Sketches.

Вокруг все бело и пусто, словно чистый лист, оторванный навсегда от остальных. Белизна режет глаза до мутных пятен, потому оставалось лишь зажмуриться в попытке избавиться от них. И после, открыв глаза, Джонатан оказывается по середине поляны, усеянной цветами разных форм, что расплывались подобно акварельной кляксе. «Джонатан...» — кто-то тянет его имя нежно, совсем как мать зовет сына домой. Но Джостар понимал, что голос точно не принадлежит его матушке Мэри. Он идет вслед за зовом, позабыв обо всех вопросах, что прежде его гложили: почему-то стало спокойнее. Затем Джонатан взглядом натыкается на группу людей. Из-за высокой травы показалась знакомая макушка, которой Джонатан не придал особого значения, ссылаясь на то, что силуэт был размыт, оттого и непонятен. Но все же он всмотрелся в эту золотую макушку... Это была Эрина. Которая была прекрасна. Как и всегда. Высоко в небе сверкали звезды — холодные и далекие свидетели момента, казавшегося монументальным Джостару. Он побежал к Пендлтон, шелестя травой и думая лишь о том, как будет комкать ее платье в попытках обнять настолько крепко, насколько это позволяют ребра. Она же ласково хватает за обе щеки Джонатана, стирает нежными подушечками пальцев хрусталики слез. Потом целует эфемерно в губы, едва касаясь. — Джонатан, с днем рождения тебя, любимый, — всхлипывает Эрина, еще раз целуя в губы. Они долго стояли так, обнимаясь и плача от переизбытка чувств. Потом Пендлтон сказала, что они будут теперь навсегда вместе и у Джостара есть целая вечность рассматривать ее очаровательные очи цвета хризолита и думать лишь о ее шелковых блондинистых волосах. Джонатан не знает, сколько еще дней рождения он отметит в этом месте, где все души обретают покой. Но если подле него всегда будет Эрина, то он готов провести эту вечность вместе с ней.