Ровно шестьдесят семь

             Чонин нежный и ласковый, ластится, словно кот, зарываясь носом в шею; а еще он очень хитрый и щурится вечно подозрительно-игриво, как самый настоящий лис. Феликс только по носу его за это щелкает, а когда никто не видит, целует в ямочки на щеках, которые так сильно любит.       Феликс лежит на соседней подушке и смотрит на него влюблёнными глазами, очерчивая взглядом острые черты лица, а Чонин в этом время тычет кончиком указательного пальца в скулы и нос старшего, считая веснушки на его лице.       — Ровно шестьдесят семь! — счастливо заявляет Чонин и чмокает Феликса в уголок губ.       — А в прошлый раз было шестьдесят пять. Две лишние где-то посчитал получается, — смеется он.       — Не-е-ет, — тянет Ян. — Подожди, — хмурится он и снова принимается считать.       Феликс ему нежно улыбается, позволяя вновь нежно понажимать подушечкой пальца на свои щёки.       Феликс любит Чонина очень. Любит целовать его в кончик носа и прижиматься всем телом; любит, когда он болтает без умолку и когда молчит, залипая в одну точку; любит с ним дурачиться и смеяться, но больше всего любит его трогать.       Чонин чувствительный и нежный. На его коже мурашки появляются от самых невинных касаний, а дыхание сбивается от ласковых поглаживаний. И вот сейчас Феликс сжимает ладонью его талию через слой ткани и ощущает, как он напрягает живот, но лицо все равно держит невозмутимым.       Феликс пробирается кончиками пальцев за край футболки и ведёт ладонью вверх по рёбрам, вынуждая сделать глубокий вдох. Он тянется вперёд и касается губ Чонина своими, а он даже не возмущается, что сбивается со счёта. Отвечает на поцелуй ласково и трепетно, смыкая веки и зарываясь в волосы старшего рукой.       Феликс целует аккуратно и не настойчиво, всю свою любовь вкладывая в робкое касание губами и сплетение языков.       Чонин, как самый младший в группе, многому учится у мемберов. И не то чтобы это что-то хорошее прям. У Минхо перенимает саркастичные фразочки и любовь к лапанью чужих задниц, у Хёнджина — надменность, у Джисона — громкие слова и глупые повадки, на исходе получая дерзкого ребёнка. И с первого взгляда кажется, что ребёнок, со второго — что дерзкий, с третьего удивляешься, что такое и вовсе комбинируется.       И всё-таки первое впечатление самое правильное, потому что стоит Чонину остаться с Феликсом наедине и вся дурость исчезает, а от дерзости лишь пыль остаётся.       Феликс стреляет в него глазами, будучи на людях, и пронзает порой убийственным взглядом, мол, что творишь? А приходит в общагу, залетает в комнату младшего, ныряет к нему под одеяло и зацеловывает до полусмерти.       Феликс очень его любит.       Феликс стягивает с него футболку и оставляет россыпь поцелуев на шее и ключицах, тянется губами к груди и выкладывает влажную дорожку вниз к животу. Снимает с него джинсы, когда Чонин любезно приподнимает таз, и следующий поцелуй приходится на косточку на лодыжке.       Чонин смущённо прячет глаза за веками и глупо улыбается, пока Феликс нежно касается губами его бёдер, выцеловывая внутренние стороны, а после тянется руками к кромке боксеров и немного приспускает их, позволяя твердому члену шлепнуться о живот.       Чонин берет его за руку и переплетает их пальцы, когда Феликс ловит губами головку и смачивает слюной, толкает ее за щеки и вылизывает выпирающие венки, ощущая приятную пульсацию на кончике языка. Чонин ласково поглаживает его по голове, приминая торчащие прядки волос, и тихонько стонет, хотя мог бы и не сдерживаться, ведь они в общаге одни, а Феликс очень любит его высокий голос.       Чонин обвивает его лицо ладонями и приподнимается, чтобы коснуться его губ своими. Утягивает во влажный поцелуй, вынуждая лечь рядом, и запускает руку в его штаны, обвивая кольцом из пальцев налитый кровью член. Феликс следует его примеру и приглушенно скулит ему в рот, выписывая зигзаги кистью, обвив ладонью головку члена.       Воздуха катастрофически не хватает, пульс учащается, и Чонин спускается поцелуями к шее, немного больно кусает в плечи и оставляет мокрые следы языком на выпирающих ключицах. Горячее дыхание обжигает нежную кожу, и Феликс плавится от жарких поцелуев и несдержанных прикосновений.       Феликс пачкает руку Чонина, замирая с так и не сорвавшимся стоном на губах, и Ян кончает следом в его кулак.       Феликс тяжело дышит, больно кусая губы, и ощущает слабую дрожь в коленях. Чонин поднимает голову и крепко целует, прежде чем сходить за салфетками. Убирает весь устроенный беспорядок, стирая следы с рук и животов, и натягивает на Феликса одежду, а затем уж и на себя. Чонин снова припечатывается к чужим губам, но ненадолго; проводит по ним языком и отстраняется.       Чонин снова тычет пальцем в лицо Феликса, бормоча под нос: "один, два, три...", а Феликс только тихо хихикает.       — Шестьдесят шесть, — Ян касается впадинки у глаза, — шестьдесят семь, — и виска. — Всё.       — Получается, в прошлый раз не досчитал? — Феликс нежно-нежно ему улыбается, оголяя ряд белоснежных зубов.       — Наверное, — поджимает губы Чонин. — А может, новые родились.       Феликс смеется и целует его в ямочку на правой щеке.       — Пусть ещё рождаются, — лепечет младший. — Я все их люблю. Они красивые и похожи на звезды.       Феликс проводит ладонью по щеке Чонина и собирается что-то сказать, но тот говорит первым.       — Я всё в тебе люблю, — вздыхает Чонин. — Очень-очень.       — И я всё-всё в тебе люблю, — обещает Феликс. — От пяточек до ямочек на щеках.       Чонин смущённо улыбается и трётся о кончик носа Феликса своим.       — Очень-очень.