Трагедия Эвридики

Картина, расстелившаяся передо взором юной дриады, оказалась гораздо более обнадеживающей, чем вид озаряемой солнцем поляны, охраняемой треклятым, трехглавым псом. Время здесь словно бы шло замедленно, в такт уходящим жизням: души, чьи очертания едва выбивались в свет, неспешно перетекали в пространстве, как дым от перегоревших дров костра. Завывания ветра сеяли водяные шорохи, сдували слабую пену с тёмных волн и порождали новую. А странный запах, что почуяла Эвридика, она не сможет забыть вовек. То был не простой смрад, аккомпанирующий сгнившей плоти, нет. Место будто пропиталось незримой пустотой, недоступной простому взгляду, но весьма ощутимой чувствительной душой. Немые стоны, доносимые со дна волн, застлали рассудок дивы. Но правда ли она слышала незвучные мольбы о помощи или то было проклятое самовнушение, что, видя столь мрачный пейзаж, дорисовывало и звуковое сопровождение — одному Аиду известно. Эвридика как никогда была полна решимости и энтузиазма, но, если сказать, что её совсем не ужасает вид реки страданий — сказанное будет истинной ложью. В груди дриады теснился страх, бился в спутанных мыслях, точно мощные волны о хилую, рыбацкую лодку, вот-вот должную потонуть, забыться на песчаном дне. Окутанная дымом самых разных дум, нимфа опустилась на твёрдую землю, над которой витали полупрозрачные, неспешные полосы тумана. Умершие души, ставшие с ними сходными, бросали на девушку свои взгляды, полные слабого недоумения. Они ещё многого не понимали и ещё многого не поймут. Сердце Эвридики словно бы легко, но резко кольнуло иглою: а ведь раньше, среди сих духов, мог находиться и Орфей. Что же он чувствовал в тот момент? Безысходность, наверняка? Или нарастающую тоску, переплетенную с постепенно покидающей его разум надеждой? Увы, но девушка могла лишь предполагать — предполагать, основываясь на собственных чувствах, одолевающих её сейчас, и собственном опыте. На поверхности все, кому не лень, нередко брали в качестве темы для рассуждений загробный мир. Уже с детства смертные подвержены влиянию неоднозначных предположений. Ни для кого не секрет, что после смерти телесной оболочки, они попадут в Аид, но... Это, конечно, несопоставимо со своими ощущениями. Люди могут думать, что они готовы попасть в царство подземное, но, на деле же, подготовиться к этому невозможно. Смерть непредсказуема не меньше жизни, и моральные устои и самоутешение смертных этого не учитывают. Казалось, сейчас Эвридика не обращала внимания абсолютно ни на что — настолько она погрузилась в себя. Однако, шумные всплески, не услышать которые было крайне трудно, заставили дриаду вскинуть голову, оглядываясь по сторонам. Погодите-ка! Не лодка ли, очерняя взор нимфы, вдали, плавно качаясь на волнах, стала виднеться? На отсыревших досках, одетый в чёрный, точно дольный прах людской, застилающий собою весь пол, гиматий, твёрдо стоял... Харон? Известный всему миру перевозчик мёртвых — неужели именно он сейчас предвигался передо смертною, что не могла такого и во снах вообразить? Что сразу бросалось взору юному — у гребца не было глаз — их заменяла пустота, в точности, как у черепа. Хотя, учитывая, что Харон и является олицетворенным скелетом, этого стоило ожидать. Растрёпанные волосы, подобные серебру, ложились на могучие плечи, веками находящиеся в одном положении. Его пальцы, отливающие оскверненным, грязноватым снегом, длинные и тонкие, так и тянулись к мёртвым душам, с целью получить желанную монету. Может, Эвридике таким же образом удастся попасть в царство Аида: дав Харону деньги и переплыв реку под его покровительством? Нет, хозяин лодки, может и скелет, но разума не лишён — очень маловероятно, что попытка дриады окажется успешной. Но что ей оставалось делать? Не успела Эвридика и опомниться, как небольшое судно подплыло к самому берегу, привлекая неисчислимые взгляды горько стонущих душ. — Кто... — Хриплым и низким, как расстроенная, басовая струна голосом, промолвил перевозчик мёртвых. — Кто посмел проникнуть во владения Аида живым? — и хотя глаз у Харона быть не могло, Эвридика точно ощутила на себе жёсткий взгляд, оставляющий, как после прикосновения льда, жгучий холод. Вмиг среагировав на жуткую речь, дриада подскочила на ноги, крепко сжимая в руках божественную кифару. Она выпрямила спину, насколько это только было возможно, и сосредоточила прямой взгляд на собеседнике. Боги Олимпа, кто только мог подумать, что она, простая смертная, будет беседовать с самим Хароном! — Узри мои мольбы, о, могучий Харон! — едва сумевшая преодолеть оцепенение, заговорила Эвридика: твёрдо, решительно. — Недалека совсем смерть великого искусства. И коль я не попаду в Тартар, угаснет оно, потеряет свой свет навек! — воскликнула она, взмолилась к Харону. — И дело мне какое до твоего «великого искусства»? — совершенно невозмутимо ответил лодочник. — Пускай себе погибает, хоть работу дарует. — Харон, не понимаешь ты! — повысив тон, вскричала Эвридика, сделав шаг вперёд. — Орфей... Мой дорогой Орфей! Единственный, кто так прекрасно может восхвалять Олимп и его богов! Какие потери обретёт он, если чудесный поэт останется в мире загробном, без доступа к инструментам музыкальным и народу? — горячо молвила она, объятая чувствами, как огнём. Вид Харона, однако, как и раньше отличался совершенной безучастностью — он просто стоял, как изваяние, коему не даровали эмоций, даже не вникая в чувственные просьбы Эвридики. Она повествовала о самых разных частях истории: о том, какие тёплые чувства испытывала по отношению к Орфею, о том, какими излюбленными являлись его композиции для народа, том, как важно было его присутствие на поверхности. Ведь даже боги не остались равнодушны к смерти этого музыканта! А это говорило о многом. — Мне абсолютно всё равно на твои любовные страдания. — Харон даже не пошевелился, он стоял ровно и неподвижно, подобно величественной статуте. — Если ты, смертная, думала, что я растаю от твоих жалких речей, ты просто до смерти глупа. Мечты людские — словно россыпь из иронии в цикличной жизни перевозчика погибших душ. Стоило ожидать от чёрствого мертвеца подобной реакции, но от осознания того обида не становилась менее явственной. Неужели Эвридике, прошедшей весь этот нелёгкий путь, придётся отступить из-за одной лишь неприятности, возникшей прямо перед лицом победы? — Да как ты смеешь, бездушный старик! — не выдержала Эвридика, сорвалась с привычного тактичного тона. — Неужели ты не можешь проявить хоть немного человечности? Или тебя оскорбило то, что песни Орфей сочиняет только о богах, а о тебе и не вспоминает? — дриада выставила кифару перед грудью, акцентируя на ней внимание гребца. — И после такой дерзости ты ещё хочешь, чтобы я слушал тебя? — негодующе ответил Харон, возмущённый дерзновенной речью девушки. Она что, совсем не боится смерти? Вот больная нахалка! — Сгинь отсюда наконец! И не преграждай путь тем, кто действительно достоин посещения Тартара. — лодочник замахнулся веслом на девушку, почти что задев ту, но, благо, всё обошлось. Харон уже отвернулся от дриады, показывая, что на дальнейший диалог не настроен, но тут же, в пол оборота, застыл на месте. До его слуха донеслось, как струны задрожали под давлением девичьих кистей. Сладострастная мелодия окутала перевозчика мёртвых, воскрешая самые глубокие, дерзкие мотивы в его памяти. Сей же час нежно вступил в игру мелодичный голос, декламирующий сочинённые на ходу стихи — только они сейчас могли передать все эмоции смертной девицы.

Сердце моё обожжено печалью, Изранена душа, однако не кинжалом. Увы, стою, укрытая вуалью, Перед могилой — музыки мемориалом. Погиб Орфей! Олимпа ль воля Или бездушный выбор мойр — Убийство лирика, извечно в ореоле, Уже познавшего убийственный покой. Игра его любого, даже бога вдохновляла, Не ведома ей фальшь и осквернение людское. Все тени ужаса от мыслей отгоняла! Замена ей теперь — молчанье гробовое. Чудесны были локоны, блестящие на солнце, Глаза, как благовест, вселяли неизменно веру. При взгляде лишь — мне не сдержать эмоций, Пришедших и разлившихся не в меру. Но нет — погиб поэт, поэт прелестный, Погиб — и не напишет строк И новой песни расчудесной. Увял торжественный венок.

Мелодия, пропитанная нотами нежности и совершенства, да сопряжённая со стихами, исполненными искусной красотой и силой рифмованных слов, проникала в самые глубины души Харона, пробуждая в ней давно забытые чувства. Музыкальные аранжировки, сотканные из разлитых по ветру звучаний кифары, словно проходили сквозь стены безжизненного плена и восстанавливали утраченную навсегда энергию. Мир изумительных красок и звуков возник вмиг — выбираться из него не было никакого желания и мотивации. Харон, пускай и безвольно, сумел найти покой и утешение. Наконец, упоенный сладостью музыки, перевозчик мёртвых опустился на земь, медленно и неосознанно засыпая. Убедившись в том, что сон полностью овладел Хароном, Эвридика ослабила движения пальцев, отстранила их от струн. Она облегчённо выдохнула, безмолвно хваля себя за очередную, промежуточную победу, точно азартный игрок, сумевший выиграть партию. Воспользовавшись удачным случаем, Эвридика спешно взобралась на немощную лодку, не выпуская дорогого музыкального инструмента из кистей. Души, пораженные смелостью и поступком девушки, в одно мгновение уставили пустые глаза на неё. Не смея медлить, дриада подхватила тяжёлые весла, с их помощью разгребая глубокие воды, омываемые душами страдальцев. Они отчаянно кричали ней вслед, тянули свои бледные руки, надеясь на благословение храброй нимфы, но нет — девушке до них не было никакого дела, один лишь человек, с особой теплотой, вынуждал сердце содрогаться. «Орфей...» — нежно разлилась единственная мысль по облакам прочих дум. Именно она направляла Эвридику, давала мотивацию не сдаваться и смело идти дальше. Спустя неведомое количество времени (ибо в царстве подземном измерить его было невозможно — зачем мёртвым жить по временным законам живых?), река Стикс была преодолена нимфой. Она, казалось, должна испытывать несоизмеримую радость, однако над нею держала контроль только твёрдая вера во спасение любимого поэта. Та мимолётная осчастливленность, вызванная повышенным адреналином ещё в самом начале передвижения по водам реки страданий, покинула дриаду. Ничто, кроме незримого лика Орфея, не воодушевляло Эвридику — Эвридику, за плечами коей осталась добрая половина плана, гордо гласящего о вызволении лириста.