Марево. Альтернативная концовка
***
Я, обезумев,
Бросаюсь за каждым прохожим,
Чьи волосы цвета ржи,
А тонкие запястья
Лишь слегка на твои похожи.
Серое небо. Район у окраины. Нет ничего роднее этих одноликих многоэтажек. Запах увядающей листвы и сырости, около дороги к этому амбре примешивался бензин. Легкая морось пробирала до души. Одинокие, далекие друг от друга светло-оранжевые окна светили сквозь синеватый туман, лежавший между панельных домов. Листья все еще падали навстречу земле. Была на городском кладбище одна изящная береза, что с приходом осени раньше всех деревьев вокруг становилась янтарно-желтой. Но она же первой и сгорала к зиме. И так год за годом вспыхивала, словно феникс. Но дерево уже этим летом начало иссыхать. Сегодня на месте красавицы-березки стоит мертвый ствол. … Все не то. Вроде пальцы стоят молоточком, струны те же, настроены правильно, а самое главное — та же гитара. Но это другое. Не ювелирные прикосновения худых рук, не те твердые уверенные лады, хотя кончики пальцев уже побледнели после множества попыток. Это наказание за то, что они не могут прикоснуться к Феликсу. Научиться игре Зонту было сложно, помогало лишь врожденное упрямство. — Счастье мое, заранее прости за эту музыкальную билеберду, но я очень хочу тебе сыграть. Узнаешь гитару? Конечно узнаешь. — Зонтик криво улыбнулся, понимая, как глупо сейчас выглядит. Но пока никто не слышит можно. В без того грустном, пасмурном, сыром начале октября здесь никого. Вот так, каждый справляется с горем по разному. — М… Наутилусы тебе нравились. — глубокий вздох…«Я-я пытался уйти от любви,
Я брал от…острую бритву и правил себя.
Я укрылся в подвале, я резал
Кожаные ремни, стянувшие слабую грудь.
Я хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой,
Я та-ак хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой
И я буду с тобой!
В ком…нате с белым потолком — с правом на надежду,
В комнате с видом на огни — с верой…ю в любовь…
Твое имя-я давно стало другим,
Глаза навсегда потеряли свой цвет…
Пьяный врач мне сказал, тебя больше нет.
Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел.
Но я хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой
И я буду с тобой!
В комнате с белым потолком — с правом на надежду,
В комнате с видом на огни — с верою в любовь.
Я ломал стекло, как шоколад в руке,
Я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе.
Я смотрел в эти лица и не мог им простить,
Того, что у них нет тебя, и они могут жить.
Но я хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой… Я…
Я так хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой
И я буду с тобой.
В комнате с белым потолком — с правом на надежду,
В комнате с видом на огни — с верою в любовь.
В комнате с белым потолком — с правом на надежду,
В комнате с видом на огни — с верою в любовь…»
Крик души. Жалкий, что самому противно. Дрожащие, как оранжевый осиновый лист на ветру, гласные. Фальшивые ноты. Оговорки. Отвратительно. Хотелось лечь на влажную землю, сложить на груди руки, запустить пальцы под кожу, заполнить хоть чем-то, холодом собственных ладоней, пустоту в солнечном сплетении. Зарываться в горячую плоть и кровь, раздирать ногтями сердечные мышцы, теряя сознание от боли душевной, нежели физической. А потом так и застыть, понемногу отдавая могильной плите живое тепло. Где ты? Лишь бы никто его таким не видел. — А я, между прочим, в красках помню то утро, когда ты мне отдал ее. Я ведь понимал, все понимал, но отбрасывал, как привык. И вот к чему это привело. Да, я идиот. — он почувствовал, как ветер гладит волосы, щекочет шею и лицо, закрыл глаза и представил прижимающуюся к его щеке лохматую макушку друга, боясь дышать. Вот я, рядом, посмотри. Открой глаза, чтобы ничего не увидеть, как отчаянно ты бы не вглядывался в прозрачный воздух. Зонтик спустился с небес на землю. Вместо карих глазок с янтарно-желтым отблеском на него смотрели осуждающе кресты. — Прости меня, пожалуйста, я опоздал. — резко раздался голос за спиной. — Ничего страшного, Ромео. Я ведь тоже… — он поставил рядом гитару, стараясь сделать это так, как делал Феликс, невесомо и нежно, будто крашеное дерево было живым, но струны все же возмущенно замычали от грубой руки. Ромео сел рядом на скамейку. Если раньше их встречи предвещали разговоры ни о чем, то сейчас — молчание обо всем. Наверное, было бы оскорбительно по отношению к немой каменной плите много болтать. Минут пять голос подавали только картавые вороны, плачущий ветер и шепчущие деревья. … — Мне стыдно. В том числе за то, что я сюда только второй раз прихожу… Понимаешь, если бы я появился здесь чуть раньше, то, наверное, попытался бы лечь рядом. — Зонтик… — Извини. Нагружаю. — только в этот момент до Зонтика вдруг дошло, что он так и не переключился со своей тихой скорби на дружеский диалог. — Слишком много негатива на квадратный метр, кхе-хе. Я же не один тут страдаю. — Да разве можно за это извиняться?! — громко, не скрывая возмущения, воскликнул Ромео. Ладонь легла на щеку Зонтика, который от неожиданности широко раскрыл глаза и не смел двинуться. — Мы же столько прошли! Не негативный ты ни капли, кому в нашей ситуации было бы не грустно и не больно? Мне в этом плане чуть легче. Ну, наверное… Я не имею ввиду ничего такого… — он запнулся и смущенно убрал руку, но та в момент скользнула в ледяные мозолистые ладони друга, заставляя промелькнуть искру от кончиков пальцев до самого сердца. — Спасибо. — в его тяжелом тоне выражалось все то, что и в грустных глазах Ромео. Нежное, печальное понимание воцарилось между ними. Интимнее, в самом платоническом смысле слова, ничего не будет.
