Берлинская аристократия: Закулисье войны

Поместье «Фалькенбург» 1938 год.

      — Франц! —счастливый голос Ирэн разнесся по коридору, когда девушка наконец нашла своего брата в бесчисленных коридорах поместья. Он стоял напротив высокого округлого окна. Весь его образ буквально кричал о дороговизне и о том, что это все сшито специально для него — темно-синий костюм в белую тонкую полоску. Пиджак юноша осторожно держал в руках, такой же темно-синий с белым жилет, подтянутый сзади, обтягивал его талию, делая его стройней и шире в плечах. Брюки имели идеальную линию сгиба, а рубашка чуть ли не скрипела от крахмала и новых материалов, еще не привыкших к телу.       Этот костюм доставили Францу буквально пару часов назад, как подарок на сегодняшний день рождения.       Ирэн, замерев в проеме коридора, долгую минуту разглядывала своего брата в свете утренних лучей, которые пробивались сквозь окна.       — Как прекрасно ты выглядишь — наконец вымолвила девушка, мелкими шагами проходя к Францу. Она встала перед братом, с улыбкой разглядывая голубые глаза. — Именинник. — она протянула руку к волосам парня и осторожно выправили две тонкие пряди так, чтобы они спадали на глаза. — Так то лучше. А это тебе — девушка вытащила вторую руку из-за спины и протянула Францу небольшую коробочку.       Фальке улыбнулся на это, немного встряхивая головой. Да, такая укладка ему привычна.       Когда девушка показала коробочку, юноша немного вскинул брови, улыбаясь шире. Внутри футляра, на шелковой белой подстилке, лежала брошь для галстука в виде мотылька. Франц аккуратно вытащил украшение и осмотрел его на свету, присматриваясь. Крохотные глазки-бусинки мотылька были сделаны из такого же янтаря, что и браслет, который Франц подарил сестре. Юноша счастливо улыбнулся девушке и посмотрел в ее глаза.       — Поможешь? — Ирэн улыбнулась, взяла из ладони парня брошь, выправила галстук и пристегнула к нему украшение, после возвращая все в надлежащий вид.       — Выглядишь еще лучше — сказала девушка, поправляя воротник рубашки у брата, после отходя. — Сегодня мы собираемся на Скачки. Последние в «Большой неделе».       — В Баден-Баден? — спросил Франц, надевая пиджак и застегивая одну пуговицу. Конечно же он знал, куда они отправляются.       — Да, конечно. Твоя любимая лошадь — Восьмая, участвует. — ответила Ирэн, поправляя свое черное зауженное на талии платье.       — Тогда день обещает быть прекрасным.       — Это твой день. Пойдем, машина ждет.

***

Ипподром Иффецхайм. Город Баден-Баден. 1938 год.

      Как только Франц и Ирэн вышли из первой машины, которая припарковалась у парадного входа в ипподром, на них обрушились вспышки камер и шум толпы журналистов.       Семья Фальке уже давно привыкла к тому, что на каком бы светском мероприятии они не появились бы, их всегда будут преследовать вспышки камер, объективы которых хотят запечатлеть семью в лучшем кадре, опубликовать это и получить большие денег.       Поэтому Франц, пропустив вперед сестру, очень спокойно и гордо прошел по дорожке до входа в здание. Следом за наследниками прошли и родители — Леонора фон Фальке и Герхард фон Фальке. На счастье всех четверых, журналистов не пустили в главное здание, потому что понимали, что представителей телевидения здесь и так будет достаточно. Как никак это финальные скачки второго сезона.       Помимо выхода на трибуны, в здании ипподрома располагались и многие другие зоны для различных мероприятий: рестораны, зоны отдыха, отель, чуть в стороне были крытые манежи и помещение аукциона.       — Где наши места? — спросил Франц, когда вся семья получило разрешение выйти на трибуны. Скачки должны были скоро начаться, некоторых лошадей можно было уже заметить в воротах.       — Второй открытый ряд на свежем воздухе за столом — ответила Леонора, поправляя свою шляпку с белой лентой, заколотую набок. Ирэн тем временем тоже занималась своей шляпкой, которая была идентична маминой, но только лента была черная, под платье.       — Вот там — сказал Герхард, указывая на свободный и уже накрытый столик.       — Пойдемте, уже пора занимать места.       — Думаю, они не начнут, пока ты, как именинник, не займешь свое место. — предположил отец и хитро глянул на сына. Да так, что Франц мог подумать о том, что начало скачек зависит от него. Он оглядел трибуну, заметил в будке для дикторов пару человек, которые смотрели на Фальке младшего, будто ожидая.       «Надеюсь, хотя бы сами скачки не проплачены» — думалось ему, пока он садился за стол и принимал от официанта бокал вина.       Им накрыли большой широкий стол, где на диване смогли уместиться отец, Ирэн и Леонора, а Францу предложили занять кресло во главе. Таким образом, чтобы он мог беспрепятственно встать с места, подойти к перилам яруса и увидеть лучшие моменты скачек.       — Наша белая звезда уже там? — поинтересовался Герхард Фальке, отрезая головку сигары, чтобы закурить. А Франц, который как раз таки обратил свой взгляд на скаковые ворота на поле, задумчиво кивнул, высматривая белоснежного скакуна.       — Да, она там, наша Восьмая. На нее ставили, отец? — поинтересовался юноша, разворачиваясь обратно к отцу. Тот рассмеялся, довольно улыбаясь и активно кивая.       — Конечно ставили, дорогой. Она одна за пару лет наконец обогнала призера и заняла первое место. Сейчас ставили многие — мужчина похлопал себя по сердцу и Франц сумел предположить, что во внутреннем кармане его пиджака уже лежат либо взносы, либо списки голосующих. — Так что она победит.       Франц кивнул на это и вытащил из кармана жилета часы, проверяя время.       — Скоро начнется.       — Ох, тогда давайте выпьем за нашего именинника и начнем праздник! — воскликнула Леонора, приподнимая бокал. Все последовали ее примеру. — За Франца! — повторили все и бокалы звякнули друг о друга.       Когда все скаковые пары уже стояли на своих местах — за стартовыми воротами — заезд начался. В одно мгновение со стартовым выстрелов открылись и ворота, лошади со своими жокеями ринулись вперед даже не во весь опор, чтобы сэкономить силы скакуна для финальных секунд.       Франц, стоя у перил, внимательно наблюдал за тем, как лошади стартуют. Его Восьмая не отставала, но и не спешила — шла в общей куче, в середине. Им предстояло по меньшей мере два круга в конце которого они финишируют.       Гул голосов тех, кто был на трибунах, немного стих, когда все лошади успешно стартовали и направились к финишу. Все неспешно обсуждали и наблюдали, слушали дикторов, которые горячо пересказывали события на поле.       — Она хороша, — заметила Ирэн, всматриваясь в их белую лошадь, когда вся масса скакунов оказалась у их ближнего борта и пошла на второй круг. — кто ее тренировал?       — Один очень талантливый тренер со стороны отца.       — Надеюсь, не Герман? — произнесла Ирэн и эти слова заставили Франца посмеяться, мотая головой.       — Нет, не наш Герман-любимчик лошадей. Он еще слишком восторгается всеми из них, чтобы тренировать одну — ответил Франц, улыбаясь, присаживаясь на свое место.       — Но когда-нибудь.— протянула Ирэн, беря небольшой эклер из общей массы сладостей и осторожно откусывая.       — Когда-нибудь все может случиться, дорогая сестра.       Скачки подходили к своему горячему завершению, когда лошади шли на последнем отрезке к финишу. Дикторы уже выкрикивали свои предположения из-за накала страстей — лошади сменяли первенство друг друга за доли секунды и волновали публику.       Франц стоял у перил, вцепившись в них пальцами, и внимательно наблюдал за своей Восьмой, которая должна была вырваться вперед.       Все произошло за несколько секунд.       Восьмая вырвалась вперед со всей своей прытью, ее голова первая пересекла линию финиша.       Трибуны разразились криками ликования, авиациями, шумом и гамом. Пробки от шампанского с подобием выстрела вылетали из горлышка, жидкость пенилась, выливалась.       Когда Франц, под шум общих голосов, развернулся к своим родным, то встретился с их счастливыми взглядами: отец улыбался, смеясь и покуривая сигару, мать сдержанно аплодировала с улыбкой, а Ирэн выдавала чуть больше эмоций.       — Вот видишь, мальчик мой — начал Герхард, поднимаясь с места и проходя к сыну. — Твоя победа.       Рядом с ними выстрелила еще одна бутылка и Франц инстинктивно обернулся в сторону, но там ничего подобного не было — лишь пожилая пара.       Раздался крик. Пронзительный женский крик.       Франц повернулся на звук и увидел свою сестру, которая зажимала рот рукой и продолжала кричать. Тогда он посмотрел на своего отца. Его лицо все еще излучало счастье и радость, но белоснежный костюм был залит кровью. У груди зияла маленькая дыра от выстрела. Франц стоял в оцепенении долгие минуты и, только когда тело начало валиться, он поспешил опустить его на пол. Кровь вытекала сзади и растекалась по белому дереву трибун. Ранее белоснежная рубашка Франца тоже была в пятнах крови. К телу подбежала Ирэн. Из ее горла вырывались всхлипы, по лицу текли слезы, размазывая тушь, а руки держали лицо отца, будто надеясь, что тот откроет глаза. Но он даже не дышал.       Лишь когда шум улегся, публика заметила развернувшуюся сцену и не сдержала своего удивления, ужаса и шока.       — Врача! Врача! — кричал кто-то из толпы, пока Франц, будто находясь в трансе, ощупывал тело отца, сидел перед ним на коленях и даже не понимал, что происходит. Санитары подоспели через несколько минут. Они принесли носилки и начали укладывать тело, но Ирэн не могла отпустить руку отца.       — Ирэн, Ирэн, прошу — говорил Франц, вставая между телом и своей сестрой. — отпусти его.       — Нет, нет, Франц, ты чего…— девушка наконец увидела своего брата, осмотрела его с ног до головы, остановилась на пустых голубых глазах. И снова разрыдалась. Она отпустила руку и уткнулась в грудь юноши, тихо всхлипывая.       Сбоку от них случилась вспышка. Это были телерепортеры, которые успели прорваться сквозь толпу к месту событий. Прежде чем на Франца и его семью обрушились вспышки камер, он успел отвернуться от них и найти свою мать. Леонора фон Фальке сидела на своем прежнем месте неподвижно. Прижав руку ко рту она тихо плакала, но была не в силах выразить больше эмоций.       И Франц ее понимал.

***

      Галерея, что располагалась в правом крыле поместья, сегодня собирала скорбь и утрату. Белый в черную клетку пол блестел после того, как его намыли слуги, темно-зеленые, мшистого цвета стены мрачно освещались и были украшены картинами исторических событий. Там были картины знаменитого Вернера: «Провозглашение Германской империи», «Берлинский конгресс», «Открытие Рейхстага императором Вильгельмом II 25 июня 1888 года» и многие другие полотна известных исторических событий Германии и их авторов.       Золотые вензеля на рамках картин, золотистые подсвечники, на потолке — подвиги греческих богов и богинь, предвестники любви — купидоны, а в центре, на табуретах, стоит закрытый черный гроб. А на его лакированной крышке табличка — Герхард фон Фальке, Герцог Фалькенбургский.       Франц стоит немного в стороне от гроба, сложив руки перед собой и невидящим взглядом смотрит на эту «экспозицию». У самого гроба стоит Ирэн. Глубокий черный цвет ее платья подчеркивает ее изможденное лицо. Ее щеки всегда были подтянутыми, но сейчас — всего за пару часов — они впали куда сильнее, оголяя острые косточки. Кожа стала бледнее, а на глазных яблоках, после долгих слез, выступила красная паутина сосудов. Она больше не плакала —не могла — лишь заламывала тонкие пальцы и иступлено смотрела на гроб. Ее губы еле шевелились, возможно, она что-то говорила или вовсе читала молитву.       Вчера, как только машина припарковалась у дома, Ирэн выбежала из салона и скрылась в дверях. Францу пришлось помогать своей матери добраться до своих покоев, где ее уже ждал ее личный врач. Только после этого юноша смог отправиться искать сестру. Девушку он нашел в ее комнате. Она, зарывшись лицом в кучу подушек, тихо рыдала. Она не снимала праздничного платья и на нем еще можно было разглядеть капли запекшейся крови. Одежда Франца тоже была испачкана, но никого это не волновало. Оставшуюся часть ночи он провел с сестрой, стараясь помочь ей справиться с горем и немного отдохнуть.       Выйдя из воспоминаний, Фальке поднял глаза и подошел к Ирэн, вставая рядом с ней и обнимая девушку за плечи. Она в свою очередь тоже обняла брата, положив голову к нему на грудь.       — Что будет дальше? — спросила она тихо, не меняя своего положения, все рассматривая идеально черный гроб и идеально золотую табличку.       — Гроб заберут и мы отправимся в церковь на всеобщее отпевание. — ответил Франц, хоть и понимал, что Ирэн говорит о другом: что им делать после всех этих процедур? Матушка вряд ли уже сможет управлять поместьем после смерти мужа — они прожили бог о бок почти пятьдесят лет и не знали иной жизни, они помогали и любили друг друга, а теперь ее супруг умер, у нее будто отняли часть душы, она даже не смогла выйти сегодня на прощание, ведь всю ночь провела у тела мужа. Франц подозревал, что его матери будет лучше покинуть Германию, может, отправиться к родителям Герхарда в Швейцарию, потому что сейчас на парня разом свалились все обязанности его отца и он будет занят ими и заботой о сестре.       Но об этом они еще обязательно поговорят, а сейчас им нужно отправляться.       — Забирайте его — произнес Франц, указывая лакеям на гроб. — Пойдем, нас ждет машина.       Ирэн коротко кивнула на слова брата и, взяв его под руку, они вдвоем направились следом за лакеями, которые переносили гроб на катафалк.

***

      Священник выходит к кафедре, перед ним немного снизу стоит раскрытый гроб главы семейства Фальке.       «Сейчас все начнется» — думает Франц, когда все присутствующие с шумом встают с деревянных скамеек. Помимо представителей семьи Фальке в церкви на церемонию отпевания собрались и все желающие — друзья, знакомые и просто люди, которые как-то знали Герцога Фальке и хотели с ним проститься. Хотя Франц, судя по некоторой публике, мог предположить, что некоторые пришли сюда не из чувства грусти, а из-за желания поглазеть на такое событие или позлорадствовать. Именно поэтому к самому гробу не подпускали никого, кроме родственников и людей, указанных в списке, который Франц составлял все утро, когда рассылал телеграммы.       — Мы соболезнуем вам в вашей утрате. — начал священник, обращаясь к Францу с Ирэн. Они стояли на первом ряду, буквально в пяти шагах от тела. Парень ненадолго взглянул на Ирэн. Она стояла неподвижно и спокойно, вслушиваясь в слова священника. По помещению храма разнесся звук органа. Заиграл религиозный гимн «Gott ist Liebe». Тяжелые многоярусные трубы издавали звук за звуком, сливая это все в одну мелодию. Захотелось петь, но пришло время библейских текстов:       — «Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, Отец милосердия и Бог всяческого утешения. Он утешает нас во всех наших тяготах, чтобы и мы, в свою очередь, могли утешить других в их горе тем утешением, которым Бог утешает нас.» — отпевает священник медленно, а хор голосов почти исправно вторит словам божьим, исходящих из уст его верного последователя здесь, на грешной земле.       — «Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте. В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: Я иду приготовить место вам. И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я.» — продолжает народ, выпрямившись будто желаем показать себя перед богом с лучшей стороны, чтобы он и их забрал в лучшее место — «к Себе».       Франц стоит плечом к плечу к Ирэн, слышит ее нежный голос среди гула других голосов и звуков органа. Ни он, ни она, в отличии от всех других, не смотрят на текст, который им выдали при входе. Они знают текст наизусть. В детстве отец настоял на том, чтобы они выучили эти отрывки наизусть, чтобы помнили их и понимали, чтобы были лучшими детьми божьими — прилежными и верными, любящими. Такими они и были сегодня, только пели не для бога, а для отца и его лучшей жизни после смерти:

Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся.

<…>

Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою.

<…>

Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?