And they were roommates

Будешь ужинать? — безучастный тон. Кавех опёрся о дверной косяк, смотря вроде бы и на человека перед собой, а вроде бы и в никуда. — А ты что, что-то готовил? Да сегодня праздник. Хотя готовит этот товарищ отменно. — Ладно, один поем, — и больше ни слова. Только звуки удаляющихся шагов. — … Аль-Хайтам медленно перевёл взгляд на проём, в котором недавно стоял сосед. Впервые за последнее время в нём проснулся интерес к чему-то кроме горы занудных документов и учебников для уже дышащего в спину проекта. Что-то явно не так. Определённо. Такое уже не в первый раз. И учёный не хотел понимать, почему звуки совести так сильно играют на его обычно хладнокровном характере. Обычно. Обычно Кавех зовёт его ужинать не так спокойно, словно давно смирился с надоедливыми привычками аль-Хайтама за столом и больше не показывает, как держать палочки, когда в меню присутствует что-то иноземное. Эти причитания каждый раз были чем-то особенным, не то, чтобы аль-Хайтам старался их довести до абсурда. Обычно аль-Хайтам вообще об этом не думает. Слишком муторно. Но этот тон… Скрип кресла и нога мужчины была уже почти на месте, а когда тот оказался в гостиной, перед ним раскинулся вид и вправду ужинающего архитектора. Параллельно его глаза с блеском рассматривали что-то в журнале. Невольно аль-Хайтам сам захотел взглянуть, но тут же отмёл эту мысль и, сложив руки на груди, направился к кухне. — Всё в порядке? — всё таким же безразличным тоном кинул учёный. — Более чем, — в голосе ни волнения, ни обиды, ни капельки тех эмоций, которые намекали бы на корень проблемы. — М… — … Почему-то аль-Хайтама прошиб холодный пот. Вода с мытой тарелки каплями выплеснулась на домашнюю одежду. — А это так не звучит, — мужчина не любил оттягивать, поэтому перешёл сразу к делу. Пусть и не знал, к какому конкретно. — Послушай, аль-Хайтам. Тот замер, навостряя слух. Кавех говорил тише, чем обычно. — Я сегодня устал. Давай не будем начинать. Хочешь есть — всё на плите. Невольно аль-Хайтам всмотрелся в приготовленные овощи и рис. Почувствовав, как наговорил лишнего, он легко помотал головой, будто стряхивая ненужные доводы куда подальше. Всё нужное сказано. Однако теперь ситуация ещё хуже, ведь есть в тишине, когда слышно любое твоё движение, а учёный совсем забыл о своей любимой книге для отвлечения внимания, — просто невыносимо убого. Кавеху стало неловко. Это и очевидно: Аль-Хайтам беспрерывно смотрел на него, пытаясь, верно, вывести из себя. «Лучше уж шум раздора, чем гробовое молчание», — размышлял учёный, метаясь в активных поисках начать разговор. Услышь его мысли Кавех, тот бы, скорее всего, злорадствовал прямо сейчас. — Какой-то ты сегодня скучный, — не удержался аль-Хайтам. — Какой есть, — а сосед даже взора не поднял. Да что же в этом журнале интересного такого?! Пару секунд — и учёный оказался позади Кавеха, с усердием разглядывая то, что так долго внимало последнего к себе. И реальность оказалась проще, чем аль-Хайтам успел придумать. Поначалу это застало его врасплох. — Что ты…? Просто здания. — Здания. — Да, здания. А что ты хотел увидеть? — едва Кавех подавил улыбку. — Ничего, забудь, — аль-Хайтам отвернулся. — Ну уж нет, иди-ка сюда. Чёрт. Учёный вздрогнул от того, как резко тёплая рука коснулась его талии и также внезапно повалила на тот диван, где сейчас находилась его вечерняя проблема. Их поза в итоге оказалась настолько нелепой и до безумия неудобной, что Кавех сам не мог освободиться от чужих ног несколько мгновений. Мужчина навис над аль-Хайтамом, чья голова, благо, приземлилась на одну из подушек. — Что за детский сад ты устроил? — нервно сглотнул учёный, и в такой близи невозможно было не заметить столь чарующий жест. Впервые за вечер Кавех искренне улыбнулся. И не только за вечер. Такая улыбка — прямо редкость. — Обычный детский сад. Что-то не нравится? — Не нравится. Слезь с меня. — Можешь уйти. Я же не держу тебя. Архитектор так говорил, но руки самого нежно сжимали плечи мужчины, оставляя за собой щекотно-приятное ощущение. Мурашки. И аль-Хайтам считал это самым настоящим преступлением против себя. Ага, не держит он. — Мог бы сразу сказать, что хочешь внимания, — теперь Кавех, не отрываясь, смотрел только на соседа, что не могло не пугать ещё больше. — А говорил, что устал. Противоречишь себе. — Может быть, и противоречу. Что же касается тебя… — Больше ни слова, — стараясь не показывать румянец на щеках за красиво ниспадающими волосами, выпалил учёный. — Было лучше, когда ты молчал. — Как скажешь. И в последний момент, когда аль-Хайтам уже хотел вздохнуть с облегчением, на его приоткрытые губы легли другие, помягче, но с большей страстью подминая под себя, завораживая и перехватывая дыхание. Одна рука Кавеха без всякого напора, раздражения или чего-то такого, прошлись по талии — грязный ход, — другая всё не отставала от треугольников шеи, ключицы, что в домашнем бадлоне прекрасно показывали всю свою красу, плеча и локтя. Аль-Хайтам почти забыл, как дышать. Невыносимые звуки их губ, которые хотелось заглушить, и этот невыносимый взгляд приоткрытых в блаженстве бронзовых глаз — всё слишком. Умоляю, поменяйте мне Кавеха. Этот какой-то бракованный. Ужин одиноко остывал.