Шрамы

Кэйа - дурак. Живет в Петербурге и ходит по нему в радужной рубашке. По мнению его сводного брата это то же самое, как если бы он встал посередине Сенной площади в час пик и кричал: "Я ГЕЙ! ПОБЕЙТЕ МЕНЯ!!" И его били. Не раз и не два. А Кэйа залеплял царапины пластырями, морщась от того, что в ранку попал йод, спрашивал в шутку "почему Нолик голубого цвета?" и, не дождавшись от Дилюка ответа, отвечал сам: "потому что ноль - это ненатуральное число", потом надевал ту же самую рубашку и, как мазохист, шел получать новые ранения. Из-за этой рубашки его отчислили из универа. Конечно, они наплели что-то про то, что Кэйа - неисправимый прогульщик, лодырь и бездельник, экзамены списал и просиживает в университете государственные деньги. Но Дилюк же видел, как Кэйа ночи напролет зубрит, перечитывает лекции, лазит по интернету в поисках справочников. Не из-за этого его исключили. Не из-за этого. Из-за рубашки. Из-за его ориентации. Гребаные гомофобы. Дилюк одновременно бесился из-за всего этого, одновременно жалел Кэйю. И когда Альберих долго не возвращался домой, а потом приходил на час позднее, чем обычно, Дилюк скрывал свою радость за безразличием, говорил "а, это ты...", вместо "о боги, Кэй, наконец-то!", и вместо того, чтобы обнять, посылал вынести мусор. Кэйа покорно шел на улицу, а Дилюк, отодвинув занавеску, с тревогой смотрел за ним, стараясь не потерять его в темноте двора. Вдруг на него снова нападут, а у него заняты руки. Кэйа на боль не жаловался никогда, иногда только просил перевязать там, где сам достать не мог - на спине, на плечах, на шее. Его старались ранить в самые незащищенные зоны, Дилюк боялся представить, как выглядит его грудь. Ее Кэйа чаще всего перебинтовывал один в темной кухне, когда думал, что брат уже спит. Они жили одни, Дилюк работал в местном баре, Кэйа тоже зарабатывал как мог - одно время набивал в каком-то притоне татуировки, потом занялся торговлей игрушками в детском магазине. Но как-то он пришел на смену в своей рубашке... Сколько раз Дилюк просил его не надевать больше нелюбимую городом вещь. Сколько раз забирал - и отдавал плачущему Кэйе обратно, только бы не видеть чистых слез, катящихся из-за него по карамельным щекам. Сколько раз раскаивался потом, что заставил Кэйю, такого чувствительного, огорчаться. Альберих умолял Дилюка отдать ему рубашку, говоря, что он без нее не Кэйа. Когда отец Дилюка забрал его из детдома - от него отказались родители - это был запуганный, дрожащий паренек и, увидев его, Дилюк сразу захотел его обнять, но постеснялся. Теперь же каждый раз, когда Кэйа появлялся в поле зрения, Дилюк давил в себе желание прижать его к себе и целовать, пока не подкосятся ноги, отдышаться и снова целовать. Кэйа только освоился в новой семье, только подружился со сводным братом, как Крепус попал в аварию и умер. Семнадцатилетний Дилюк и шестнадцатилетний Кэйа остались одни. До совершеннолетия Дилюка с ними жила подруга отца, строгая, молчаливая и вечнозанятая женщина. В день рождения Рагнвиндра она уехала от них, проворчав "слава тебе, Господи". Кэйа тогда робко погладил Дилюка по руке и попросил расчесать ему волосы, на что Дилюк рыкнул на него и пошел к себе, спиной чувствуя огорошенный и грустный взгляд брата. Ему было немножко стыдно, но ведь он только что остался совершенно один, без поддержки, с младшим братом, которого тоже надо кормить. А он его отвлекает. Кэйа причесался и ушел на улицу. Вернулся запыхавшийся, но довольный донельзя, с двумя новыми элементами облика: первый - незастегнутая радужная рубашка, надетая поверх белой футболки, а вторым являлся свежий кровоподтек под глазом. Дилюк закатил глаза, потребовал объяснений, получил их, отобрал рубашку и со словами "чтобы больше такого не было" ушел к себе. Через некоторое время, проходя по коридору, он услышал тихий всхлип, удивленно заглянул в кэйину комнату - брат его лежал на кровати, свернувшись клубочком, как брошенный котенок, и плакал. Сердце Дилюк сорвалось вниз, плечи опустились, ведь что бы он не говорил брату в порыве эмоций, он любил его. И уже давно не как брата. И поэтому он вошел к нему, сел на кровать и долго сидел молча, вслушиваясь в сдерживаемые всхлипы. Потом встал, пошёл в свою комнату, взял рубашку, положил её на кровать брата и, тихо закрыв за собой дверь, ушел. Позже заплаканный Кэйа обнял его сзади за плечи и сказал, что любит. Дилюк пережил внутри извержение вулкана, внешне же не подал виду и лишь резко сбросил с себя его руки и ушел работать, закрывая лицо челкой, чтобы брат не заметил румянца. А Кэйа, привыкший к такому, лишь с улыбкой завернулся в рубашку и лег спать. *** Вечером Дилюк вышел из дома и направился по направлению к магазину. Из хвоста выбилась прядь и он распустил волосы, чтобы завязать хвост заново. На ходу это делать неудобно, и он остановился напротив чужого двора, и, пока расчесывал волосы пальцами, краем глаза заметил там знакомую фигуру и опустил руки, почуяв неладное. Алые глаза напряженно вглядывались в полумрак. Что там происходит? Дальше он уже не думал, он бежал. *** Кэйа, как обычно, гулял по городу в так полюбившейся ему рубашке. Все было спокойно, на него никто не пялился и на сердце полегчало. Он зашел в какой то двор, где когда-то обнимал дерево, потому что ему некого больше было обнимать. Он медленно шел, слушая пение птиц и пиная камешки, глубоко засунув руки в карманы джинс. Он думал, что мир жесток: ведь он никому ничего не сделал, просто носит то, что ему нравится, просто его привлекают люди (один человек, если быть предельно честным) его же пола. И что?... Он осекся: к нему приближалась внушительных размеров фигура. Кэйа сразу напрягся, к нему слишком часто подходили такие вот. И ничем хорошим это не кончалось. Парень подошел ближе и начал его рассматривать. Кэйа медленно вытянул из уха наушник и сунул в кейс ко второму. Парень жестко смотрел на него, потом тихо сказал: — Ёбанный гей. И пошел к нему. Кэйа расправил плечи, глубоко вдохнул воздух, готовясь к драке, как вдруг что-то красное пронеслось мимо него, толкнуло его в сторону, отчего он едва удержался на ногах, а потом чей-то кулак с громким хрустом врезался в челюсть парня, а Кэйю схватили за руку и потащили прочь, а потом голос Дилюка сказал: — Бежим, дурак, если жизнь дорога. И Кэйа побежал за братом, спасшим его. Ничего не понимая, он несся по улице, чувствуя тепло ладони Рагнвиндра на запястье. Дилюк сжимал кэйину руку одновременно и сильно и как-то еще, нежно, что ли. Будто боялся сломать и хотел не отпускать никогда. Дилюк остановился на детской площадке, такой же раздолбанной, как и все в их районе. Петербург блестящий лишь в центре и только для туристов. Рагнвиндр сел на скамейку, потянув Кэйю за руку. Альберих послушался и сел рядом с ним. Они сидели вместе и пытались отдышаться после недолгого, но энергичного спринта. — Вот такие тебя и увечат? — глухо спросил Дилюк, не смотря на Кэйю. — Нет, — соврал тот, — обычно они все же поменьше. Хотя разные бывают. Молчание было полно недосказанных тайн, оно было тягостным и оба ждали, когда же оно прекратится, в то же время не решаясь его нарушать. Кэйа, прячась за челкой, искоса поглядывал на брата. Его переполняла любовь и благодарность, в кончиках пальцев покалывало от желания обнять его и прижать к себе, к груди, ближе. Не зря его все бьют, он неисправим. — Я вот чего не понимаю, — начал Рагнвиндр, сосредоточенно ковыряя советских времен асфальт носком ботинка, — не ты один тут гей, почему бьют только тебя? Он поднял голову и прямо, ясно посмотрел Кэйе в глаза. Сердце Альбериха упало и он растаял. Губы растянулись в удивленной улыбке, а Дилюк нахмурился: — С хуя ли улыбаешься, дурак?! — он вдруг быстро оказался рядом, совсем рядом... в каком-то сантиметре от губ Кэйа он остановился и прошипел: — А потому что я не хожу в радужной рубашке, поэтому я целый. А ты дурак, вот и битый. Поцелуй, резкий и агрессивный, громкий и мокрый, соединил их минуты на две. Кэйа держал руками лицо Рагнвиндра, поглаживая его щеки, а Дилюк придерживал его шею, прижимал ближе, наклонял его голову, повелевал и властвовал. Кэйа мягко отодвинул голову Дилюка от своего лица и, смущенно улыбаясь, сказал: — Здесь опасно... пойдем домой? — и за нежность в его голосе Дилюк без сожалений продал бы душу. — Мне все равно, — прошептал он, прикрывая глаза, — дом далеко, я хочу сейчас... Кэйа прижался лицом к его лицу и умоляюще прошептал: — Люк, если нас увидят... я беспокоюсь за тебя. Алые глаза гневно вспыхнули. — А за себя?! — А что я, я привык, меня не жалко. Дилюк нахмурился, отстранился от него и заграбастал его руку, вставая. — Уговорил, пошли быстрее. *** Столько поцелуев, объятий, поглаживаний, ласкового, прерывистого шепота не видела еще ни одна дверь за всю историю их существования. Дилюк, приведя Кэйю домой, не мог больше терпеть и прижал его ко входной двери, параллельно закрывая за собой квартиру на все замки. Они жались друг к другу, как замерзшие котята, но им не было холодно - страсть согревала их сердца, внутри подогревалось желание и раскаленной лавой ласк выливалось наружу. Они старались погладить друг друга везде, нащупать под такой лишней сейчас одеждой чувствительные точки, они целовали во все места, до каких могли дотянуться, у Кэйи под ухом уже красовался укус, и, как следствие, у Дилюка - не в кровь, конечно, - расцарапано плечо. Поцелуи сыпались как из рога изобилия, так тепло, губы к губам, щека к щеке, тихие вздохи и коленка Кэйи, упирающаяся в пах. Даже так? Дилюк поднимает ногу, не глядя, развязывает шнурки, повторяет те же действия со второй ногой, после чего ведет ладонью по бедру Кэйи и его нога послушно поднимается и Дилюк развязывает и эти шнурки, а потом еще, кидает его конверсы прямо вниз без всякого сожаления, зацеловывая щеку Кэйи под глазом, ведет юношу к себе в комнату, но ласкаться не прекращает, из-за чего они идут медленно, скорее на ощупь и по памяти, еле-еле попадая в дверной проем и собирая все углы попадавшейся по пути мебели. Кэйа икрами утыкается в кровать - цель достигнута! - и падает на нее от толчка, Дилюк запрыгивает сверху. Ласки продолжаются и, вместе с нарастающим возбуждением, становятся грубее. Уже все пуговицы на рубашке Альбериха расстегнуты и Дилюк продолжает дразнящие действия не открывая глаз, не видя орнамента шрамов на груди, которую покрывает поцелуями, влажными следами и укусами, вырывая из нее прерывистые вздохи и тихий скулеж. — Сколько тебе лет? — вдруг спрашивает Рагнвиндр, голодно глядя в подернутый поволокой лазурный глаз. — Почти девятнадцать, продолжай, тебя не посадят, — в лихорадке шепчет Кэйа, нервно сжимая в кулаках ткань, скрывающую плечи Дилюка, — тем более, я тоже этого хочу. Этого достаточно, чтобы у Дилюка сорвало крышу, и ее срывает, уносит ветром далеко и надолго. Ну и, в общем-то, скатертью по жопе, нафиг она нужна, когда он в постели с Кэйей? Дилюк задыхается от этих слов, опускает глаза.... Они расширяются и он припадает к бледным полоскам шрамов, зацеловывая некогда поврежденные участки кожи. Следы от незаслуженных ранений, глубоких и нет, узких, как ниточки и рваных, как модные джинсы, причиняли сейчас Дилюку почти физическую боль. Он лизал их, целовал, но только не кусал: кожа и так натерпелась грубости. Кэйа выгибался, скулил, потирался о любовника своим возбуждением, а потом резко сел и скинул Дилюка на кровать. Рагнвиндр в замешательстве; Кэйа хватает свою радужную рубашку, лежащую под боком и теплую от навалившихся на нее разгоряченных тел, хватает и резко дергает в стороны. Раздается треск ткани и удивленный звук производства Дилюка. Последний не совсем понимает, что происходит, но предпочитает не влезать. А Альберих бушует вовсю, беспощадно рвет яркую фланель, кромсает воротник, уничтожает рукава, оставляет от спины одни лохмотья. Потом кидает ее в сторону и набрасывается на любимого с объятиями. — Всё. Теперь я и без нее я. Благодаря тебе. — Благодаря мне на твоей груди не появится больше ни одного шрама, — шепчет Рагнвиндр в ответ и тянется к его губам. Он обязательно сдержит свое обещание.