Трагедия Эвридики

Во времена, когда народ Греции жил в мире и согласии, времена, когда земли были обширны и плодородны, а страна славилась бессчётным количеством великолепной музыки и блистательной литературы, боги Олимпа, не боясь и не тщеславясь, напрямую взаимодействовали с людьми. Жизни смертных и бессмертных были неразрывно связаны. Народ ещё помнил первую искру огня, что Прометей милосердно предоставил людям, а Немезида, с распростёртыми крыльями, карала любого за нарушение общественных и нравственных порядков. В честь богов люди устраивали пышные празднества, восхваляющие лики бессмертных и те, в свою очередь, посещали их, радуя всех живых существ своим присутствием. Наяды вместе с дриадами подпевали людским музыкантам, да столь прелестно, что дивное, тихое звучание напоминало божественный реквием. Голоса, переплетённые с игрой музыкальных инструментов, были тонки и звучны, как сами струны. Настолько красив был этот дуэт, что пролетающие птицы, слышащие его, могли лишь завидовать. На одном из таких мероприятий повстречались две юные души. Орфей, слывший всюду чудесным лиристом, что своею музыкой способен восхитить любого и Эвридика — мягкая в общении дриада, нимфа лесов. Первая встреча и вместе с ней впервые зародившееся чувство влюбленности. Орфей, под аккомпанемент лесной дивы, проигрывал чудный мотив, привлекающий своей оригинальностью даже бессмертных. Аплодисменты зрителей, громкие овации всегда вводили свою игру в действие в присутствии Орфея, однако столь же быстро утихали, когда юноша прикасался ко струнам. Никак нельзя тревожить тонкий слух музыканта в процессе воспроизведения на свет прелестных мелодий! В один момент, играя, парень взглянул в глаза подпевающей девы и тогда голос его — голос певчего музыканта — дрогнул. Он буквально потерял дар речи: настолько прекрасна была Эвридика. Эвридика же, как заворожённая, вслушивалась в каждый щипок струн, каждый пропетый аккорд и каждых вздох Орфея. Когда он вдруг умолк, дриада, громом поражённая, уставилась на юношу, заглянула в мрамором сверкающие, глубокие очи. Щеки обагрил невинный румянец, с губ сорвался томный выдох. Новые ощущения посетили рассудок дивы, заставляя вновь и вновь забываться в этих прекрасных, светлых глазах. Их сердца — сердца юных — будто бы в такт некогда игравшей музыке, забились быстрее, дыхание стало прерывистым. Не могли боле молодые существовать порознь. Их любовь была чиста и непорочна, как первые, чистые слезы радости. Словно дождевая роса, стекающая с древесных листьев на хрупкие лепестки цветов. Нежные прикосновения, робкие взгляды одного, пока другой не видел и наоборот. Постепенно неловкие движения перерастали в более чувственные, возлюбленные стали созвучны так, что понимали друг друга лучше, чем себя самих. Казалось, сами боги стали предпосылом этих отношений и благословили их на счастливое будущее. Но нет ничего, что не менялось бы со временем — даже само время бесконечно изменчиво. Однажды Орфей заигрался так, что, поддавшись искусству, перестал замечать что-либо подле себя. Играя, он смежил веки, начал двигаться в такт своей музыке, выводя зачарованные движения, пока по несчастному случаю не угодил на змеиный хвост. Змея зашипела от такой дерзости, оплела собою ногу музыканта да безжалостно впилась в неё острыми, тонкими клыками. От удивления и резкой боли Орфей издал приглушённый крик. Кифара выпала из немощных более рук. Юноша прищурился, рвано выдохнув, со лба его скатилась холодная капля пота, дышать становилось всё труднее. Разум музыканта совсем затуманился, колени ослабели и подкосились. По телу прошёлся смертный холод, в глазах помутнело, сосредоточить на чём-то взгляд было до невозможности сложно. Наконец, Орфей издал последний вздох, сопровождающийся кровью и кашлем. Его взгляд остекленел. Вскоре, Эвридика с небольшим букетом полевых цветов, собранных ею самой, возвратилась к Орфею, однако никого не увидела. Пробежалась по тропе, обошла широкие стволы деревьев. Ни единой души! — О, боги Олимпа! Куда же, куда мог запропаститься мой Орфей? Где же, на каких полянах и тропах искать мне его отныне? — Дева подняла голову, обращаясь к богам. Тут же её взгляд привлёк удаляющийся в вышине силуэт. Минутами ранее к небесам взмыли величественные, мощные крылья, чьи чёрные, словно сама мгла, перья изредка уносил шаловливый ветер. Ангел смерти, никто иной, как сам Танатос. Каждый раз, забирая погибшую на земле душу, взлетал ввысь легко, подобно нежным лепесткам, таким образом заканчивающим свой жизненный путь. И при этом, будто острейшее из копий, разрезал воздух, оставляя после себя лишь пробитые решимостью облака. Прекрасный и одновременно столь жуткий — олицетворение самой жизни и самой смерти. Кого же на этот раз затронула трагедия, сумевшая вызвать Танатоса, являющегося лишь на зов гибели? Эвридика прищурилась, вглядываясь в бездыханную жертву, уносимую богом смерти. Видение вдалеке расплывалось пред глазами, но девушка сумела увидеть знакомые черты. Стройное тело, облаченное в ведомый гиматий поверх хитона, русые, волнистые волосы, блистающие золотом на ярком солнце и такой родной лик, ставший сейчас столь тусклым, что мог бы сравниться с отражением луны на реке страданий. Ужас проявился на лице дриады, страх, переплетенный с расцветающей печалью, промелькнул в глазах, широко раскрывшихся от увиденного. Тревога нарастала в сердце девушки. Её пробрала крупная дрожь, прошедшая по туловищу и слабым рукам, а после себя оставившая лёгкий холод. Эвридика была не в силах отвести взгляда от почти исчезнувшего с поля зрения юноши. Она будто бы перестала владеть своим же телом, ноги почти что онемели, отказываясь держаться на земле. Не сопротивляясь, Эвридика упала на колени и рука её наткнулась на золотистую раму кифары, лежавшую среди зеленеющей травы. Боги Олимпа! Как же... Как же так вышло? Как случилось это горе, Эвридика позабыла весёлый смех. Она больше не резвилась в густых лесах с другими дриадами, не выходила в города на людские празднества. Её кожа, не знавшая солнца, утратила былой, здоровый оттенок выцветших рукописей. Дриада не могла себя заставить ни принять пищу, ни достойно улечься спать в должное для того место. Под её глазами, распухшими от слёз, заметными пятнами мелькали лиловые синяки, свидетельствующие о длительном бодрствовании. Но девушка, оплетенная, как гадюкой, ужасной тоской, не могла сомкнуть очей более, чем на пару секунд. Бывшая и так весьма стройной, дева изрядно похудела. Черты лица обострились, кости стали заметнее выделяться. Казалось, каждое лёгкое прикосновение к её нежной коже, могло сопровождаться ужасными, как от сильных ударов, гематомами. А изящные, пускай и исхудавшие, девичьи пальцы прижимали ко груди столь родную кифару, чьи струны, словно тонкие, паучьи нити, сверкали слезами в холодной тени древа. Пробегающие мимо Эвридики нимфы, видя страдания подруги, не могли сдержать слёз, деревья, вместе со своими гамадриадами, подобно плакучим ивам, опускали вниз листву, словно головы на отсечение. Самим богам становилось жаль потерявшую возлюбленного нимфу. Каждый соболезновал жене Орфея. Весенний ветер трепетал, волновал шёлк воздушных локонов дриады, будто бы пытался поддержать безутешную, будто бы даже он осознавал всю трагедию ситуации. Но Эвридика просто, словно статуя, сидела под тенью роскошного дерева, поддаваясь воспоминаниям о муже. Каким же чудесным он был человеком! А каким музыкантом... Сладкогласные трели кифары частенько раздавались на полях и людных улочках, заставляя задумываться любого: разве может смертный настолько вдохновенно играть? Тонкие, но крепкие пальцы то и дело грациозно сменяли позиции друг друга. Так увлечённо играл этот юноша, что, казалось, стал единым со своим инструментом — настолько хорошо он понимал искусство игры. Птицы, ненароком порхающие поблизости, не упускали возможности стать частью мелодии, высокий их свист переплетался с мотивом музыканта, предавая видимость целого оркестра. Всегда, как струны трогались, издавая нежное звучание, подобное лёгкому трепету воды, все вокруг умолкало, даже порывы ветра затихали. Очередная слеза прошлась по сухой щеке Эвридики. Казалось, слёзы юной девы не высыхали даже спустя дни пребывания на побледневшем лице. Сердце девушки объяла невыносимая тоска, необъяснимое чувство вины и почти неясная злоба на мойр, таким жестоким образом решивших оборвать нить судьбы величайшего поэта. Он ведь был ещё так юн, не увидел ещё стольких чудес греческих селений! Никто не мог столь же прекрасно славить неувядающую красоту Олимпа, как Орфей. Неужели, суждено торжествовать такой несправедливости? Неужели, ни коим образом невозможно вернуть умершего к жизни? На какие только страдания ради этого готова пойти Эвридика! Вдруг дриада встрепенулась, светлый взгляд, уже с прежним жизненным огоньком, оглядел пространство вокруг, а после осел на лире. Не зная, как дальше жить без своего возлюбленного, внезапно Эвридика приняла решение: ужасно рискованное, даже наивное, но способное вселить надежду в сердце уже отчаявшейся девушки. Она должна самостоятельно спуститься в Аид, посетить подземное царство мёртвых!