Чернильные фантазии

Первую ночь после того, как Деревня окончательно опустела, я встречаю в хозяйском доме, в чужой разворошенной постели, еще хранящей очертания чужого тела. Это первая моя ночь здесь с тех пор, как, женившись на Сесилии, я покинул дом мастера Кента, чтобы разделить с ней жизнь землепашца, ее любовь к земле. Накануне, вслед за бежавшими от гнева нашего нового хозяина селянами, и сам он покинул собственные владения, сопровождаемый своей «свитой» и их пленницами, в числе которых, к моему горькому сожалению, была и женщина, с которой меня связывала более чем тесная дружба, вдова Госсе. В голове моей мечутся обрывки бессвязных мыслей. И никогда еще не было мое одиночество столь полным, столь завершенным. Я мог все еще быть чужаком для этих людей, не взирая на годы, проведенные в тяжелом труде бок о бок с ними, и все же я всегда ощущал принадлежность этому богом забытому месту… Или мне хотелось в это верить. Сейчас же пустая тишина деревни выкручивает мои нервы, принося неясные беспокойства, теперь моя Сесилия уже годы, как покоится в земле, мою любовницу, истерзанную и поруганную, увозят в город навстречу неясной судьбе, а от мистера Эрла – моего единственного шанса начать иную жизнь, в его услужении, вдали от этих зеленых холмов, богатых лесов, плодородных полей, посевов ячменя и проса – нет вестей вот уже вторые сутки. Перед мысленным взором возникает образ, то, каким я видел его в последний раз: тонкокостная, кособокая фигура, устремившаяся за госпожой Бельдам в чащу леса, чтобы предупредить чужачку, предотвратить нависшую над ней опасность. Тогда ни ему, ни мне не было еще ведомо, что опасность грозит не ей одной. Зарывшись лицом в тот самый бархатный шарф – ее шарф – я пытаюсь уловить отголоски ее запаха, и мысли мои беспрестанно возвращаются лишь к ней, не дают мне покоя: Удалось ли мистеру Эрлу ее догнать? Что было после? Что произошло между ними? И, как и в ночь накануне, когда, лежа в постели, я позволил воображению рисовать ее с собственным молодым мужем, вновь я представляю ее, хрупкую, полунагую, в объятиях другого мужчины, вижу внутренним взором, как она освобождает его разбитую параличом руку из рукава сюртука – просто скроенного, но, несомненно, подобающего джентльмену – открывая взгляду бледную – наверняка – кожу. И вот уже мои собственные мозолистые пальцы ложатся на впалую грудь, которая судорожно опадает и затем снова вздымается под моими прикосновениями. В моей фантазии, моем видении она там же, рядом, я чувствую ее, внимательного наблюдателя. И, подняв голову, я встречаю взгляд ее чернильных (как спелые ягоды ежевики, что гроздями отягчают ветви кустарника, будто приглашая иволог и зорянок к пиршеству; как краска, которую смешивает мистер Куилл – мистер Эрл – в своих ступках) глаз. Глаз колдовских, вне всяких сомнений, ибо как иначе удалось бы ей, пришлой, лишить нас покоя и разума? Взгляд ее полон сладострастного насмешливого триумфа. Рот госпожи Бельдам чувственно приоткрыт, и я хочу коснуться ее губ своими, но вместо этого касаюсь других, тонких, не избалованных поцелуями губ, не связанных теперь неизменной осторожной улыбкой. Сжимаю тонкие запястья, покрываю поцелуями узкие ладони и пальцы, покрытые, будто его карты, въевшимися пятнами краски: черной, зеленой, красной. Как наша земля, как ее обильные всходы, как кровь. Рука привычно ведет вниз по животу, до которого уже вряд ли дотронутся теплые руки Китти Госсе, и комнату наполняет мое сбивающееся дыхание. Кожа, везде, где ее безнаказанно касается изысканная ткань шарфа, горит словно ожог, что пятнает мою ладонь. Мысленно лаская нескладное тело, я позволяю себе отпустить себя. Однако обыденные действия не приносят с собой желанного удовлетворения. Напротив, мои тревоги и смутные чувства все крепнут, и я не могу отрицать, что мне небезразлична судьба того, чей образ я так беззастенчиво использовал для собственного успокоения. Так ли давно он казался мне слишком хрупким, словно неплотно сколоченный стул? Теперь я вижу, что редко мне доводилось встречать подобных ему людей, у которых хватает мужества оставаться милосердными даже перед лицом людской жестокости, мнительности и пренебрежения, скрывая собственные печали за фасадом кривоватой, подобно собственному искореженному телу, улыбки. И когда на следующую ночь, я, обессиленный, брожу по Деревне, осиротевшей без ее жителей, в тщетных поисках хоть толики тепла, человеческого общества, и, отчаявшись отыскать госпожу Бельдам и ее мужа, предаюсь неумеренным возлияниям, мутящим сознание, мистер Эрл – один из тех «призраков», что стоят в изножье моей кровати, безмолвно обещая облегчение. А затем уже, спустя две бутылки, он глядит на меня со спокойным укором, отчего все нутро готово вывернуться наизнанку тоской, виной и вином. Когда день спустя Деревня, что была моим домом почти тринадцать лет, полыхает немилосердным костром ярости госпожи Бельдам, я нахожу, наконец, знакомую скрюченную фигуру мистера Эрла, израненную и недвижную, словно рухлядь, сброшенную за ненадобностью в сундук. Предав его тело огню – единственное, что я могу теперь для него сделать – я покидаю это место навсегда.