Трагедия Эвридики

Эвридика подскочила на ноги, едва не упав от резко поднявшегося давления, сопровождающегося потемнением в глазах. Пару секунд, пред тем, как побежать, тихо простояла, приходя в норму. Вновь начав ясно видеть, девушка, крепко сжимая в руках инструмент, ставший ей дорогим настолько же, сколько Орфею, бросилась наутёк, в поисках входа в подземное царство. Поляну, по которой пробегала Эвридика, ярко освещало полуденное солнце, щедро озаряющее местность своими лучами. По плодам ветвистой оливы красиво скользили бледные блики, придававшие большей контрастности маслянистым скоплениям дозревающих оливок. Всё большее количество видов цветов начинало распускаться, благоухать, даруя смертным новые, сладко-головокружительные ароматы, почти пьянящие неподготовленных к ним людей. В небе то и дело раздавались соловьиные трели, напоминавшие об игре Орфея, своей музыкой привлекающего даже самых далёких животных. Но Эвридика, забывшаяся в своей же увлечённости странной идеей, не обращала внимания ни на безоблачное небо, ни на красочные лепестки ароматных цветов, ни на счастливо парящих соловьев. Картина, представленная в голове девушки, была ограничена определённым количеством возможных мазков. Внезапно пред дриадой возникла некая незнакомка, в которую та едва не врезалась, слепо ища ответы на вопросы. Эвридика, забыв об извинениях и приветствии, безмолвно подняла голову. Она увидела деву в длинном гиматии, окаймленном серебристым, как звёзды на ночном небосводе, поясом, подчёркивающим худощавую фигуру. Её руки тонки и костлявы, кожа бледна, словно полупрозрачные струны лиры, а глаза тусклы, как сами слезы, льющиеся из очей страдальцев. По трагичной маске зверя, сдерживаемой девичьими пальцами, Эвридика узнала в девушке Мельпомену — одну из муз, олицетворяющей литературный, полный печали, жанр. Встречается с нею дриада уже не в первый и даже не второй раз. Нередко мотивы песен Эвридика подхватывала в мыслях именно тогда, когда наслаждалась драматичными сценами. Мельпомене же только в радость было служить источником вдохновения. На то она и муза, правда? — Дитя моё, как изменилась ты с былого моего визита. — с тоскою в голосе заговорила муза, протянув худую кисть руки к щеке Эвридики и проведя по ней длинными пальцами. — Я наслышана о твоём горе. И мне самой, конечно, жаль того музыканта... Даже мне, временами, приходилось посещать его выступления. — меланхолично, негромко произнесла Мельпомена, эмоционально поддаваясь жалости по отношению к несчастной дриаде. Кажется, что это лишь очередная роль, очередная маска, натянутая на лицо вдохновляющей актёров музы. Мельпомена могла искренне сопереживать, не важно, смертным или бессмертным, однако преподносить это по-разному. Как повелит властвующее над ней расположение духа. Как ни странно, Эвридика была настроена иначе. В её глазах кратко блеснула надежда — надежда на спасение. — Вам ещё наверняка удастся встретить Орфея, почтенная Мельпомена. — в глазах музы это прозвучало весьма наивно, даже сама Эвридика понимала, насколько сейчас была самонадеянной. Но разгоряченная собственной идеей, она твёрдо намерена вступить во владения Аида и увести оттуда музыканта, бывшего слишком уж молодым для такого мрачного места. — Эвридика... Все мы будем тосковать по его лику, но увы, встретить его вновь, до собственной гибели, не выйдет ни у кого. — ответила Мельпомена, подумавшая, что нимфа просто никак не могла смириться со смертью возлюбленного, вот и надеялась, что ещё увидится с ним живым. Музе и в голову прийти не могло, что смертный способен пойти на такой отчаянный шаг, почти что равносильные смерти, ибо все те, кто вступал на земли низшие, переплыв пред тем реку страданий, там навсегда и оставался. — Прошу, не поймите меня неправильно. — начала говорить Эвридика, глубоко вздохнув. Она понимала, её решение не окажется высоко оценено досточтимой музой. Но менять своих позиций, ни при каких обстоятельствах, не планировала. — Я спущусь в Аид и приведу сюда Орфея. Он был несправедливо отправлен в подземное царство, я обязана немедленно исправить это! — эмоционально воскликнула нимфа лесов, словно в самой трогательной пьесе, предвещающей несчастливую концовку. Мельпомена в удивлении изогнула бровь. Сказать, что она ожидала иного — совсем иного ответа — не сказать, толком, ничего. — Я надеюсь, ты шутишь, Эвридика? — более строго спросила Мельпомена, вопрошающе оглядев дриаду, резко приобретшую решительность. — Эта трагично-комичная сцена заведомо обречена на плохой конец. Ты можешь погибнуть! — наставляла муза трагедии. — Если мне будет суждено умереть, я приму это. — повела плечами Эвридика, драматично прикрыв глаза и прижав кифару ближе к нежной, белой ткани, ближе к груди и оттого сердцу. Словно музыкальный инструмент был проводником, способным ощутить всю силу чувств, любви девушки. — Не мил мне свет этот без Орфея. Уж лучше будет остаться там, в Аиде, но вместе с ним! — вполне серьёзно, повысив тон, произнесла лесная нимфа. Она резко открыла глаза и посмотрела на собеседницу: жёстко, уверенно. Так зачинщики бунтов осматривают неугодных правителей, показывая свою склонность к нонконформизму. — Так не годится, Эвридика. — принахмурилась Мельпомена. — Каждому смертному уготовлена своя дата ухода в мир иной. Ты не должна перечить судьбе. — она смотрела прямо в глаза нимфы, намереваясь отговорить ту, отгородить от рискованного решения и возможной гибели. — Тоже мне, судьба... — хмыкнула про себя Эвридика, закатив глаза. Не слишком вежливая форма общения, особенно при учёте, что разговор проходит с одной из девяти муз, но дриаде то было безразлично. — Боги так жестоки! Как можно было в таком юном возрасте умертвить столь чудесного, талантливого музыканта? — почти что прокричала Эвридика, снова опечалившаяся, но тут же вновь отбросившая эмоции в сторону. — Ничто не остановит меня. Ни вы, Мельпомена, ни боги Олимпа, ни мойры. — теперь дриада планировала самостоятельно ткать свою судьбу. И вместе с тем, судьбу Орфея. Мельпомена, видя упрямство Эвридики, глубоко вздохнула. Разве приведут к чему дальнейшие уговоры? — Я, разумеется, твоего стремления никак не поддерживаю... — на выдохе сказала Мельпомена. Что о ней могут подумать на Олимпе, если услыхают, что она, зная о намерениях Эвридики, просто отпустила её на верную гибель, самоубийство, будь оно осознанным или нет? — Ты сама должна понимать, на что идёшь. Раз уж так выходит... Будь осторожной. — Мельпомена похлопала ладонью по плечу девушки, словно заряжая на удачу. — И да. Не забывай, что в твоих руках находится не простая кифара. Используй её, в случае необходимости. — Эвридика понятливо кивнула головой, хотя уже особо не вслушивалась в слове собеседницы, объятая рвением как можно скорее начать свою операцию по спасению возлюбленного, вывода его из мрачного государства Аида. Олимп, в частности его боги, нередко славился жестокостью, безжалостной волею рока и гедонизмом. Бессмертные не брезговали своеобразными играми, на кон которых ставили человеческие жизни, положения в обществе, их близких. Веселье могло доставить им разрушение чужих судеб, ведь так забавно было наблюдать за безысходными попытками исправить неисправимое, подвластное лишь непреклонной воле богов. Эвридика не преследовала концепцию мести, но хотела показать, что её решимость способна противостоять чьим-то прихотям. Орфей не останется вечным узником Аида только потому, что так велят придуманные веками назад устои. Персефоне (благодаря могуществу Зевса и упорству её матери, Деметры) удалось договориться с похитившим её мужем о выходе на поверхность разы в годы. Ей удалось обмануть систему. Так почему же не может этого сделать Эвридика? Из-за одного лишь статуса «смертной»? Проблемою, в понимании девушки, являлось лишь отсутствие понимания в том, куда держать свой путь. Уже долгие месяцы Эвридика, совсем изможденная затянувшейся прогулкой, блуждала по улочкам Греции, её кальдерам и мрачным каньонам. Каждый, кого встречала девушка, твердил своё, верил в свою правоту. Кто доказывал, что, согласно преданиям, подземное царство находилось у пещеры Элевсина, кто, в грудь себя бив, восклицал о пребывании чертовых врат на Карадаге, а кто вовсе гнал дриаду прочь, боясь и произносить название самого страшного, в их представлении, места. Мало кто, конечно, наполняясь решимостью, составлял план похода в конечную точку существования, выбраться откуда считалось невозможным действием. Напротив, все хотели отодвинуть его на как можно дальний план, пожить на поверхности как можно дольшее время. Былая красота, и так исчерпавшая силы со смертью Орфея, совсем утратила себя. Цвет кожи как был бледным, так тональности и не изменил. Но теперь приобрёл нездоровый, желтоватый оттенок. А синяки под глазами, словно фингалы от мощных ударов, ни на день не покидали пастозного лица. Взлохмаченные волосы, некогда чистые и красивые, отросли так, что при любом движении то спадали на лицо, прилипая к нему, за счёт капель холодного пота, то путались между рук. Обматывали собою плечи при порывах ветра, заплетались в пальцах. Сплошная морока! Вряд-ли те, кто знали Эвридику раньше, узнали бы ту жизнерадостную нимфу в ней сейчас. Её силы были уже давно на исходе, полные голода и изматывающей ходьбы по самым разным рельефам, дни, печально отразились на внешности, а положительные эмоции так и не посещали белого, почти как у мертвеца, лица. И только кифара выдавала в дриаде супругу Орфея. Держаться на ногах и дальше, без отдыха, её мотивировало лишь одно — любовь. Любовь, не позволяющая бросить столь родного музыканта одного на гниение в тёмных, зарытых глубоко под землёю, стенах. Наконец, вдалеке, подобно поляне прекрасных ликорисов, размывающихся пред глазами в одно яркое пятно, алым огнём заблистала шерсть на загривке Цербера. Уже здесь Эвридику мгновенно обдало жаром. Сон, всё пытающийся взять деву в свой коварный плен уже не первый день, сняло, как рукой. Трехглавый пёс, смиренно выполнявший любые приказы Аида, поразил дриаду, не видавшую ранее ничего подобного. Даже рассматривая самые правдоподобные скульптуры искусных мастеров, нельзя было и наполовину верно представить истинный облик жуткого зверя. Его полуоткрытые глаза, вид которых едва уловим с низов, сияли адским пламенем! А змеиный хвост, подобный той хищнице, что приманила смерть к Орфею, медленно волочился по земле, словно отдельное живое существо. Девушка дрогнула, рука её из-за судороги соскочила с привычного положения и случайно, резко провела по струнам кифары. Раздалось в окрестностях слабое, но мелодичное звучание, привлекшее внимание Цербера. Зверь приподнял голову, навостряя уши и пытаясь понять, откуда доносятся чудные звуки. Эвридика застыла на месте, как осознала, что выискивает трехглавый пёс именно её — смертную, издавшую музыкальное звучание. Вот сейчас, сейчас он сорвётся с цепей, побежит прямо на Эвридику, растерзает её в своих лапах так жестоко, что невозможно будет и опознать тело! Но этого, к удивлению лесной нимфы, не случилось. Цербер, в недоумении оглядывающийся, будто бы даже стал спокойнее, чем до прихода дриады. Эвридика прищурилась, нахмурила брови, наблюдая за зверем, в стараниях разгадать мотив его странного поведения. В голове тенью промелькнули давние слова музы, в нравоучениях описывающей магические свойства божественной кифары, которыми нередко пользовался и сам Орфей. Это был непростой инструмент, семиструнная лира, дарованная самим Аполлоном, в умелых руках могла поспособствовать и манипуляциям, искусным владением над эмоциями, и сворачиванию гор. Недолго думая, дриада, сглотнув слюну от волнения, уже по собственному желанию, гармонично заставила политься новую мелодию. И этот удар по струнам оказался услышан чёртовым прислужником, завилявшим чешуйчатым хвостом, точно прирученное животное, искренне радующееся ласке хозяина. Нежная игра успокаивала настолько, что даже Цербер, очарованный захватывающей дух мелодией, улёгся на помятую под своим же весом траву, укладывая все три головы на лапы, вместо подушки. Его золотистые глаза неосознанно закрылись, точно у ребёнка, слышащего колыбельную матери и погружающегося оттого в сон. Эвридика поначалу даже не поверила в такую удачу, кажущуюся подставной игрой. Но, простояв десяток минут в напряжённом ожидании, подвох не проявился. Дриада, набрав в лёгкие свежий воздух, облегчённо выдохнула, расслабляя сжатые до сего момента тонкие плечи. А это и правда столь необычный музыкальный инструмент... Даже в руках того, кто не являлся истинным его владельцем. Что ж, первое испытание на верной дороге к цели выполнено! Но до празднования победы брести ещё не близко, потому дриада не поддавалась соблазну расслабления. Затаив дыхание, Эвридика начала аккуратно, стараясь издавать как можно меньше шума, ступать по цельным участкам земли, не задетыми раскалёнными цепями, что покорно лежали подле огромного зверя. Взгляд её — взгляд дриады — не сдвигался ни на миллиметр дальше тела Цербера, пока она не прошла довольно-таки приличное расстояние вдаль от него. Радовало девушку то, что раз она повстречала чудище, родом из Аида, идёт она по правильному пути. Пути к дорогому сердцу Орфею.