Инсинуация

…я вижу свет, и он причиняет боль, пока синеет серебро. placebo — 36 degrees

— У нас было соглашение, дьявольское отродье.       Адрастея Белламира думает о самом жестоком наказании той, которая перестала играть по правилам. Не будет — знает, что Летиция намного сильнее. — Я вытащила тебя из Баатора, представила твоё адское имя в стенах вампирского дома и уберегла от рабства Казадора, — госпожа зла, не удаётся сохранить самообладание. — Всё, что тебе оставалось, — это делить с ним ложе и принести мне дитя! — Я быть в Девяти Адов и сражаться, терпеть… цепи, испытания, заточение, — встаёт с шатающегося табурета. — Нессус, Кания, Минаурос… — Помню обо всём, Летиция, — она тоже немедленно поднимается с велюрового кресла, стремясь защитить себя от возможной атаки дьяволицы. — И я отправилась в Стигию. Ты хоть знаешь, сколько пришлось приложить усилий, чтобы вытащить тебя из ледяной темницы, как у самого Княза Левистуса? — Ты сделать это… ради беременность. Ради существа с… плоть высший вампир и исчадие архидьявола, — она шипит, выставляя зубы. — Не ради я. — Договор существует, тебя не жрут до бесконечности стиксовые акулы, а я до сих пор жду ребёнка. Ты ещё даже не легла с ним в постель, однако скоро близится возвышение Казадора. Вместо этого, — осторожно подходит ближе, — якшаешься с рабом и бросаешься на его хозяина.       Летиция хватает вампиршу за горло, не страшась её авторитета. — Ты мочь возвыситься и найти дьявола, спариться. Но… я есть безопасность и оружие.       Зачатая в страшном сластолюбии и под демонические хоры, далее выросшая на улицах мучений, выгнанная и брошенная едва останавливает себя не сожрать кости надменной кровососущей крысы. — Уроки с рабом дают плоды, да? Больше никакого инфернального? — намекает на заметные успехи в построении предложений. — Астарион, — поправляет Летиция, впиваясь когтями ей в мраморную кожу. — Раб, — высокомерно молвит Белламира. — Мешок. Яма с отходами.       Дьяволица замахивается, но не ударяет, слыша: — И что же ты скажешь своему питомцу, исчадие? Что ты сама нашла его по запаху? — припоминает женщина, вздёргивая бровью. — Что ты хуже нас — корыстных детей ночи? — говорит с утончённым издевательством. — Навела своими вонючими коготками да зубками на работорговца и свою клетку, обдурила и пригрела.       Перед освобождением из темницы в благодарность за спасение Белламира просит скованную затворницу параличом сделать одолжение с подтверждением дальнейшего выполнения. По этой причине она заключает с ней договор: дьяволица, способная вызвать смерть, заживить раны и дать жизнь обязана использовать свою уникальную кровь для обряда зачатия гибрида. Соблазнение вампира, который скоро станет высшим, постоянное кормление, активирующее его биологические процессы, и секс с ним — простые пункты для достижения цели. Ребёнок — дьявольское и вампирское создание, эксперимент Адрастеи, её наследие без затрат собственных ресурсов. — Я вырвать твоё сердце и сжечь, — отпускает горло женщины. — О, правда? — Адрастея берёт бокал с кровью недавней жертвы и отпивает немного, на всякий случай добавляет себе энергии. — А разве ты можешь нарушить свой же договор? Беременеешь, рожаешь, отдаёшь дитя мне. — Я не просить меня спасать. — А разве ты не хотела быть свободной?       Летиция молчит и зажмуривает глаза, чуть не срывается, чтобы нанести удар; движимая кровной местью, лютой ненавистью и природной жестокостью. Однако Астарион относится не как к животному, которого из неё растили, несмотря на частые безобидные насмешки по поводу дикости женщины. И она свирепствует из-за чудовищной несправедливости, готова уничтожить властвующих, так как сама всегда была рабыней. Оберегать такого же почти долг — жрица неудач вонзит копьё в грудь. — Если бы не твои фокусы с чужим сознанием, Казадор бы избавился от тебя. Хорошо, что он не будет помнить о твоей выходке, дьявольщина.       Кто-то пытался причинить мне боль.       Для него не существовали ни другие отродья, ни пленённые обожатели вампиризма, ни сам Казадор. Астарион выживал с помощью её игр, ласкающих рук и нелестных слов, из-за чего и до того потерянная ясность ума устлала прелью. Теперь ранее не заданные самому себе вопросы требуют скорых ответов. Камбион ли бескрылая Летиция, рождённая от инкуба и смертной женщины; дьявольский отпрыск или же призванное каким-то обезумевшим колдуном существо из бездны.       Тогда Астарион не особо зацикливается на некоторых недоразумениях. Например, почему Казадор не отреагировал на игры с Летицией в лабиринте; по какой причине позволял совершать им более близкие взаимодействия, не беря в расчёт приказы Адрастеи находиться ему рядом с ней. Словно слеп и глух, и раны от её когтей затягиваются через пару часов. Ведёт себя как прежде, хотя должен был измучить и изгнать Летицию из поместья.       Эльф долго сидит на своей кровати, сопоставляя факты. Она обладает неведомой ему силой, и первое время он мог это объяснить. Тифлингов презирают, её же могли бросить в младенчестве, что вынудило выживать и совершенствовать охотничьи и боевые навыки. Затем попала в руки рабовладельца, Астарион выкупил для последующего приёма пищи Казадора. Откуда владение искусной магией исцеления, откуда умение так бессовестно его очаровывать?       Она приходит обозлённая в их общую холодную комнату. Видя эльфа, Летиция приближается и трогает его покрытое ссадинами лицо, порезы и ожоги, оставленные мучителем. Женщина шипит, переполненная обоснованной агрессией. — Шакал.       После плавных прикосновений ранения исчезают, Летиция вновь лечит, успокаивает, помогает шрамам зажить. — Мышка, — приподнимает её подбородок. — Что это за заклинания? — внимательно изучает эмоции, стремится поймать хотя бы одну. — Ко мне внезапно пришло осознание, что наши с тобой… приключения остаются незамеченными. — Тень, — не смотря, молвит женщина. — Прятать, сбегать, не видеть, не слышать. — Заклинание «Тень»? Я не слышал о таком, — пододвигается ближе. — И что конкретно оно делает? Прячет нас, когда нужно? Глушит зов моего хозяина?       Она не отвечает, думает о совсем иных вещах. Следует обхаживать Казадора, дать испить её крови и заниматься сексом, пока не забеременеет. Анкунину же трудно поверить в искреннюю привязанность Летиции и принять своеобразную защиту. — Зачем ты так безрассудно напала на него, дорогая? — плохая тактика изображать осуждение. — Снова твои дикарские привычки.       Эльф нетерпеливо ждёт ответа, затем нелепо взмахивает руками. — Только не говори, что из-за меня вся эта суматоха.       Ему нужно услышать, что вся эта суматоха из-за него. — Я хотеть продолжить.       Собери свои чувства и запри их в сундук.       Над Вратами Балдура висит очередная ночь, удушливое покрывало черноты, пронизанное тошнотворным свечением масляных ламп и горящих факелов. Воздух пульсирует тысячами жизней, это хаотичная симфония шёпота, смеха и звона бокалов в тавернах. Астарион смотрит в окно: на густой лес позади, на огни города. На мощёных улицах тени тянутся и пляшут, как фантомы, окутывая подноготную города непроницаемой пеленой. Вампир помнит запах жареного мяса и несвежего эля, смешанного с приторной сладостью дешёвых духов и привкусом железа в крови — призрачный аромат цепляется за булыжники и просачивается в каждую щель. Он был там, когда соблазнял невинных, когда вёл их к смерти.       Поворачивает голову и смотрит на лежащую на постели женщину, ожидающую его согласия. — После всего того, что произошло, ты хочешь меня, зверёк? — подаёт голос мужчина, идя в сторону Летиции. — Почему?       Готов предугадать «потому что красивый», «обаятельный», «прекрасное существо» — подольщаться грехом не является. — Свобода, — подобное звучит стихийно, Астарион теряет дар речи. — Ты — свобода.       Женщина поднимается с места, подходит к зеркалу, тщательно рассматривает себя. Опускает лямки льняного платья, показывая, что уязвима, и приглашает поделить эту недопустимую слабость на двоих.       Намёк ясен, эльф напрягается: ноющие дыры в груди дают о себе знать. — Ты была такой страстной в ту ночь, моя дорогая, — Летиция раздевается, ему впервые становится неловко перед возможным занятием. — Однако позволь задать вопрос: ты уже делала то, что мы начали делать тогда? — Нет, — кажется, женщину подобное никак не беспокоит.       Её обнажённый вид перед зеркалом наносит чрезмерно сильные точечные удары. От нежнейшего, когда эльф приближается к Летиции и слегка обнимает сзади, проводя рукой по нижней части живота, до остервенелого, стоит паршивой не-жизни напомнить о его кровавом проклятье. Ведь Астарион не имеет отражения, вампир не может увидеть себя с ней именно в этот интимный момент. И чтобы отвлечься, мужчина проводит пальцами между грудей Летиции, по горлу, дальше ими мягко сжимает подбородок и шепчет: — Смотри на себя, моя мышка, — Астарион в таком случае предпочтёт наблюдать за ней, насыщаться тихими или громкими стонами, вспомнить, как хорошо звучит учащённое дыхание. — Как мы дошли до этого? Я снова… — внезапно запинается и выжидает, боясь подавиться нарастающими ощущениями близости, — я снова возвращаюсь к тому, за что могу быть замучен или убит. И… наверное вторая смерть — моё благословение, но…       Он никогда не был так открыт нараспашку, не осмеливался разговаривать о глубоко спрятанном и покрытом гематомами. Не заканчивает фразу и приступает к дразнящей ласке вульвы, желая отвлечься, стать почитателем запретной похоти, почувствовать себя нужным. — Начнём с этого, мой зверёк, — ладонь аккуратно просовывает между бёдер женщины, после чего она выгибается, упираясь ягодицами в пах. Второй рукой трогает спину и случайно задевает основание хвоста, после чего Летиция вздрагивает, шумно вздыхая. — О, здесь тоже чувствительное место, моя мышка?       Хочется продолжать говорить «моя», хочется использовать уменьшительно-ласкательные прозвища, словно это не она вышла против самого Казадора и чуть не превратила его морду в бордовое хрючево.       Летиция следует его примеру и также дотрагивается штанов эльфа. — Нет-нет, я не могу, — из-за голода отказывается от взаимности, стыдливо отворачиваясь. — Не мочь? — обращается к нему, гладит предплечья и потом перемещает руки к лицу. — Ты… не счастье. Почему?       Астарион не знает, как объяснить отсутствие эрекции: нужно выпить крови, нужно вытянуть чью-то силу для оживления органов хотя бы на несколько часов. И она понимает, — давно знала — что сытость даёт много преимуществ отродью. Подставляет шею, предлагая место для клыков, предлагая себя всю. — Голод, — прислоняется ближе, эльф искренне поражается данному предложению, хотя не собирается отказываться. — Оставайся неподвижной, и позволь мне сделать мою работу, птичка, — облизывается. — Расслабься, я буду очень нежным.       Он прижимает острые зубы к вспотевшей коже, готовясь укусить и накормиться; женщина слегка кивает, дыхание перехватывает. Астарион чувствует, как Летиция напрягается в трепетном предвкушении, в последний раз вампир нежно проводит губами по ней и наконец погружается в плоть. Её багровая кровь наполняет голодный рот, металлический привкус вызывает приятные ощущения на языке и в горле, словно стекает базальтовая лава — Астарион закрывает глаза, позволяя горькой сладости и благостному теплу крови течь сквозь него. — Этот вкус… — чувство необычное, части этой женщины дают обезболивающий и одновременно ошеломляющий эффект. — Ты даже пахнешь иначе.        Отродье питается, и каждый глоток тягучей жидкости наполняет его притоком демонической силы и колоссального удовольствия. Он обхватывает талию, притягивая ближе к себе, и Астарион всё крепче прижимается к некогда совсем нежеланной и заключённой в клетке. Пульс бьётся о его клыки, каждый глоток вызывает кратковременный всплеск экстаза. Глубоко впивается в вену, и Летиция начинает дрожать под его хваткой, — не от слабости или страха, а от приходящего возбуждения — но не отпускает, его прожорливость — пугающая. Вампир отрывается от источника силы, потрясённый своим нынешним состоянием. — Сейчас быть боль.       Внезапно её коготь царапает кожу эльфа и рисует неизвестный узор. Он светится, и это свечение светло-зелёное, щекочется. Далее оно жжётся, Астарион отшатывается и дотрагивается выведенного её пальцем, понимая, что начерченный знак — инфернальный. — Это… это дьявольский? — Как спина.       Точки на шее Летиции сразу заживают, она опускает голову и выглядит подозрительной. Эльф вытирает капающую кровь с челюсти, анализируя услышанное. — На моей спине… что-то на дьявольском? — мужчина не успевает вовремя сообразить, как вдруг, поднимая сияющие глаза, фиксируется на отражении в напольном зеркале. — Дьявол! — все его органы теперь на самом деле ожившие. — Что… как?       Невзрачное отродье видит себя. Полуобнажённое существо с белыми волосами и двумя красными огнями — капли крови на снегу, о чём говорила Летиция. Сочетание вампирской красоты и неизбывного одиночества; потрёпанная жизнь. — Ненадолго, — предупреждает дьяволица, поглаживая его щёки и направляя испытующий взор на их совместные очертания. — Как ты… это сделала?       Зеркала долгое время были его противниками, насмешливо отражая пустое пространство, где когда-то металась скомканная душа; сейчас же всё иначе. Редкое заклинание в виде печати позволяет Астариону мимолетно взглянуть на себя. И когда растерянный взгляд встречается с полированной поверхностью, вампира охватывает прилив неверия. Впервые за много веков на него смотрит некое лицо: бледный, почти бесплотный, с острыми скулами и впалыми глазами — отголосок того изящества, которым он когда-то обладал. Кудри обрамляют его лицо, словно световой ореол, и на мгновение эльф едва узнаёт свою личность, потерявшуюся во времени. Астарион протягивает дрожащую руку к стеклу, и тонкие пальцы касаются прохладной глади, словно подтверждая её реальность. Фигура в зеркале отражает его самого — эхо, одновременно знакомое и чужое, словно дух его прежнего «я». Сердце бешено колотится — это физическое ощущение кажется чуждым и противоречит холодной неподвижности его неживого существования. Чувство потери ощутимо; он понимает, что, хотя и обретает это мгновенное видение, отражение также служит жестоким напоминанием о жизни, которую вампир никогда не сможет полностью вернуть. — Ненадолго, — настойчиво повторяет Летиция, помещая ладонь Астариона себе на живот, намекая на продолжение. — Смотреть на… нас.       Вампир не хочет упустить, возможно, единственный шанс насладиться видом. Между её бёдрами мокро, мужчина нащупывает клитор и бережно его массирует. Кончиками пальцев дьяволица поглаживает подбородок вампира, покусывая губы из-за абсолютного блаженства и едва сдержанного волнения. — Я хотеть тебя. — Очень.       Их голоса сливаются в страстный шёпот, излияния новорождённого влечения согревают. — Да… — с придыханием говорит эльф возле уха женщины. — Смотри, какая ты красивая, Летиция. — И ты.       Это сладко, румянец пурпурного дракона. Он рвётся к неожиданно романтическим желаниям срезать следующей ночью у кладбища белую розу, перетерпеть насилие, чтобы позже вернуться к ней; убить животных и людей, чтобы Летиция забыла слово «голод». Его пленяют её протяжные стоны, их лирический образ в зеркальной пантомиме. Ласкает соски и под грудью, опускает руку к основанию хвоста и гладит, одновременно концентрируясь на стимуляции. Целует ключицы, закрывает веки, не в силах надышаться ароматами сексуальности друг друга. Женщина изгибается раз, когда по телу бьёт, словно током; изгибается два, когда близится оргазм. Астарион берёт немного выделений из влагалища, чтобы смазать бугорок её плоти. — Сейчас будет хорошо, моя прелестная.       Как же восхитительно Летиция смотрится в отражении во время кульминации. Глядеть бы вечность на свои фигуры в предрассветной тьме. С каждым ударом сердца, таким ярким и привязчивым, момент ясности начинает ослабевать, магия заклинания заканчивается. Изображение мерцает и исчезает, вновь поглощённое пустотой, из которой оно появилось. В этом коротком ослепительном взблеске чувствуется тяжесть скитальчества, как переполняют эмоции, которые Астарион давно похоронил. Остаётся с более глубоким пониманием собственной темноты, пока не хватается за пережитое рядом с ней. Рядом с женщиной без одежды и символами на коже; с желающей близости и поцелуев умершего. Она же хочет настоящего, верно? Того, что можно потрогать, ощутить, чем можно напитаться и опьянеть. Личное перед зеркалом с Летицией — самое первое, о чём вампир будет вспоминать и последнее, о чём когда-либо забудет. — Я… — шумные вдохи и выдохи. — Показать тебе. — Ответь, — Астарион обнимает за плечи, утыкаясь носом в затылок Летиции, и её шипастая спина колет гладкую грудь. — Ты не тифлинг, верно? Ты… из Аверно? Что-то делаешь со мной. Используешь магию. — Молчать, — незлобно говорит дьяволица, закрывая его рот ладонью. — Я показать.       Летиция разрешает себе совершить непростительное нарушение. Разрезает свою плоть когтем, чертя очередной адский знак, затем такой же изображает на вампире. Из комнаты телепортируются в странное место, похожее на мираж. Выглядит как туманный лес, и под пологом согнутых деревьев царит тишина, внушающая чувство безопасности. Сквозь листву проглядывают блёклые вспышки сумерек, освещая участки мягкого мха, пульс природы синхронизируется с тихим биением их сердец — напоминание о неправильной близости. Полотно из сияющих созвездий и как будто обещание бессмертной связи, вплетённое в ткань ночи, подталкивает Астариона к заключению о том, что он словно под воздействием зелья ангельского сна. — Где это мы? — завороженно осматривается по сторонам. — Плетение? — Ш-ш-ш, — успокаивает его женщина. — Тебя никто не тронуть здесь. Я защищать.       Он уносится в созданные ею лавандовые иллюзии, отталкивает от себя все опаски по поводу Летиции; становится магнитом, мухой и паразитом, имея цель присосаться и лопнуть от перенасыщения. Любовные похождения ночью, дневной сон на двоих, игра в неутомительные прятки и лёгкие укусы приукрашают полные безысходности закаты и погружения в нескончаемую боль.       Вампир закусывает нижнюю губу, когда женщина выражением своего лица демонстрирует восторженную радость из-за совместного времяпрепровождения — целует её улыбку, поднимает на руки. Ноги Летиция сразу же обхватывают его торс, тела двух оказываются у раскидистого дерева. Языки сплетаются, хочется больше. Дьяволица покрывают шею Астариона засосами, временами вонзается клыками, желая пометить. — Немного нетерпеливая мышка, да? — медленно облизывает женское горло, оставляет метку в ответ, опять пробуя её кровь.       Она втекает в него, повышает температуру тела. — Я забыл, каково это, — целует скулы женщины, — когда внутри есть тепло.       Они целуются долго, языки становятся единым целым. Астарион готов быть под эйфорией часами, находиться в этой построенной реальности. Мужчина укладывает Летицию на сырую землю, она же голенями совершает попытку снять с него штаны. Отталкивает от себя и ловко прыгает, оказываясь сверху, — ему льстит инициатива дьяволицы. Вампир усмехается, переворачивается, тем самым спихивая женщину с себя и далее возвышаясь над ней. Избавляется от нижней одежды, пристраивается между ног и тайно желает стать самым лучшим любовником в жизни Летиции. — Мы всё ещё можем остановиться, дорогая. — Нет.       Влажная головка члена соприкасается с вульвой, взаимодействие приятное. Астарион не планирует вводить его сразу, хочет поиграться и разделить жар на двоих. Она гладит его лицо руками, видно, как восхищается; его же губы касаются лба и носа Летиции, вампир никогда ранее не был столь ласковым. Совершает фрикцию осторожно, не желая навредить. Внутри неё ещё горячее, вампир ставит локти на землю, обхватывая голову женщины руками. Ему редко удаётся поймать удовольствие и эякулировать: обычно не хватает ни моральных, ни физических сил. Дьяволица разводит бёдра шире, однако ей трудно насладиться сексом: перед зеркалом ощущения были ярче. — Что такое? — эльф замечает некоторое смятение. — Я… это другое.       Мужчина скользит пальцами по телу сверху вниз, пока они не достигает ими лобка. — Давай тогда усилим эффект, моя мышка. Помогу.       Сжимает его волосы, приподнимается, чтобы ещё раз поцеловать. Дыхание учащается, низ живота нагревается; Летиция издаёт тихое «оу…» в качестве пронзительного стона и содрогается. — Вот так, — шепчет ей на ухо. — Вот так…       Касаться там, где необходимо, можно дать друг другу больше. Тела на земле, остаётся лишь отрывисто дышать. Царапает когтями его спину, перекрывая метки Казадора. Взаимное поглощение горячее Асмодеевских владений; не покоряться, но стать ею покорённым. Девять кругов Ада теперь не кажутся самым жестоким наказанием.       Эльф не ожидает эякуляции, — ранее из-за незначительного потребления крови его хватало только на малое возбуждение без завершения — из-за чего не успевает вытащить и кончает внутрь. — О, Боги! — вскрикивает он, явно напуганный выделением спермы, несмотря на полученный сильный оргазм. — Что? — Твоя кровь очень сильная, дорогая, — замолкает ненадолго, как вдруг приходит осознание. — Я не должен был, прости, — опускает глаза. — Всё равно отродья не могут иметь детей, так что…       Её опухшие губы впиваются в его жадно. — Ещё раз, — протыкает своё запястье зубами и подносит ко рту мужчины. — Пить.       Он полностью концентрируется на Летиции. Секс в три захода в новинку, от мягкого до интенсивного, без ограничений и с максимальной взаимной отдачей. Изучать организмы друг друга пикантно, возникает порыв остаться здесь навсегда; пускай их часы идут в замедленном режиме. — Как будто сами Боги создали тебя только для того, чтобы погубить меня, — осмеливается на постыдное откровение после окончания их действий; трава так комфортно щекочет спину. — Или Дьяволы… мне всё равно кто ты и что ты, — гладит её голову, лежащую на груди. — Какая разница, если своё предназначение ты уже выполнила.              Я оказался более, чем слеп, не удержавшись за ту самую нить и думая, что заполучил карат золота, а вышло, что я обрёл тебя.