Sketches.

Федор взглянул в окно, где маячила высокая луна, путаясь в темных облаках. Всё прочее, что виднелось днем, ныне погрузилось в непроглядную тьму. На периферии сознания мелькнул высокий силуэт: тот неспешно подходил к спине его, кладя одну руку на межлопаточную область Достоевского. Осаму протянул ладонь к телу, с трепетом оглаживая спину того чрез тонкую белоснежную рубашку. Пальцы мягко скользили по позвонкам, словно пересчитывая их, медленно спускались по плечам в шёлковых рукавах до оголённых и вечно холодных кистей. Вкладывалась невероятная нежность в каждое движение по телу. Это были попытки немного расслабить того от предстоящего. Он зацепился за край ворота рубашки, бережно расстегнув несколько пуговиц. Немного приспустив с худых плеч свободную белую рубашку, он пододвинулся ближе к его изящному изгибу шеи. Резкая боль от впившихся клыков в шею разошлась по всему телу, а затем... затем Фёдор стал ощущать внезапную боль в зубах, очи накрыла пелена тумана, оттого те невольно смыкались. Он издал что-то на подобии вздоха, как прикоснулся к своим ушам и понял, что те несколько деформировались. Пока потери незначительные, однако он понимал, что это пока. Спустя некоторое время он заметил, что лицезрит все уже в несколько других оттенках, да и к тому же пред глазами все плывёт, что придает окружающим его объектам ещё более резкое очертание. Дазай все так же терпеливо ждал полного видоизменения того, ненароком засматриваясь на открытую конечность с укусом на ней, захлебываясь в навязчивом желании выпить всю его кровь, а после... Впрочем, неважно. Ведь он не смерть гарантировал. Он гарантировал бессмертие. Потому тот лишь стиснув зубы, наблюдал за преображением Достоевского. Вскоре томительное ожидание оправдалось: он буквально «переродился» на его глазах и стал краше. Конечно, краше по-своему, по-вампирски. Когда Федор на мгновение оголил клыки, тот подметил, что те, как и положено, стали белее и длиннее. А десна, что заметно побледнели, обнажали прочие, такие же белые зубы. Уши стали, как и клыки, острее. Полуприкрытые очи приобрели оттенок, аналогичный цвету крови на шее Фёдора, сравнил про себя Осаму, пока разглядывал того. И разве что его фарфоровая кожа, кажется, никак не поменялась в цвете, тем лучше: не придётся долго привыкать к новому его обличию. Осаму встаёт около Фёдора и тоже глядит в окно. Было полнолуние, однако тёмные, вновь нахлынувшие и бегущие по небу облака создавали удивительную игру света и тени. Сначала он ничего не мог разглядеть — все вокруг оказалось в глубокой тени. Затем узкая полоса света рассекла темноту. Бледный, можно сказать, совершенно безэмоциональный лик Достоевского освещался в серебрянном сиянии луны. Новое облако мгновенно покрыло все мраком. Город словно вымер — ни души. Дазай же взял под руки того и направил в сторону постели, ибо тот сильно истощен своим преображением. Теперь Фёдор один из них.