, следы от подошв на грязном асфальте. Его тащили. Его забрали. Чонгук проводит ладонью по волосам, оттягивает выбившиеся из хвоста пряди. Глубоко вдыхает. Достает телефон, набирает Хосока. Пальцы дрожат — он сжимает их в кулак. — Чонгук? Вы опаздываете. Тэхён с тобой? — Его нет. Пауза на той стороне ощущается физически. — Что значит «нет»? Чонгук сглатывает и окидывает остекленевшим взглядом пустой переулок. — Его забрали.