Инсинуация

…растворяюсь в тебе — это кажется всё, что я делаю, когда прикладываюсь к бутылке — лишь потому, что я боюсь остаться один.

placebo — because I want you

      Шаг влево, шаг вправо, вперёд; к ступням липнет багровая сырость. Тишина в поместье Казадора неизменно отдаёт привкусом калёного железа. Магия Летиции осыпается с ресниц Астариона, точно подсохшая побелка, оставляя после себя невыносимую, звенящую пустоту. Он всё ещё видит её — обнажённую, отмеченную его клыками и душевными шрамами, — но теперь женщина снова превращается в дьявольское отродье в промозглой спальне, переставая быть богиней в лавандовом мареве.       Наихудшим оказывается не возвращение в клетку. Больнее всего осознавать, что мёртвая плоть, однажды согретая её сутью, теперь отказывается забывать этот жар.       Астарион сидит на краю постели, не шевелясь и боясь спугнуть остатки фантомного уюта. Взгляд падает на напольное зеркало — оно вновь пустует. Насмешливо чистое. Никакого бледного силуэта, ни нежной ладони на плече. Лишь пространство, пропитавшееся многовековой пылью и застарелым ужасом, который не вытравить никакими благовониями.       Летиция рядом тяжело дышит во сне, и этот звук — живой, рваный — является в стенах этого дома святотатством. Астарион переводит взор на её спину, где инфернальные символы всё еще слабо мерцают под эпидермисом, постепенно угасая. Он тянется, едва касаясь подушечками пальцев её лопатки, и тут же отстраняется. Прикосновение обжигает льдом. Или это его собственная рука стала ещё холоднее? — Мышка, — шепчет он, и голос кажется ему незнакомым, надтреснутым. — Просыпайся. Спектакль заканчивается, а хозяин не терпит, когда актёры опаздывают к занавесу.       Она вздрагивает всем телом, словно от удара хлыстом, и распахивает глаза. В их глубине ещё плещется недавнее блаженство, однако оно быстро выцветает, поглощаемое серостью потолка. Летиция резко садится, кутаясь в остатки тепла, которое эльф всё еще излучает после её крови. Она озирается — укромные углы, тяжёлые портьеры, безмолвное стекло — и её лицо искажается гримасой, в которой ярости больше, чем трепета. — Холодно, — выдыхает она. Это не жалоба, а констатация краха. — Здесь… всегда быть смерть.       Женщина тянется к нему, судорожно вцепляется в предплечье; когти оставляют белые борозды там. Летиция ищет то, что они только что создали в тумане — ту искру, которая заставила его нутро содрогнуться, а её сердце — замирать от чего-то, кроме муки. Астарион накрывает кисть своей. Ладонь теперь — остывший берег, покрытый серой галькой, и этот разрыв связи после пережитой иллюзии отзывается в них обоих ноющей болью. — Тень уходит, — замечает он, глядя, как знаки на её теле окончательно блекнут, превращаясь в обычные рубцы.       Летиция молчит, прижимаясь лбом к мужскому плечу. Она пахнет удушливыми цветами и жжёной серой — ароматы двух миров, которые ведут в ней войну. Знает, что договор Адрастеи никуда не делся, что она по-прежнему лишь разменная монета в игре высших вампиров. — Я не отдать, — глухо рычит женщина, и в этом надломленном голосе Астарион слышит обещание, которое может стоить им окончательной гибели, — Ты… не быть его. — О, дорогая, какое прелестное изречение, — он осторожно высвобождает руку и подносит её пальцы к своим губам, едва касаясь кожи морозным поцелуем. — Боюсь, мой счёт в этой лавке оплачен на двести лет вперёд, и квитанция выбита клеймом на моей спине. Я принадлежу ему больше, чем эти камни или сор под кроватью.       Вампир откидывает голову назад, подставляя шею под тусклую полосу луны, пробивающейся сквозь щели ставней: нужно заменить рассохшиеся доски, чтобы не превратиться в пепел наутро. Его глаза блестят — не то от отголосков демонического транса, не то от яда, который он сам в себя впрыскивает каждым словом. — Ты предлагаешь мне волю, зверёк? В этом логове это самое искушённое из оскорблений. Ведь если я не его, то кто же я тогда? — на мгновение замолкает, и маска на его лице трескается, обнажая ничто.       Анкунин смотрит на неё в упор, и в этом взгляде — неприкрытая скорбь существа, которое так долго было вещью, что сама мысль о принадлежности кому-то другому — даже ей — кажется лишь сменой владельца. — Не обещай того, что не сможешь сжечь, Летиция, — вполголоса вторит мужчина, и тон его становится тихим. — Потому что если я поверю… если я действительно поверю, что не собственность Казадора, я испепелю этот мир просто за то, что он посмел ко мне прикоснуться. — Верить, — не унимается дьяволица. — Испепелить. — Ах, сколько драматизма… — Астарион делает нарочитый, картинный жест.       Он поднимается с постели — грациозная, изломанная фигура на фоне истёртых гобеленов. Его нагота не бесстыдная, а болезненная, словно он — анатомический набросок, брошенный художником. Эльф принимается подбирать разбросанные вещи, и каждое его движение пропитано деланной небрежностью. — Верить — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Она занимает слишком много пространства, понимаешь? Там, где должны быть убеждения, у меня уже плотно утрамбованы инстинкты и пара сотен способов угодить любому.       Летиция наблюдает за ним, не шевелясь, похожая на изваяние из тёмного базальта. Её взор просверливает дыры в ровной спине. — Ты не хотеть быть свобода? — её вопрос падает надгробной плитой.       Астарион застывает, застёгивая пуговицы. Его пальцы на мгновение поддаются дрожи, но он тут же скрывает это, поправляя манжеты. Мужчина оборачивается, и на его устах играет самая плотоядная, самая притворная ухмылка — та, которой он заманивает добычу в беспросветные переулки. — Воля — это слишком шумное слово, мышка. От него болят уши. Я предпочитаю термин «отсутствие». Отсутствие истязаний, отсутствие команд, отсутствие… — он делает паузу, и оскал медленно сползает, демонстрируя изнеможение. — Отсутствие необходимости делать вид, что я всё ещё жив.       Анкунин приближается к ней, наклоняется и проводит подушечкой пальца по нижней губе, ещё припухшей от недавней страсти. — Ты дала мне разглядеть себя в зеркале, Летиция. Это был крайне изощрённый фокус. Потому что теперь, когда наваждение прошло, я знаю наверняка: тот юноша в отражении — мертвец. Я же всего лишь его след. А тени не выжигают города. Они просто растворяются, когда гаснет пламя.       Где-то наверху, в покоях Казадора, раздаётся глухой гул колокола, возвещающий о начале нового круга в этом склепе. Астарион отступает назад, и его лицо моментально каменеет, превращаясь в безупречный фасад смирения. — Слышишь? Оркестр заиграл. Пора затягивать ошейники, любовь моя. Сегодня нас ждёт великое множество унижений, и мне бы очень хотелось, чтобы ты не сверлила хозяина взглядом, будто собираешься вырвать ему гортань. Хотя бы в первые пять минут.       Бесконечно случайно нахожу тебя — вот, кажется, и всё, что я делаю; моя память затуманена.       Подготовка к балу в поместье — кулинарный цех в аду. Слуги в накрахмаленных ливреях снуют по подвалам, где в железных девах и на дыбах томятся урожайные жертвы — молодые аристократы и смазливые горожане, чья кровь признана достаточно изысканной для сегодняшней дегустации. Воздух густеет от паров разогретого красного нектара; его процеживают через тончайший шёлк, смешивают со специями в стеклянных декантерах. Астарион видит, как одну из женщин, полуживую, готовят к подаче: её кожу натирают парфюмом из трав, чтобы аромат плоти не перебивал букет напитка. Магия принуждения окутывает жертв, точно кокон; они не кричат, лишь смотрят перед собой расширенными зрачками. Слуги Казадора отточенными движениями вскрывают вены сосудов, наполняя чаши густой, дымящейся жидкостью. Аромат багряной соли и полынной горечи поднимается к сводам, смешиваясь с запахом восковых свечей и похоронных лилий.       В главном зале торжество уже набирает обороты. Летиция стоит возле массивной колонны, облачённая в простое рабское платье. Её хвост напряжённо вытягивается, когти глубоко впиваются в ладони, скрытые за складками льна. Не отпускает влажный морок того туманного леса и призрачный хмель его поцелуев.       Астарион находится в самом центре этого безумия. Он ослепителен и жалок в своём расшитом камзоле. Кружит среди гостей, рассыпая наигранный смех, словно горсти дешёвого бисера, пока хозяин не решает явить свою милость. Казадор приближается к нему неспешно, как хищник к прикормленной дичи. Его пальцы ложатся на затылок эльфа, заставляя того выгнуться навстречу. Это не жест любви — это клеймение. На глазах у притихшей толпы и застывшей в тени Летиции, Казадор властно пожирает Астариона поцелуем, который больше похож на акт поглощения. Отродье не сопротивляется. Его глаза на мгновение встречаются с глазами дьяволицы — иссохшие, выцветшие, — прежде чем он безропотно закрывает их, принимая насилие как должное.       Летиция чувствует, как её инфернальная кровь вскипает, грозя прожечь вены. Она видит, как пальцы Казадора зарываются в белоснежные волосы, как он показывает свою собственность, вкушая то, что ещё несколько часов назад принадлежало ей. Дьяволица не двигается. Лишь тонкая струйка тёмного дыма вьётся у её ноздрей, когда она заставляет себя дышать ровно. Она не избавится от него сейчас. Она ждёт.       Вдоль стен, точно ростовые шахматные фигуры, выстраиваются представители и представительницы ночи. Их лица, лишённые морщин, — посмертные маски из тончайшего фарфора. Они облачены в атлас, чьи цвета неразличимы в полумраке — лишь пурпур, переходящий в черноту, и холодный блеск серебра. Вампиры обмениваются фальшивыми любезностями, и их хохот не сближает их, а лишь вычерчивает невидимые границы в застывшем пространстве зала. Еле касаются губами хрусталя, дегустируя набор страха очередного пострадавшего, обсуждая приток вампирической силы в стенах поместья так, словно речь идёт о качестве новой партии вина. Кто-то из гостей проводит костлявым пальцем по плечу эльфа, кто-то бросает брезгливый, но ненасытный взгляд на хвост дьяволицы, оценивая её рыночную стоимость в золотых монетах.       Постепенно кошмарный карнавал перерастает в нечто более первобытное. Когда действие алых эликсиров достигает пика, чинный бал начинает плавиться, стекая в душную, вязкую оргию. Огонь свечей намеренно притушен, оставляя лишь киноварные отсветы на переплетённых телах. Вампирская аристократия сбрасывает маски утончённости: в воздухе раздаётся треск разрываемой одежды и животные вздохи. Это не естественная страсть, а голодное совокупление созданий, стремящихся почувствовать хоть каплю жизни через агонию и крики одурманенных сосудов.       В центре этого хаоса Астарион оказывается переходящим призом. Его передают из рук в руки, заставляя ублажать гостей, чьи прикосновения оставляют на его коже ожоги позора. Он двигается с покорностью, о которой говорил несколько часов назад. Рот искусан другими, тем не менее он продолжает свою работу, превращаясь в идеальный инструмент сластолюбия.       Летицию же намеренно не трогают — Адрастея выставила её как экспонат, запретное оружие, к которому нельзя прикасаться без разрешения. Она вынуждена стоять и созерцать, как пальцы старых вампиров вырывают белые кудри Астариона, как его прижимают к мраморным столам, как Казадор, наблюдающий за этим с возвышения, одобрительно кивает, видя страдания в глазах своего лучшего отродья. Душок пота, дорогих духов и разлитого вина смешивается с густым благоуханием возбуждения и кончины. Летиция видит, как Астарион, запрокинув голову, находит её в толпе. Радужка сжимается до узкого ободка от боли и вынужденного экстаза, и в этом секундном контакте она читает немую мольбу: «Не смотри. Пожалуйста, не смотри на то, во что я превращаюсь по его воле».       Летиция больше не может созерцать эту грязь. Гнев, копящийся в её жилах, достигает критической точки, превращаясь из благовонной смолы в раскалённый металл. Она отталкивается от колонны, и её походка — звериная, лишённая рабской кротости — заставляет нескольких гостей брезгливо отпрянуть.       Она проходит сквозь них, игнорируя липкие взгляды и шепотки, и забирает Астариона у тех, кто в этот момент втыкается в него своими алчными желаниями. Дьяволица не просит разрешения. Она вклинивается между эльфом и вампиром, чьи руки уже успели сжать каждую часть его туловища. Летиция толкает Анкунина на низкий бархатный диван, стоящий вдалеке от всех. Он падает, с волосами, разметавшимися по лицу, и в его глазах всё ещё дрожит затравленный блеск отродья, которое привыкло быть общим. Дьяволица усаживается сверху, пригвоздив его своим весом к подушкам, блокируя обзор на зал и на тех, кто жаждет продолжения. Теперь для него существует только её кожа, её запах серы и флердоранжа. — Я забрать тебя сейчас, — звучит как заклятие, низкое и вибрирующее. Она берёт его лицо в ладони, заставляя смотреть только на неё. — Но я не быть хозяйка.       Астарион столбенеет. В этом уточнении — вся его слабость и вся её честность. Летиция не надевает ошейник; она создаёт вокруг него мнимую безопасность, вырывая из лап беснующейся толпы. — Спасать тебя так… от они, — продолжает она, и когти бережно, почти благоговейно очерчивают контуры мужских скул. — Чтобы ты не чувствовать… чужие руки. Только я.       Эльф издаёт сдавленный звук, среднее между стоном и всхлипом, и его пальцы сами находят её талию, комкая платье. Он понимает: это тоже представление на глазах у всех, тоже часть проклятого бала, однако внутри этой близости есть правда, которой нет ни в одном движении Казадора.       Они начинают медленно, тягуче целоваться. Этот поцелуй не имеет ничего общего с тем заученным ублажением, которым он занимался минуту назад. В нём — маета, нотка её демонической силы и отчаянное желание спрятаться друг в друге. Летиция двигается плавно, заслоняя от зала собой, своими широкими бёдрами и неподвижным хвостом, который теперь ревностно обвивает его ногу.       Казадор, восседающий в кресле с бокалом крови, ошеломлён. Красные глаза сужаются, когда он замечает эту вольность — дьяволица смеет присвоить его любимую игрушку прямо посреди приёма. Адрастея делает шаг вперёд, готовая наказать строптивую затворницу, но Казадор поднимает руку, останавливая её. Он смотрит на них с нездоровым любопытством; ему льстит эта сцена: видеть, как два его раба пытаются найти утешение в подобном занятии, который он сам им навязал. Для него это лишь очередной слой их зависимости, ещё один способ сломать волю через привязанность. Мужчина не вмешивается, пускай и умело подавляет ощущение собственничества. Напротив, делает глоток, наслаждаясь тем, как искренне Астарион теперь вжимается в Летицию, ища в ней защиты, которую она не в силах дать до конца. — Пусть играют, — роняет Казадор, не сводя взора с их переплетённых силуэтов. — Чем больше они вообразят себя своими, тем больнее им будет возвращаться в реальность, когда я погашу свечи.       Астарион уже не слышит ни голоса хозяина, ни издевательского шёпота гостей. Мир для него сокращается до обжигающей плоти Летиции и её тяжёлых ягодиц, прижимающих его к бархату. Он вжимается в неё с жадностью голодающего, ища в этом соприкосновении единственную истину среди окружающего вертепа. Зрачки затоплены чернотой желания — иступлённого и вместе с тем единодушного.       Летиция же, несмотря на свою истинную природу дьявольского существа, чувствует, как по хребту пробегает озноб. Она ощущает на себе десятки пар глаз: сальные взоры вампирской элиты, недобрый прищур Адрастеи и, самое невыносимое, незримое присутствие Казадора, который впитывает их близость, точно размякший десерт. Её движения становятся скованными; женщина останавливается, когда чьи-то смешки доносятся из-за соседнего стола. Стеснение — забытое чувство для той, кто росла в долголетних мучениях Ада, — внезапно сдавливает горло. — Мышка… — хрипло говорит эльф в приоткрытые мокрые губы, улавливая нарастающий накал.       Он перехватывает запястье, притягивая ближе, и в его тоне звучит пугающее, лихорадочное нетерпение. — Не смотри на них. Их нет. Есть только ты.       Анкунин водит носом по шее женщины, вдыхая серую пыль и лёгкую испарину, и его мольба становится почти конвульсивной: — Дай мне… позволь испить тебя, дорогая. Сейчас.       Он чувствует, как мёртвая оболочка сопротивляется собственному порыву; без подпитки ресурсов не хватает, чтобы ответить на этот зов той мощью, которой она заслуживает. Ему нужно ожить по-настоящему, чтобы занятие перед лицом мучителя стал триумфом, а не очередным проигрышем. — Пить… — Летиция приподнимает подбородок, преодолевая оцепенение. — Ты хотеть? — Я хочу всё, — Астарион глядит на пульсирующую вену, и в этом наблюдении — обещание безумия. — Позволь мне… чтобы я мог взять тебя так, как ни один мужчина не брал свою женщину. Чтобы я почувствовал тебя каждой клеткой этой проклятой материи.       Дьяволица, отбрасывая остатки стыда перед толпой, подставляет ему яремную вену. Она знает, что кровь — это топливо, способ превратить его из примитивного инструмента в кровожадного упыря, доставляющего ей другое удовольствие. Анкунин не ждёт второго приглашения. Его клыки срываются с поводка, погружаясь в мягкие ткани с жадным всхлипом. Летиция мгновенно откликается на укус: кипящая сила перетекает в него, тело под ней начинает трястись в спазме.       Это выглядит как жертвоприношение на алтаре порока. Пока эльф питается, его жилы наливаются нехарактерным для покойника могуществом, а эрекция, подстёгнутая магией демоницы, становится стальной. Он отрывается от источника, слизывая алую каплю с губы, и Летиция видит в его глазах не просто жажду — там полыхает пожар, способный испепелить всё поместье до основания.       Приучать его к непослушанию. Говорить на ухо то, что ему нужно слышать.       Астарион сжимает податливую грудь, пропуская сосок между фалангами, и присасывается к нему; это заставляет Летицию выгнуться, издав надрывный стон в огромный зал. Эльф упивается реакцией; под его кожей колотится украденная жизнь, требуя немедленного выхода. Вторая кисть ныряет ниже, бесцеремонно раздвигая бёдра женщины. Он находит источник её разгара, уже истекающий влагой от предвкушения. Подушечки дразнят клитор, массируя его с ритмичной настойчивостью, которая лишает дьяволицу остатков устойчивости. Летиция царапает когтями плечи любовника, отрывисто дыша, и шипастый хвост подрагивает. — Смотри на меня, мышка, — приказывает он низким баритоном. — А они пусть смотрят на нас.       Осторожно вводит два пальца внутрь, исследуя горячую глубину, и Летиция дрожит, теряя связь с реальностью. Звуки бала, звон бокалов и присутствие Казадора превращаются в неясный гам на периферии сознания. Теперь существуют только это тесное ложе и ритм, который задаёт Астарион. Его движения становятся всё более требовательными; он стимулирует со знанием дела, заставляя дьяволицу беззастенчиво тереться о его пах. Каждое прикосновение — электрический разряд. Магия крови стирает границы между ними: мужское возбуждение питает женщину, а её страсть делает его живым. Летиция наклоняется, прижимаясь к губам в смачном и неистовом поцелуе, пока его рука продолжает свою искусную работу в её лоне, доводя Летицию до края, за которым — лишь ослепительная вспышка экстаза.       Нечто похожее на любовь. Изрезанную и несчастливую. — Я бы… хотеть полюбить однажды. — Правда?       Летиция более не желает быть ведомой; она перехватывает контроль, стремясь не просто утолить жажду плоти, а совершить акт духовного мятежа. Упираясь ладонями в грудь, она приподнимается, заставляя Анкунина на мгновение обомлеть. Взгляд смарагдовых глаз полон маниакальной уверенности; женщина медленно, с изяществом, направляет его член к своему влагалищу и плавно опускается, вбирая эльфа в себя до самого предела. — Ты ощущать это? — шепчет она, склоняясь к самому уху, пока темп становится всё более энергичным. — Не чары. Ты. Твоя быть природа.       Её голос, обычно ломаный и резкий, сейчас звучит как бездонный омут. — Они называть тебя раб, — женщина делает внезапный толчок вниз, вырывая у него протяжный стон, — но вещь не мочь сиять. Мертвец — это быть земля, тьма. А ты — свет, Астарион. И даже… не луна.       Облизывает щёку мужчины. — Солнце, — вдруг молвит и замедляется, далее вновь продолжает двигаться. — Ослеплять. Уничтожать.       Дьяволица видит, как в глазах партнёра вспыхивает нечто большее, чем просто похоть — там просыпается опасное самосознание, которое Казадор годами пытался вытравить плетьми. — Я видеть твоя истина… в тень, в наша иллюзия, — она почти рычит, утверждая своё право на него перед всеми. — Ты не есть часть дома. Ты не есть собственность. Ты есть яркость. Почувствуй… как ты забирать моя жизнь. Она принадлежать тебе по праву.       Не отказывайся от мечты, не предавай желания, потому что я тоже хочу тебя.       Кульминация наступает одновременно с последним аккордом оркестра. Оргазм настигает их обоих, вырывая из реальности. В этот миг Астарион действительно верит, что он — карающий свет, а Летиция — его алтарь. И как только их дыхание начинает выравниваться, тишина зала вонзается в уши острее любого клинка. — Прелестно, — раздаётся сухой, скучающий голос Казадора. — Надеюсь, вы закончили свой маленький спектакль? Уберите здесь.       Гости, пресыщенные зрелищем, расходятся, оставляя после себя вонь разлитого вина, телесных выделений и мяса. Астарион, ещё минуту назад чувствовавший себя божеством, теперь вынужден с опущенной головой натягивать тонкую рубашку.       Он снова лишь вещь, которой приказали вымыть пол.       Но едва мужчина тянется к одежде, вмешивается Адрастея. — Слишком увлеклась, — цедит сквозь зубы она, хватая Летицию за локоть. — Ты здесь не для забав с домашним скотом. Пошла прочь. В подземелье.       Астарион вдруг медлит. Впервые за столетие внутри него шевелится не боязнь за собственную шкуру, а глухая, захлёбывающаяся ярость за кого-то другую. Он видит, как Летицию уводят, как её хвост безнадёжно волочится по камням, и этот взор, который она бросает через плечо — гордый, требующий от него верности её словам, — становится его новым проклятием.       Спустя часы отродье в его — их — комнате. Астарион сидит на полу, прислонившись лбом к стене. — Сиять… — говорит вполголоса. — Какая глупая, наглая ложь, мышка.       Видит красивое, адское лицо Летиции перед собой. Он пытается вызвать в себе привычный защитный сарказм, хочет рассмеяться над её верой в его способности, только рот не растягивается. Надежда — самая извращённая пытка Казадора. Тем не менее сегодня Летиция делает нечто худшее: она даёт ему повод для мести.

      Не луна. Солнце.

      Нас разрывает пополам — вот и все, что с нами происходит; по мере того, как гнев проходит, я вижу, что это жилище больше не мой дом.