По самой кромке

You're the only one Who's making me come (To my sinful senses) ©

— Тихо, тихо, ты чего? Я тебя всего лишь за руку взял. Не за руку он взял, а за запястье, а это — как разница между стаканом компота и бокалом блан де блан, двадцать две тысячи бутылка. Без инкрустации из алмазов на стекле, конечно, но все равно элитное игристое, Арсению дарили такое на день рождения. Не Антон, нет, тот ничего не понимает в дорогих винах, от шампанского ему плохо, пучит меня, мол, Арс, да и от доброй половины крепких напитков пробирает аллергией. Антон любит пиво и, персона контрастов, сладкие коктейли, при одном взгляде на цвет которых Арсению становится тошно. В спиртном они не совпадают совсем, как и в вопросах кофе и чая, как и в вопросах футбола и театра, как и в вопросах допустимой узости штанов, но вот в действительно важных… — Ты отвлекаешься. Куда уплыл? Арсений возвращает взгляд на Антоново лицо. Цепляется взглядом за привычный ровный нос, пухлую нижнюю губу, старается отогнать лишние мысли. Антон не торопит, ждет, вдавив его левое запястье в кровать аккуратно и крепко. Он сидит на арсеньевских бедрах, большой и уютный, совсем не тяжелый, и смотрит внимательно из-под вихров челки. Арсений знает, все знает, что должен чувствовать — а все равно ощущает себя загнанной распластанной лисой, которую охотник прижал к земле, и выяснилось вдруг, что не шкура ему нужна. — Я не хочу, чтобы меня били, — говорил он Антону тогда, раньше, скомканно и вроде как в шутку, но в тон не получалось не пропустить неуверенность, — я вообще не понимаю, зачем люди… — Можно подумать, я мечтаю тебя отпиздить. — Разные бывают… наклонности. — Наклонности, боже мой, Арс. — А как ты хочешь, чтобы я говорил? Заебы? Антон смеялся, тыкал в бок, но в глазах у него мерцало то, что мерцало всегда, когда Арсений вплетал в речь странные литературные словечки. Или когда выпендривался, вставая на мостик и потом подъезжая к остальным по гладкому полу на коленках. Или когда расстегивал воротник накрахмаленной рубашки. Арсений вздыхает, напрягая на пробу руку, Антон держит. Пока одну. Все начиналось с малого — они иногда возились в шутку на кровати, и Арсений мог бы Антона завалить, конечно, он был хоть и легче, но сильнее, а еще ловчее, и проворнее, и вообще, трепещите, слабаки и ленивцы. Но в этой борьбе Арсений чуть расслаблял в нужный момент локти и колени, откидывал назад голову, и Антон вдруг оказывался сверху, шумно дышащий, потный и разгоряченный, побеждая, и у Арсения сжималось внизу живота. В один из последних разов Антон перехватил его руки, удерживая по бокам от головы — клише, но случайное, ничего он такого не хотел и в тот момент не думал. Большими пальцами надавливал на основания Арсовых указательных, как бы держась с ним за руки, но втрое сильнее нужного — и Арсовы пойманные ладони вдруг не сжались в ответ, а покорно расслабились. Антон ничего не заметил. Пришлось как-то ему объяснять. Не тогда, позже и полунамеками, конечно, по-другому Арсений не умел. Он предпочел бы, конечно, вообще ничего не говорить, а просто надеяться, что еще через пару кроватных сражений до Антона и так дойдет. Но Антон сильно уставал, был период интенсивных съемок, и ему было не до тонкостей, ему по вечерам хотелось чего-то веселого и ненапряжного, желательно с оргазмом в конце. Арсению тоже такого хотелось, не вопрос, но ему хотелось и чего-то еще тоже, и это самое чего-то пришлось мучительно озвучивать, подбирая слова. Он поймал Антона в момент, когда был выходной, и тот уже поел, и еще не улегся лежать обратно, и даже высказывал какие-то робкие предложения выйти погулять, а то, мол, день хороший. Рискуя этот самый день испортить, Арсений вывалил на него всех тараканов разом, неаккуратной кучей. — Тебе хорошо? — спрашивает Антон. Арсения тянет пошутить про мужиков, которые интересуются, мол, а тебе со мной как, ты же кончила, детка — но он только скашивает глаза в сторону и ерзает. Вес Антона держит его таз на месте, а рука держит на месте его запястье. Вместо ответа он поднимает свою вторую и кладет ее симметрично, у другого уха. Антон поднимает брови. И обхватывает ее тоже. «А как трахать, если я буду тебя держать», Антон тогда словно поставил задачей пробить топ-десять неловких вопросов из женских пабликов, «хуй же не вставишь, когда руки заняты», Арсений сбежал тогда от этого всего на балкон и, прижимаясь к холодному металлу перил, разглядывал сверху улицу: маленькие люди выглядели игрушками, спешили по своим делам, садились в такие же маленькие машинки, и никому из них дела не было до Арсения и его странностей. «Да чего ты так загоняешься, у половины девчонок любимая книжка с этими, оттенками серого. Шутки про наручники так вообще в каждом втором стэндапе. Я понимаю, если бы ты там змеями хотел обматываться или младенцев жрать, а это, ну». Антон пришел к нему на балкон довольно быстро, не посчитал нужным давать личное пространство дольше, чем на пару минут. Но Арсению было не объяснить, что одно дело — все, а другое дело — он сам. И Арсению было не объяснить, что от того, как Антон своим ртом произносит слово «наручники» у него что-то обрывается под ребрами. — Ты дышишь, как будто бежишь куда-то. Спокойнее, Арс. Легко сказать. Ему все еще больше неудобно, чем здорово, но он так давно этого хотел — так мечтал, что никуда он отсюда не собирается, пока Антон согласен вот так сидеть на нем и держать его. — Поцелую? — спрашивает тот мягко. Арсений мычит что-то слабое, что Антон распознает, как согласие, и ныряет к нему, подцепляя его нижнюю губу и прижимаясь сначала несильно, скорее — успокаивая. «Арс, это я». Чмокает, раз, другой, ласкает своим большим ртом, сознательно не отрываясь. Арсений закрывает глаза и, действительно, успокаивается. Отвечает сначала неспешно, а потом ему становится мало языка, и он тянется к Антону ближе, лижет его губы сам, подается еще вперед — не получается — запястья. Блять. От внезапного ощущения обездвиженности по телу проходит горячая волна, так, что темнеет в закрытых и так глазах. — Угу, — удовлетворенно выдыхает ему в рот Антон, проводит последний раз скользким языком по его и поднимается. Давление на руки от смещения веса на мгновение усиливается, и открывший глаза Арсений глухо стонет. Антон улыбается ему, кудряшки свешиваются ему на глаза, мешая смотреть, но поправить нечем. Он сдувает их и взмахивает головой. Ему бы заколку. Но мысль уже не отвлекает — Арсений сконцентрирован на том, как сладко потяжелело у него между ног. — Могу делать с тобой, что захочу, — мурчит Антон, а потом, вглядевшись в него, пробует еще вариант, — буду делать с тобой все, чего ты стесняешься. «Стесняешься попросить», скорее. — Антон, — пересохшими вмиг губами просит Арсений. Пальцы его ног поджимаются, и он хочет… А ведь он даже еще не раздет. Антон отпускает его запястья, и Арсений выдыхает так, будто все это время задерживал дыхание. Мгновение Антон разглядывает его, что-то прикидывая, и Арсению становится стыдно — зачем он мучает человека? Не проще ли увести все в какую-то другую, более привычную им степь? Еще есть возможность. Он почти открывает рот, чтобы озвучить эту мысль, но Антон успевает открыть свой быстрее: — Сам себе завидую — выглядишь пиздец. Снимай штаны. Арсению бы хотелось, чтобы его раздели, а не он сам — но не все сразу, и он извивается торопливой ящерицей по смятой простыни, стаскивая с себя шмотки. Антон усмехается: — Знаешь, способность быстрее всех раздеваться могла бы стать твоей суперсилой — если бы мы были в Марвел. «А с кем сравниваешь», недовольно думает Арсений, спихивая одежду ногой на пол и укладываясь обратно на спину. Взгляд Антона смягчается: — Фигней не страдай, Арс. — Привяжи уже меня тогда к кровати. Выпалил на волне обидки — в запале, и только когда слова вылетают изо рта, он соображает, что сказал. — Хорошо, — отвечает Антон просто. Он тянется к свертку, который они бросили в изножье кровати, и достает из него две пары черных игровых наручников. «Тебе только руки — ну, сковывать?» — как будто Арсений сам знал, что ему сковывать и как он на это на самом деле отреагирует. Когда-то тысячу лет назад они дурачились с бывшей, она связала ему руки его же галстуком — получилось некрепко и нелепо, кисти были заломлены неудобно, бывшая хихикала, но Арсений помнит, что жаром окатывало все равно. «А ты заделался шибари-мастером вдруг?» «Я могу научиться. Если тебе нужно». Арсения тогда взбесило это «если тебе нужно», и он дулся часа два, понимая, что ему самому бы настучать по голове за такое неумение в коммуникацию, но настучать было некому. Ни стучать, ни сюсюкаться Антон не захотел, пожал плечами и сел играть в свою плойку. Вечером, когда пристыженный Арс подлез к нему под руку, без слов тыкаясь губами в грудь, Антон потрепал его по голове и сказал тихое «извини, Арс», не потому, что ему было за что извиняться, а потому, что так им обоим было проще. Но Арсений не был таким уж эгоистом. Кончил Антон в тот вечер дважды, и оба раза — от его языка, и если в глазах его при этом сквозь нежность просматривалась и насмешка — что ж. Заслуженно, наверное. Сейчас Арсений вообще не знает, куда делась та уверенная персона, которая порой забирает у него управление, превращая его в нахального соблазнителя, точно знающего, как завуалированно съязвить, распаляя, как дернуть на себя, как мелькать потом языком по самой головке. Сейчас он — неуверенный девственник, если не сказать хуже. Антон подползает ближе, и, зажимая наручники в одной руке, второй подхватывает его запястье заново и целует — прямо в пульс. Он не смотрит на него, прикрыл глаза и ушел в свои ощущения. Изнанка предплечья у Арсения нежная, горячая и белая, и Антон вжимается в нее носом и губами, прежде чем вдохнуть полной грудью, оторваться и одним движением закрутить там кожаный браслет с металлическими креплениями. Арсений замирает, беззвучно охнув, его пальцы распрямляются, но Антон не медлит, и пристегивает вторую половину наручника к кроватному изголовью, к самой крайней его перекладине. Арсений думает, что красивее было бы завести обе его руки вверх, вертикально, а так он будет похож на раздавленную бабочку или на распятье — но Антон придумал что-то свое и ничего у него не спрашивает. Кончик языка прикусил, проверяет, насколько крепко закрутил, не больно ли. Вид у него почти хитрый — с таким он здоровается с соседкой, которая терпеть его не может — улыбочка во весь рот и «здрас-стье», с прищуренным взглядом. Но тут в роли соседки — новые девайсы, которые Шаст явно намерен победить с первой попытки. Арсений ерзает, чуть подъезжает задницей повыше, чтобы поза была более естественной. Антон, который сидит пока не на нем, а рядом, окидывает его взглядом, задерживается на полунапряженном члене и хмыкает. Пока Арс раздумывает, как реагировать на хмык, Антон расправляется с его второй рукой, пристегивая ее к противоположной перекладине. Теперь точно распятье. Поискав за собой, Антон выуживает подушку и сует ее Арсению под голову. Удобно. Но и неудобно — в другом смысле, неловко. Арсений еще ерзает, запястья туго обхватывают кожаные ремни, руки разведены, он пробует их свести — металл стучит о дерево рамы и, конечно же, не поддается. — Ебать, — восхищенно говорит Антон. Он отсаживается на пятках и оглядывает плоды своей деятельности, бесхитростно сжимая себя между ног, где домашние штаны давно перестали скрывать его отношение к происходящему. — Антон… Антон отсаживается еще дальше и хватает его под коленкой. Там тоже — трепетное местечко, и Арсений подбирается, ожидая, что с ним будут делать дальше. Антон целует сначала само колено, угловатое и малопривлекательное, как считает лично Арсений, но у Антона тут свое мнение — Антон его ноги обожает снизу доверху. На этот раз он пристально следит за арсовской реакцией из-под полуприкрытых век. Мамкин обольститель. Но оно, сука, работает, как-то у этой неуклюжей коряги получается сводить Арсения с ума одним своим прищуром, одним хамоватым комплиментом, одним ласковым движением. Когда-то, в прошлой жизни, Арсений думал, что хочет Антона переиграть и обойти, что в их конкуренции есть правда и необходимость, но жизнь показала до ужаса наглядно, что не победить его Арсений хочет, а сожрать. А потом он уснул у Шаста на груди в дальнем переезде в туре, буквально — засыпал, сидя рядом, как нормальный человек, а проснулся взъерошенный, помятый и головой на теплом. Антон погладил его по волосам и как-то так сверху посмотрел, что «сожрать» превратилось в «пожалуйста, не отпускай». Но это — внутри, на это часто смотреть никому нельзя. — Антон. — А? — Антон задирает его ногу еще выше и принимается нацеловывать лодыжку. Арсений снова бессильно напрягает и расслабляет руку. Полные губы скользят по ноге очень приятно, но… — Развяжи меня. — Что такое? Это ты играешь? Или всерьез? Для этого люди и заводят стоп-слова, думает Арсений, мое бы было — «Стас Шеминов». Секунду он прикидывает сценарий, где он выделывался бы, сладко умоляя Антона «нет, нет, не надо», а тот его не слушает. Но — не сейчас. — Не играю. Мне неудобно так. Я… какая-то не та поза. По лицу Антона видно, что он с этим не согласен, но он, конечно, сразу слушается. Он ползет к изголовью, но Арсению приходит в голову еще мысль. — Погоди! Сфоткай меня? Антон хлопает глазами, а потом фыркает, качая головой, скатывается с кровати и топает за телефоном. Телефон обнаруживается на кухне, и пока он ходит, Арсений еще немного елозит по простыне и украдкой разглядывает, как напрягаются при этом его бицепсы, и как беззащитно выгибаются кисти, затянутые в черное. Ну, в принципе, понятно, почему Антон горит энтузиазмом. После Антон будет припоминать ему этот момент, конечно же, издевательски — они вообще не общаются без подколок, и близкие, слыша их домашние диалоги, удивляются, как они друг друга не зарезали еще. Но для обоих это оказался самый комфортный вариант — ни один из них не понимает пафоса серьезных ебальников и торжественных нежностей, им веселее подтрунивание в режиме нон-стоп, ну а если кто надумает обидеться (и нет, это не всегда Арсений), то пар можно выпустить разными методами (и нет, это не всегда выебав Арсения. Ну ладно, может быть, частенько — но не каждый раз, они не подростки). Так что Шаст еще не раз припомнит ему это желание фоткаться, но не трахаться в наручниках — даже потом, когда они научатся-таки использовать наручники так, как им надо — не на руках, а на тонких арсовских лодыжках. Пока же фотки сразу дублируются в шастовскую запароленную папку на телефоне, потому что смех смехом, а смотрится-то офигенно, хоть и не покажешь никому (и не надо). Антон пыхтит, высунув опять язык, подбирая ракурсы, а Арс ложится то так, то эдак, запрокидывает голову, требует выключить один из торшеров, чтобы тени красиво легли ему на грудь. — То, что у тебя так и не упал, — начинает Антон, и Арсений бы отмахнулся от него, но ему нечем. Вместо этого он старательно закатывает глаза и пропускает мимо ушей тираду про то, как у него «разумеется» стоит то ли на себя, то ли на сам факт фотосессии, что, в целом, одно и то же. — Ладно, хватит, — говорит он в конце концов, начав подмерзать. Антон откладывает телефон на тумбу и зависает над ним: — Так чего ты хочешь, убоище? Отстегнуть тебя? — Отстегни. Антон расстегивает наручники, и Арсений принимается автоматически потирать запястья. Член его, что бы Антон там не говорил, частично опустился, а в груди начинает подтачивать червячок разочарования: не вышло, не то, не так. — Да не загоняйся ты. Я так на тебя насмотрелся, что готов ебаться хоть немедленно. — Счастлив за тебя, — огрызается он, — садо-мазо, говорите? Недо-садо, пере-мазо. Раздо-садо — вот. Это я. — Арс, — Антон ложится к нему и подгребает его к себе, укладывая растрепанную голову к себе на грудь, — перемазо ты мое. Давай ты мне просто скажешь, как нормальный человек, чего тебе надо. — Не знаю я, чего мне надо. — Не бурчи, не собака. Может, ты просто порнухи насмотрелся и решил, что тебе такое нравится, а тебе такое не нравится? В пику всяким инсинуациям, Арсений не любит эту категорию порно. Очень редко в ней делают то, что ему заходит, особенно с точки зрения принимающей стороны. — А вот ты, конечно, лучше всех все знаешь. Он совершенно не планировал обижаться на Антона — но чувство неудовлетворенности внутри ширится, смешиваясь с жалостью к самому себе. Сейчас как заплачет прямо Антону в грудь — хотя плакать вроде полагается во время или после бдсм-сессии, а не до. Все у него не как у людей. — Арсений, — Антон меняет тон на чуть более строгий, и Арсений подается к нему еще ближе, бессознательно ища утешения и поддержки. Рука Антона сползает ему пониже спины и принимается наглаживать ягодицы — нежно, как Арсений любит, большой ладонью проходясь сразу по двум. — Вставь в меня пальцы. Антон не переспрашивает — облизывает пальцы быстро и эффективно, не красуясь, и делает, как его попросили. Арсений издает что-то среднее между всхлипом и вздохом, немного выгибаясь и удобнее подставляя себя. Они делают такое чаще, чем можно было бы ожидать. Вот какое понятие недооценено в категориях порно, так это фингеринг, думает Арсений, может быть потому, что на такое скучно смотреть. Что совсем не скучно — так это ощущать как Антоновы длинные пальцы шевелятся в тебе, в то время как другой рукой он тебя обнимает. Смешно сказать, но для него такое — почти успокоительное. Но и не только. Антон тянет его к себе повыше, «как на крючке», думает Арсений, и нащупывает губами свое излюбленное местечко за ухом. — Опять синячище оставишь. Тут Антон себя плохо контролирует — шея Арсения ему отдельным образом нравится, почти как ноги. Ну ладно, водолазка, так водолазка, думает Арсений, перебирая ногами и вжимаясь мокрой головкой в Антоново бедро. Антон превращает хаотичные движения пальцев в размеренные, тыкаясь внутрь плавно и сильно, и Арсений чувствует, как краснеет его грудь и щеки, и как вновь полностью твердеет член. — Я хочу, — сообщает он Антонову подбородку, — чтобы ты держал меня за запястья. Крепко. Не давал вырваться. — А ты будешь вырываться? — Может, и буду. — Ты только прям вслух особо не протестуй, — просит Антон низким голосом, чуть запыхавшись. Он замедляет движения и вытаскивает пальцы, погладив там напоследок, — я не уверен, что хочу прямо насильником себя ощущать. — Ну, это же… как игра. — Может быть в другой раз. В этот, пожалуйста, стони утвердительно. На спине хочешь или на животе? — Я тебе потом отсосу, честно, — чувство неловкости из категории «нечего со мной возиться» не побеждается никакими звездными болезнями и будет преследовать Арсения до смертного одра. К счастью, его можно временно нейтрализовывать, когда находится тот, кто… — Арсений, уймись, а? На спине или на животе? — На спине. Антон укладывает его и добывает смазку. Арсений прикрывает глаза и позволяет себя целовать, как попало, пока Антон настраивается на нужный лад. Мокрые губы, соски и обслюнявленное ухо горят, на шее расцветают болевые цветочки. Наконец, сопящий, как паровоз, Антон деловито расталкивает его ноги и вставляет головку. Арсений выдыхает ему довольное «ухх», наслаждаясь этим чуть грубоватым движением, разбрасывая колени сильнее в стороны и прогибаясь в пояснице, так, чтобы входило, как надо. Руки его беспорядочно скользят по вспотевшим Антоновым плечам. Тот тянется вбок, отыскивает многострадальную подушку, сует ее под Арсения, устаканивается на своих коленях и, решительно нахмурившись, хватает его за запястья. Такой грозный вид Арсения смешит, и он фыркает. — Хи-хи, значит? — Вообще хи-хи, — кивает Арсений, — ты смешной. Морщинка между бровей Антона разглаживается. — Я тебя поймал, — сообщает он. — Умгум. — И буду тебя ебать, пока ты не кончишь себе на это самое ехидное лицо. — Обещания, обещания… Антон начинает двигаться, и Арсений затыкается. Ему хорошо. Горячие пальцы сдавливают его запястья в самой чувствительной зоне, шумный и тяжелый Антон двигается в нем, сладко обжигая на каждом движении, и никуда нельзя уползти от удовольствия. — Так? Вместо ответа Арсений обнимает его ногами и надавливает пятками куда-то в область ямочек над поясницей. Так его таз оказывается вывернут еще лучше, и Арсений начинает тихонько подвывать в такт происходящему, не особо сам это регистрируя. Антон же включает свою болтливую сторону, поминутно сообщая ему, какой он хороший. Движения его становятся все быстрее, и вот он уже вдавливает член Арсения себе в живот, притираясь к нему совсем жарко и потно, а потом сразу выходит, оставляя за собой мокрый след. — Руки над головой, быстро, — командует он, и Арсений, вместо того, чтобы возмутиться, слушается сразу, как слушается Антона на сцене, да и вообще чаще, чем готов себе признаваться. Антон вдавливает его запястья в кровать уже одной рукой, а пальцами второй быстро скользит внутрь, не позволяя сомкнуть ноги. — Мне нужно, — задыхается Арсений, чувствуя, как бессильно дергается его член в воздухе, — Антон… — Давай-давай, — не поддается его намекам Антон, — я тебя поймал, и тебе никуда от меня не деться, — пальцы его трут внутри так, как надо, натягивая все и издавая чмокающие звуки, и это и стыдно, и ужасно приятно, и совершенно безвыходно — Арсений поджимается, скулит и кончает себе на грудь. Кончает как-то бесконечно — покрасневшая головка все пульсирует и пульсирует, выдавая быстрые белые струйки и разрисовывая кожу. — До лица не достал, — говорит он, как только вновь обретает способность видеть и дышать. Антон издает короткий смешок: — Ну ты кадр, конечно. — Кстати, о кадрах… Антон мученически стонет, но ему деваться тоже совершенно некуда. Он тянется за телефоном. Fin.