Sketches.

Краска густыми мазками накладывается на холст, пока мастихин издает трескучий звук, каждый раз задевая предыдущий слой. Он вновь кидает липкий взгляд, словно пытаясь разобрать на мелкие частички пенопласта, что потом будут противно скрипеть, на темноволосую модель. Однако она больше напоминала неподвижную статую, сидящую на фоне белых лоскутов ткани и пестрых искр сока граната, вперемежку с чем-то по-странному более темное и более жидкое на вид. Художник стучит мастихином, когда кладет его на столик подле мольберта, оценивающе глядя то на модель, то на свой портрет, придирчиво подправляя локоть бледной кожи или косточки граната на нем. Но проблема была в другом: не хватало цвета. Художник берет красную краску, но наносит ее уже кисточкой, смешивая цвет прямо на холсте и рисуя вкрапления на гранате четче, иногда более разбавленным водой оттенком проходясь по льну за моделью. Художник потом снова хватается за мастихин, беря с палитры уже намешанный оттенок, который был темнее прошлого, прокладывая узорчатую дорожку от предплечья до живота. Затем произвольно проходится багровым по всем участкам кожи, не забывая сравнивать с реальной композицией. Модель же скатилась по стене и теперь уже полулежала, мня под собою чисто-белый лен и отодвигая гранат от себя рукой, кажущейся тяжелой из-за медленности и неестественности действия. Когда же голова модели повернулась вбок, а волосы шелковой черной шторкой закрыли стеклянные глаза ее, художник немного раздражился, но продолжал аккуратно рисовать мастихином следы гранатового сока и все еще чего-то зловещего и угнетающего, совершенно непохожего на сок, что Осаму Дазай, — как он сам подписал после свою картину, чтобы, наверное, не забыть — передал прекрасно. Однако из-за пелены ужасающе красного цвета всюду, почти стало не видно бледную, нетронутую кожу, почти как у ангела, и черничные вены на руках, что в жизни даже, как показалось Осаму, переливались перламутром. Или, по крайней мере, просто блестели. Картина, созданная из хаотичных мазков, растворяла внутри себя нарисованное тело издевательски медленно, проходя еще раз бордовой краской по каждому сантиметру бледной кожи. И последний мазок, завершающий картину, был сделан с такой легкостью и непринужденностью, на которую только способен Дазай. Тело модели окончательно скатилось и с грохотом упало на холодный пол. В этот раз Осаму даже глазом не дернул, лишь хмыкнув и кивнув самому себе, что он наконец закончил картину. Это означало то, что нужно заканчивать. Чтобы исполнить обещание модели о двойном суициде. Конечно, с разницей в несколько часов. Надо было запечатлеть неживую красоту. Около мастихина, красок, палитры, кисточек и баночки с водой, на столике около мольберта лежал кухонный нож, что был перепачкан в жидкости, странно напоминающую по цвету ту, которая была на картине. Осаму берет этот нож и со звуком вспарывающейся кожи режет себе сонную артерию на шее. А через несколько дней по жалобам соседей об отвратительном запахе мертвечины из квартиры, куда недавно переехал неместный юноша по имени Федор, мол, к своему давнему другу, хотя те были уверены, что Осаму уже умер, ведь не выходил долгое время из своей «конуры». Полицейские удивились, когда обнаружили дверь открытой. В помещении действительно ужасно пахло, а когда они зашли в одну из комнат, где кроме двух полусгнивших тел, холста, испортившегося граната и своеобразной стенки, на которым был перепачканный в бурых пятнах лен, ничего не было. На холсте был один из убитых, который, как предположили потом, был зарезан ножом. При экспертизе обнаружили, что некоторые элементы на картине были нарисованы кровью.