Pumpkin Jinnie and 2 candy thieves

Ох! — плоды любимые детства! — старые дни напоминая,
 когда виноградное дерево багровело и коричневые орехи падали!
 Когда дикие, уродливые лица, вырезанные нами на его кожуре, всматривались во тьму со свечой внутри!

— Джон Уиттьер, «Тыква» (1850)

      Взглядом горящим, азартным предвкушением восполненным, окинув срезанную с алого яблока кожуру, возвышающееся над ней белым столпом привидение удовлетворенно прищуривается. Скрупулезные, нервишки щекотливо тревожившие старания не прошли даром: шкурка цельная и длинная, лежит себе смирненько на полу, перекинутая им через плечо и упавшая в форме чаемой буквы «л».       — Ли Минхо! — залитую приглушенным светом гостиную сотрясает оглушительный оклик, отскакивающий от стен рубящим тишь да гармонию восторгом. — Как же это чудесно! Прям тут и готов душу испустить. Возле яблочной кожуры! — не сдерживает рьяного порыва привидение, прыгая, как умалишенный, в визгах захлебываясь и на радостях торжественно хлопая в ладони. — Предсказание не подвело!       Дознанное гадание, которое было неслучайно им вычитано в Хэллоуинском выпуске журнала «Жутко романтическая пора. Женский сплетник», заключается в том, чтобы как можно аккуратнее и длиннее срезать кожуру с наливного красного яблока, перекинуть ее через плечо, концентрируясь на эфемерном образе своего суженого, и, если к обряду прилагается выверенная визуализация с отчаянным упованием, — та примет вид первой буквы фамилии будущего женишка.       — Волнительные страсти-то какие! Никогда бы не подумал, что в здравии ума буду делать селфи с кожурой! — долго не размышляя, привидение достает телефон из заднего кармана джинс, старательно собирает болтающиеся концы простыни, чтобы в краске не извозякалась, и присаживается на корточки. Ублаготворенный — по неоспоримому убеждению данной ему могущественности — достоверным пророчеством нехитрого колдовства, фотографируется, как с самым значимым достижением в жизни, сложив пальцы в жесте «победа».       — Не хочешь присоединиться? С буквы «л» начинается одно из самых волшебных чувств, — лепечет воодушевленно, смещая прорези на глазницах то и дело съезжающей с них ткани, вероломно загораживающей феерический вид.       «Начинается любовь. Ли Минхо — моя Любовь», — едва в огласку не отправляются исцеляющие любые раны слова, вовремя заминаясь скромным, с нотками не исполнившейся оплошности:       — Ой-ейюшки!       Покамест неуемно кружащее над заветной буквой привидение подбирает выгодный ракурс для запечатления сенсационного события, никакой реакции со стороны Центра всех его слюнявых, кровь из носа выбивающих воздыханий не поступает. Штиля сплошное раздолье, отправляющее в моцион не по течению душевного умиротворения, а жгуче назревающей под грудиной обиды.       «Нужно и чувство собственного достоинства при себе иметь!», — болезненно причаливает корабль несбыточных надежд к пустующей гавани, камнем преткновения на заброшенном берегу чувств становится таков неутешительный вывод, коим отрезвляет себя притихшее привидение — поникший Джисон, кого друзья ласково называют крохой-Квоккой.       Грустненько Квокка отворачивается от Мистера «Мне аще до фени» и, быстро отходя от потрясения, в силу непостоянства и самого что ни на есть настоящего олицетворения добродушного милахи, убирает телефон и надевает плюшевый ободок с игрушечным символом своего Alter ego. Поправляет струящуюся вдоль тела белую ткань, хватается за ручку маленькой пузатой тыковки, которую он, будучи давно не ребенком, будучи студентом первого курса, и не какой-то там шараги, а престижного университета, куда отпетые лошки не попадают, намеревается до отвала наполнить шоколадными и карамельными сокровищами. Ими облопаться вдосталь, стать самым счастливым человеком на Земле, умирающим от переизбытка сахара в крови, и со спокойной совестью ни о чем не сожалеть.       Обернутые в тематические фантики конфеты, с нугой и тягучей карамелью шоколадки, леденцы на палочках, Хэллоуинские яблоки и прочие сласти Джисони просто обожает, а дармовые сладости в канун всех святых — обожает вдвойне!       — Сладость или гадость? — кривляется перед зеркалом шалунишка-Квокка, хихикая стаккато и зловеще, с коварным смешком на сокрытых простыней устах, требующих быть запачканными шоколадом и карамелью.       — Подумаешь! Ну и что, что ребенок-переросток? Нынче подростки такими пошли, что с лету не разберешь, кто есть кто. Да, Хо? — не перестает ворковать перед чудаковатым отражением он, носком кроссовка то постукивая по полу, то в показательном милашестве болтая на цыпочках выставленной стопой, и когда вновь никакой реакции, никакого ответа не следует, с превентивным выдохом оборачивается «на друга».       Как же бесит.       Сутулясь, мрачная скала аккуратно колдует над вырезами для глаз на украденой из старого серванта простыне, не соизволив и украдкой одарить взглядом усидчивое милашество того, кто ждал пламенной реакции, а получил шиш.       — Агась, — наконец-то удосуживается ответить Хо после того, как почувствовал витающее в воздухе напряжение, а может и легкий пинок прямиком под его удобненько разместившийся на крохотном пуфике зад. В придачу, для отчетности минимального присутствия в диалоге, сухо кивает, не отвлекаясь от чрезвычайно важного дела, что на первую пору Джи усмиряет.       — Мы с тобой коротышки еще те, а вот мои одноклассники уже к старшой школе были фонарным столбами, — скрещивает руки на груди притворно беззаботный Квокка, кладя поверх ту, на мизинце которой болтается любимая тыковка, предельно мечтая огреть ей кое-чей откровенно напрашивающийся затылок. — Не оставили они мне шансов, утянули на тропу однополой любви, так и пришлось завысить стандарты и стать падким только на высоких красавчиков, — вздыхает он раздосадовано, драматично и протяжно, даже зазевать умудряется от перманентной продолжительности своего вздоха.       — Мне до фонаря какой у меня рост, а вот у тебя, бельчонок, явно комплекс, раз не замолкая трещишь о высоких парнях, — раздается бесцветное от сидящего к нему спиной Минхо, обезоруживающее настолько, что надувший губы Джисони сомнительно рад удобной возможности не видеть лицо бесящей злюки-гадюки, иначе точно бы втащил ему праздничным ведерком, а после заботливо пришпандорил пластырь. На тыковку, конечно же.       — Вот же… — шипит и осекается сквозь плотно сжатые зубы вспыхнувший, как черкнувшая о красный фосфор спичка, Джи, продолжая с возобновившейся в груди, щемящей обидой: — К твоему сведению, Квокка — не белка, а короткохвостый кенгуру. Понял? Ты… — лишь про себя гневное высказать осмеливается:       «…Чопорный придурок! Резная редька на придомовом участке владеет большим спектром эмоций, чем этот гусь лапчатый, чтоб его, Ли Минхо!», — занесся согнутую в колене ногу для очередного смачного поджопника, вдруг останавливается на пол пути, слыша нежное: "Понял, бельчонок, и называю тебя так не потому, что ты — Квокка, а потому что твои милые щечки размером с полную Луну", и отходит на несколько шагов, оттесненный в сторону незримой силой повергающего в ступор возмущения.       С приоткрывшегося по-новому угла обзора обжегшийся о кротость Джисони смотрит на завидное умиротворение, покоящееся на предательски изумительном профиле занятого, до звезд и обратно, жулика — похитителя его сердца.       «Не проведешь на ревность такого охмуряло. Из плута кроен! Но я-то все знаю, Минхоша — юродивый прохвостоша. Втрескался в меня по уши и думаешь, что я о таком ни сном ни духом не ведающий. Как же! У меня на все свои способы, и тебе от меня не отделаться. Уже никогда, глупенький котенька».       Ноги произвольно приводят в сердцах негодующего и зубоскалящего Джисона туда, где он оказывается прямиком напротив Минхо, подправляющего окончательными штрихами свой маскарадный костюм.       — Чего же это с Луну, а не солнечную систему сразу?! — подошедшего Джи в накаляющейся ситуации идеально спасает собственный костюм, что полностью скрывает налитые кровью щеки и неестественно квадратную улыбку, обнажающую наставленные клыки.       Под велением гнева безобидная Квокка может фигурально нарастить мышцы, расправить плечи, демонстрируя в угрозе жилами оплетенные могучие рельефы, и метаморфозироваться в двухметрового кенгуру, с вертухи способного уложить любого. Играть роль маленького небесного чуда, наивно хлопающего пушистыми ресницами, с плюшевым ободком и пластмассовым ведерком, с коего он пылинки сдувает, — непросто. Внутри неукротимая сила, восседает диктатор, требующий вцепиться за свое и никогда не отпускать. Но ради Минхо пылкий и горячий Джисон идет вопреки всему и себе, лаской и заботой обрастая.       До поры, до времени.       — Слушай, ты! — позаботившись отложить облюбованную им маленькую тыковку на призеркальный столик, тычет пальцем под простыней, и игнорировать грозное привидение, начинающее бунт прямо перед лицом, теперь для Минхо из разряда фантастического: — Я сейчас тебе за все выскажу, сейчас расставлю все точки над i, и только рискни потом притвориться великим слепым и глухим!       — Весь внимание, бельчонок, — непринужденно отзывается глумливо заулыбавшийся Минхо, ни на малость не напрягшись, в то время, как у Джисона уши жидким огнем наливаются, особенно сильно причиняя дискомфорт в местах проколов, накаливая необычный металл.       — Тебе нравлюсь я, а мне ты, — мельтешит выставленным пальцем, поочередно указывая то на Хо, то на себя. — Мы уже как год назад должны были начать-пытаться-встречаться, — проглатывает нервозно последние слова, ощутимо сбавляя обороты распалистой тирады, — и-и кое-кто палец о палец не ударил. Кое-кто тупой… — совершает в отступлении шаг назад, — …как ты!       Вымолвив в сердцах, начисто и лишнего, Квокка выжидает страшного приговора, пути решения их затянувшегося недопонимания и, конечно же, малую горстку заслуженных пиздюлей.       Расправляя затекшие плечи, угрюмый Минхо неспешно поднимается с крохотного пуфика, смотрит в упор сурово, глаза в глаза, едкой кислотой все бывалое бесстрашие расщепляя, и накидывает на себя белоснежную простынь. Справившись без усилий, без отвода взгляда, как по блестяще отыгранному сценарию, взирает уже чрез два аккуратно вырезанных им отверстия.       Двое приведений, двое потенциальных взрослых воришек сладостей, уставившись на поражение, пялятся друг на друга, отступать не намереваясь.       Вспыхнувшая между ними зарница, сменяясь то мягким пульсированием, то искрометной перестрелкой, рассеивается тотчас, стоило раздаться громыхающим шагам и объявить свой претенциозно кровавый лик их общему другу, забирающему все пристальное внимание на себя.       — По-вашему это забавно? — разводит руками пришедший Граф Дракула под громоподобно знаменующими ударами отбивающих до шести по вечеру напольных часов. — Гоните мне простынь! — незамедлительно заявляет о своем безоговорочном требовании. — Я выгляжу так, словно кредитнулся на здравомыслие у торгаша-афериста, а в выкупленных мозгах оказалось не серое вещество, а солома! Вы только посмотрите: штанцы мне большеваты, но смехотворно коротковаты, впрочем, как и рукава, рубашка же жмет, а этот плащ! Провалиться мне на этом же месте, этот плащ… Зачем он Дракуле?!       — Подкрадываться на цыпочках в ночи, лик свой сокрывая. Очевидно же, Хёнджин? — не сдерживает басовитого смеха Хо, и чуть не повалившийся ничком Джисони заливисто к нему подключается, по привычке хотев было накрыть рот ладонью, но запутавшись рукой в длинной простыне, озадаченно зависает, продолжая прерывисто хохотать на автоматизме.       — Смейтесь, смейтесь! — гневствует сям перебирающий пальцами рюши на кружевном жабо Хёнджин, высокомерно вышагивая вперед и показательно протискиваясь между двумя потешающимися привидениями. Предстает перед зеркалом не Холодным Принцем, коим его прозвали ввиду надменной красоты, а разочаровывающим, вновь и пуще, его жалким подобием. — Как пугало огородное, хоть сейчас же отправляй на фермы ворон смущать! Э-и, — издает в замешательстве поверженное придыхание, случайно завидев тыковку на призеркальном столике, — а это что за милипизерное подобие ведерка для сбора сладостей?       — Это я буду с моим «Киви» ходить, — с быстротою молнии отзывается щебечущий Джи, вроде как, прекратив смеяться, но едва сдерживаясь, чтобы вновь не разразиться хохотом при виде умиляющих его рюшей под стоячим воротничком Дракулы.       — Ты тыкву «Киви» назвал? — морщится выкинутый в раздолье богатого воображения Хёнджин. — Чем же ты руководствовался, дуранчелус? — недоумевающе промаргивает настырно навязавшийся образ волосатой тыквы и, не выдерживая такого извращения, отводит потупленный взгляд, вспоминая о том, что есть кое-что похуже, напрашивающееся на вящее возмущение: — Классно. У тебя, значит, «Киви», а у меня тогда что?! — тычет пальцем на огромную пластмассовую тыквину, ждущую своего бро по сбору Хэллоуинских сокровищ:       — Стало быться, «Кивище»? Да это самая настоящая цистерна и прямое издевательство над моим чувством достоинства!       — Видишь ли, Хёни, — начинает деликатно и примирительно Хо, выставляя перед собой ладони для телепатического успокоения, позабыв напрочь, чтоб под простыней его совершенно не видно и все, что различает Хёнджин, — это струящуюся белоснежную ткань и два огромных глаза-ореха, угрожающе втыкающие на него.       — Ты у нас парниша высокий, да и коренастый. Какой же из тебя подросток? Ребенок и подавно! Послушай, я просто хочу сказать, — понижает тон до более вкрадчивого, — пока мы будем строить подобие не пресыщенных тяжбами жизни, разгуливая беспризорно с маленькими тыковками, ты будешь нашим серым кардиналом, хранителем сладостей, стражем тыквы или, как ты назвал, «Кивища», вне обзора тех, кто будут раздавать нам конфеты. Предлагаю назвать твою тыкву мило и лаконично: «Джинни». Как тебе?       — Хочешь знать правду? — укоризненно вскидывает бровь в шелка и кружева неподходящего размера разодетый Дракула, бросаясь в неунимающие силу вопросы: — Захера вам конфеты? Вся эта кутерьма? С таким же успехом можно завалиться на маскарадную вечеринку, вдоволь обпиться пуншем и обчистить вазы. Чем вас такой вариант не устраивает?       — Этим он хотел сказать, — демонстративно кашлянув в кулак под простыней, вмешивается в беседу Джисон, — позволь нам хотя бы раз почувствовать себя не ебанутыми дружбанами на твоем фоне, вернее, чуточку меньше, — говорит в шутку, злобного завистливого помысла не имея, тут же выдавая настоящий мотив: — Да будет тебе, Хёни! Это обычная ностальгия по беззаботному детству и всего-то.       — Позориться не надо, как лошки последние, обчищая столы… — подмечает проницательный Минхо, охотно качая голой в подтверждение сказанному.       — …а потом ходить с глыбой стыда за пазухой, — добавляет просветлевший Джи в отклик на его речь, понимающе с ним переглядываясь.       От инопланетного взаимопонимания этих двоих Хёнджин заколебательски закатывает глаза, наконец сдаваясь под натиском испытанной, далеко не раз, непробиваемости чудаковатой парочки.       Есть ли у него выбор с воришками, решительно удумавшими отобрать львиную долю у беззаботной детворы?       Нет.       — Ладно, дуранчелусы, хер с вами, — отмахивается до глубины души недовольный он, все еще превозмогающий тесноту, обеспечиваемую рубашкой на груди и в подмышечных областях. — Давайте выдвигаться, — утвердительно кивает друзьям, говоря с примирением, но не от всего сердца. — Чем быстрее начнем, тем быстрее подойдет к концу ваш придурковатый вечер.       Диктует Хёни твердо, вот только при виде огромной тыквины в навевающем тлен бытия отвержении вздыхает, заведомо отягченный бременем тащить своеобразную ношу, не веря вовсе, что позволяет так с собой поступать.       При всей разрухе и полном кавардаке в мыслях, сохраняющий самообладание, он отважно вышагивает тыквине навстречу. Наклонившись, ухватывает плетенную ручку, вешает новоиспеченного Джинни себе на плечо, сполна ощущая, как взошло на пьедестал его новое звание: «Недалекого ума пугалошко воронье».       Весь мир, включая кроху-Квокку и космического тапочка Хо, на секундочку, его самых близких друзей, не видит терзающих волю страданий, поражающими корнями оплетающих пошатнувшееся самоуважение. Надутый Хёни и сам позабыл, унизительными муками объятый, смотревшись в зеркало несколькими минутами назад, что на голове у него бледноликая маска Графа Дракулы, в целях не светиться, не прослыть местным дурачком и шутом.       — Мне нужен психотерапевт, — говорит скорбно, в целях привлечения утешения к своей ущемленной персоне Хёнджин, но занятые своими, особыми, заботами друзья его игнорируют, надевают поверх белой ткани солнцезащитные очки, предусмотрительно и для них сделав отверстия над ушами, чтобы скрыть выглядывающие из прорези глаза.       — Это обязательно? — не сдерживает сардонического тона оставшийся без пиетета Хёни, оглядывая с головы до ног двух привидений-дуранчелусов.       Вот кому-кому, а звание: «Недалекого ума пугалошки вороньи» должно принадлежать им!       — Вы, правда, думаете, что вас кто-то узнает? — на последней ноте терпения вовремя останавливает себя от стебущего злодеяния, собиравшись что-то эдакое да выкинуть чудикам на затравку.       — Подстраховка никогда не помешает, — пафосно объявляет модное привидение Минхо с очками от Gucci, элегантно подцепляет за ручку свою эксклюзивную тыковку, обклеенную стикерами с белыми грозными кроликами, и вальяжно разворачивается на пятках. Тянется к ручке двери, однако резко передумывает, возвращая свой взор на оставшихся позади, вопросительно уставившихся соучастников по шалости.       — Возложим же ладони друг на друга, сплотим командный дух, привяжем к себе удачу, чтобы никто не уличил нас в побирательстве и войнушке с оборзевшей из покон веков детворой, — авторитетно предлагает Хо, будто, заправдашный какой, собрался на дело всей жизни.       Пламенно закивавший Квокка с ним безоговорочно соглашается, резво подавшись вперед, выставляет ладонь перед собой, с искреющим трепетом за грудиной дожидается, когда вот-вот и коснется теплой медовой кожи своего космического объекта воздыхания.       Руки соприкасаются едва ли, а по нервам, до самых кончиков пальцев, бредет накаляющий жилы ток. Окунувшийся в блаженство Джисон, как никогда, мечтает пальцы переплести, и Минхо, словно телепатически ему внимая, делает то, что им дозволено здесь, не наедине: украдкой увеличивает поверхность сближения, опаляя жаром своего вздрогнувшего бельчонка, ощутимо и показательно довольного, даже будучи упрятанного под простыней.       — Иу. Можно мне просто в сторонке постоять? — рушит идиллию не шибко стремящийся к такого рода сплочению командного духа Хёнджин, скрививший лицо с полопавшимся местами белоснежным гримом и намалеванными алыми губами.       О сказанном Дракула мгновенно жалеет: отвлекшиеся от влюбленных переглядываний друзья теперь уничтожающе испепеляют его, в нежелании близкого контакта защитно скрестившего руки на груди и обреченно уводящего глаза к потолку, где и там тыквы-чертилы его поджидают в виде самодельных украшений и переливчатых оранжевых гирлянд.       — Ладно, да будет альянс Дракулы-переростка и двух недалеких умом привидений, — вопреки неукротимому негодованию Хёни ступает на тропу компромисса и неохотно протягивает руку, накрывая ладонью поверх руки Минхо. — Теперь довольны? Все? Можно идти? — сыпет неудержимыми вопросами, и не предполагая, наивный, что на этом пока не все.       — Друзья, сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить память усопших-       — Ты издеваешься, Хо?! Со свету меня сживете! — взвывает взвинченный до чертиков Хёнджин, обескураженно сводя брови к переносице, руку пусть и не убирая, но не зная куда себя деть, претерпевает внушительный дискомфорт из-за костюма, из-за мотающегося за спиной Джинни, ремешок которого то и дело порывается слететь с плеча, и из-за удручающего смысла начатой речи вкупе с нагнетающей атмосферой полившейся тоской токкаты. — Откуда бы органу еще взяться?!       — Прости, это я включил, — виновато признается Джи, исправляя гнетущую ауру одним нажатием на кнопку пульта от колонок, после чего след от зловещей органной музыки, аккурат являющейся проводником потустороннего мира, простывает как и не было. — Ну так это… Подумал, что момент подходящий.       — Не напомните мне, почему я завел с вами, чудиками, дружбу? — поочередно испепеляет допытливым негодованием Дракула подозрительно себя ведущих привидений. — Ладно уж вы, что друг от друга без ума, в одном шаге от дележки постельного ложа, а я-то где не там свернул? Какие указатели пропустил?!       Ситуация чрезмерно стремительно подкралась к статусу: «неловко что пиздец». Бросив украдкой на Джисона взгляд исподлобья, Минхо поспешно убирает руку, бывши располагавшуюся между ладонями друзей. Пристыженно отворачивается, подозревая, что задетый за живое и неудовлетворенный такой реакций Квокка осуждающе на него покосится, в довесок затаит обиду, разочаровавшись в нем, как в лидере. Этим самым страхам потворствуя, бельчонок взыскательно преследует каждое его движение, каждый вздох, каждое моргание, намекая на расправу, на мучительную и страшную смерть.       — Мы возносим моления об упокоении душ наших умерших родственников, — Хо судорожно прокашливается, выдыхая будто бы в тиски зажатым, повышенным голосом: — и не только родственников, но и тех ближних и дальних, имена которых хранит наша память, — преодолевая маленькую трудность, расправляется со вступительной речью, продолжая стоять к ним спиной, завершает за секунду до того, как едва ли не случилось недоразумение между его копчиком и коленом занесенной ноги оказавшегося слишком близко мстюна-Квокки.       Задобренному на малость Джисону понятнее некуда, что другу-возлюбленному стоило это усилий: уж так постараться, уж так загнуть, чтобы поразительно тонко и почтительно передать смысл, который таится за маскарадным праздником. Ну не дичайший ли восторг? Теперь они могут начинать.       — На этом все. Можно в путь. У нас особенная миссия, — завуалированно информирует Минхо, а предавшийся самобичеванию Хёнджин значения его словам придавать даже не собирается, раздраженно цокает по нёбу языком, провожает ястребиным взором выдвинувшегося вперед друга, что толкает с ноги входную дверь, перешагивает через порог и оказывается на террасе.       Стильняга-привидение Минхо белым пятном броско выделяется на фоне заполненной людьми дороги и украшенных к Хэллоуину домов. Разнообразие костюмов и снующих силуэтов в огульном гаме Хёни уже, выйти он даже не успел, томительно кружит сознание, однако в жилах кровь вскипает от предвкушения необычайнейшей легкости детства и преддверия чего-то, ему на разгадку так просто неподдающегося.       Воодушевленный Квокка опрометью срывается следом, подставляя свою любимую тыковку «Киви» навстречу приключениям, вприпрыжку махая ведерком, как самый настоящий ребенок и недотепа, сбавив бдительность, тут же впечатавшийся в спину резко остановившегося Минхо.       — Хо? — спрашивает обеспокоенно он, поправляя съехавшие солнцезащитные очки, но ответ получает не от возлюбленного, а эксплицитно.       Вдалеке, меж перемежающимися огнями фонарей и тыквенных свечей, меж радостно заливающими улицу возгласами детей и сопровождающих их родителей, Джисон видит силуэт, который узнает из тысячи, видит и неприютно сжимается в комок, будто бы леденящий ветер взыграл не на шутку, окутав с ног до головы.       Позади застывших на дорожке друзей, безмолвно переглядывающихся в опаске, пыхтящий и ворчливо бубнящий себе под нос Хёнджин грозовой тучей покидает дом, перебирает через силу ногами и ненароком громыхает пустой тыквищей, бьющейся о дверной каркас.       — Вечер обещает быть занимательным, — говоря это сардонически, тая в душе неопределенное чувство, Граф гасит в гостиной свет, закрывает дверь ключом и ступает на выложенный декингом пол террасы, тут же с лету ударяясь лбом о свисающее кашпо с ампельной вербеной. — Деррр-мммище! — ядовито выплевывает по буквам, залитыми кровью глазами впиваясь в покачивающийся на цепи цветок.       Каждый раз Хёни приходит в гости к другу и каждый раз забывает про существование душистых летучек под потолком.       — Ты, приятель, недалече от пропиздона, — с горяча и обсценно ругается он, агрессивно трет место ушиба, себя призывая к стоическому смирению, но нервны не канаты, и без того на пределе, дав слабину, сдают.       Сжатый кулак Хёнджин отправляет прямиком по керамическому декоративному сосуду, не без искреннего удовольствия, даже испытывая острую боль в костяшках, хватко наблюдает, как тот, от силы удара сорвавшись с тонкой цепи и отлетев на большое расстояние, разбивается о вымощенную камнями дорожку, прямиком возле ног вовремя отшатнувшегося Джи.       — Эй! Ты чего, блять?! — взвизгивает Квокка, в испуге прижимая сжавшиеся кулаки к груди. — За эту сраную вербену мне мать пиздюлей отвесит. Совсем ошалел? — отставив тыковку на усыпанный бордовыми листьями газон, Джисон падает на колени и принимается реанимировать бедное растение, пока сердобольный Минхо, присев на корточки рядышком, молчком и невозмутимо собирает керамические осколки, попутно закидывает их в мусорный ящик, располагающийся рядом.       Бездействуя, онемением пораженный Хёнджин наблюдает за ловкими манипуляциями своих друзей, которым он запорол начало беззаботного вечера, а затем опускает обесточенный взгляд на расшибленные в кровь костяшки своей руки. По необъяснимой причине ощущает, как сгущается за грудиной странное волнительное предчувствие, по его зову поднимает голову, тотчас обрезаясь о чарующие, пронзающие душу призрачными стрелами, привязывающие ее раз и навсегда, глаза.       Эфирное создание в бархатной расшитой мантии, аккурат звездную ночь за собой на плечах унося, ускоренным шагом проходит мимо подъездной дороги, ведущей к гаражу дома семейства Хан. Рассекает путь с непостижимой легкостью, в воздухе паря, покамест электрической серебристой вспышкой проносится упоенная экзальтация, учиняемая все слаще и паче их зрительным контактом.       Всеобъемлющее все, внезапно о чем жалеет трепетом объятый Хёнджин, что не смог вдосталь насытиться, разобрать на штрихи и разглядеть хотя бы профиль отвернувшегося лика, скрываемого широким, украшенным переливающимися узорами и сверкающими камнями капюшоном. Горазд лишь в поглотившей, всецело и враз, печали провожать придерживающую вуаль руку, стопорясь на пальцах, на которых по велению нашептывающей ему интуиции не просто широкие причудливые кольца, а указующие персты его судьбы.       Замедленный и волшебный миг болезненностью скоротечно обрывается. Безотрадно прощается Хёни с упорхнувшим от него силуэтом, растворяющимся между расплывчатыми такими же, оставляя ютиться в сердце скребущую тоску.       — Вот дела, — подводит итог неизвестности в пух и прах потерянный Хёнджин, цепко схватившись за волосы на макушке, нахмурившись в небывалом недоумении, и только спустя какое-то время, начиная приходить в себя, оглядывает оживленную улицу, внезапно резонно рассуждая:       — Хэллоуин все-таки. В самом деле, чего это я? В таком маскарадном водовороте кого только не встретишь. Не будь я Дракулой-переростком с гримом недо-Джокера, он бы притормозил, не прошел так быстро… Стопудово! — уверяет себя утешительно, в одобрительном подтверждении качая головой и нервно пряди пропуская между пальцами зачесывающей их назад руки.       Вспомнив о содеянном, как из дремы очнувшийся, Хёни подходит к друзьям, виновато начиная:       — Я куплю новую, Джи. Прости меня, ради всего Святого, — искренне молит о прощении и, не глядя вырывая цветок за стебель из руки друга, отправляет его в мусорный бак. — Ступай, помой руки, а завтра утром я привезу точно такой же. Миссис Хан даже не заметит.       — Ты дебил? Захрена ты его из горшка выдернул и выкинул?! — наезжает теперь уже окончательно разозлившийся Квокка, грозно упирающий руки в бока, общей безопасности ради удерживаемый под локоть Минхо. — Разбито было кашпо, топорная твоя сообразительность, а вербена в горшке была… почти невредима!

🎃

      Оккупировавшие улицы дети, одетые в карнавальные костюмы, исполняющие окольно роли злых монстров или персонажей любимых сказок, мультиков, фильмов и сериалов, порхают от дома к дому, пристают с тыковками к горлу и доправляют сладости возгласами без отказа:       «Кто не хочет на тот свет, насыпайте нам конфет».       Расхаживающий между ними с огромной тыквиной Хёнджин ни на минутку не остается вне центра внимания, на себе испытывает пристальные взгляды и порой выклики искреннего удивления, преимущественно с пламенным восхищением, что идет на потеху достоинству униженной в очах вселенной Звезды. Иной раз кто-то из щебечущей детворы лестно отзывается о его вампирском костюме, а кто-то широко раскрывает рот с малышовой завистью при виде забитого под отвал Джинни.       Как бы то не было, за сбором конфет весело и задорно только Минсонам, прозванным так Хёнджином, потому что они всегда не разлей вода.       «Как двухголовый монстр», — резюмировал Хёни, наблюдав за их тесным переплетением рук и ног, осталось только дождаться новостей что и языков.       Встряхнув отрицательно головой, Хёнджин морщится с ярым старанием воспрепятствовать бурной фантазии, отмахивая нежелательные образы рукой. Между этими дурачками всегда было что-то такое, о чем понимали только они, понимали с полуслова, и что его пугает — зачастую с полузгляда. Моментами сторонник конспирологической теории о далеко не платонических и неземных отношениях близких дружбанов готов был поклясться себе, что у них одна мозговая клетка на двоих: как правило, один речь начинал, а другой ее заканчивал, формируя их общую мысль-идею. Вслед за этим, будто бы неосознанно исполняя негласное правило о безукоризненной синергии, они с восторгом друг на друга глазели, едва не обгладывая, готовые вот-вот с пожаром накинуться.       — Да что вам витийничать, непотребством тут и займитесь! — артачился раздражающийся Хёни, о существовании инопланетного взаимопонимания вычитывавший лишь на горячих страницах романов. — Чего уставились? — грозно спрашивал он у непонимающе взирающих на него дружков-дуранчелусов. — Соломку вам подложить? Может свечку подержать? Как дети малые, ей Богу! Начните уже встречаться.       Не понимал Хёнджин, как одна душа, расщепленная на два тела, никак не может прийти к консенсусу. Подчас ему вовсе не казалось, а очень и очень виделось, и виделось просто замечательно, как один заправляет себе прядь за ухо левой рукой, так пару секунд спустя другой делает это правой.       «Как единый живой организм», — заключал кривящий лицо невольный наблюдатель, возмущающийся не потому, что не желает им счастья, напротив — очень даже желает! — а потому, что сколько бы раз не говорил странным созданиям не от мира сего напропалую, не писал послания на досках в университете, будучи пойманным с поличным по видеокамерам, получав знатных пиздюлей от профессоров, не бил в бубны, не приглашал шамана из Якутии, не пыхтел над поисками прорицателей, что навели бы этих олухов на путь истинный, не печатал самолично бесчисленное множество визиток от магов, каждый день раздавав их своим полудуркам, — все понапрасну!       Прикидываются великими слепыми и глухими.       — Здесь смердит тупостью, пойду-ка я от вас куда подальше. Вдруг, заражусь, — театрально затыкал нос разочарованный Хёни и, поспешно удаляясь, оставлял их наедине.       Им, по нескромному мнению пламенного борца за любовь, и полноценными дураками не статься, потому что по отдельности они полудурки, а вместе — один большой дурак, трепетно счастливый, ранимо влюбленный и печально уязвимый. В представлении блюстителя законов Минсонии, когда любовь безусловная, Хо и Джи предстают перед ним светло-фиолетовым, пушистым монстром из телевизионного шоу «Улица Сезам».       Мило до усрачки, но бесит.       Вздрогнув, как хрупкая осина на ветру, Граф Дракула с грузным стуком ставит дружбана по заебалову, забитого доверху сладостями, посередине дороги. Хватается за болезненно занывшую поясницу и оглядывается по сторонам, то ли ища своих припизднутых дружков со светящимся в жопе шилом, то ли эфемерный образ того загадочного незнакомца, что настойчиво не покидает его фантазии, окутанные льющимися усладой на душу, пурпурным туманом.       Греет неотступно мысль о том, что людей с наступлением поздней ночи становится меньше. В окнах большинства домов гаснет теплый свет, плотно зашторены окна, а у некоторых на дверях висят таблички: «Не стучитесь, мне завтра на работу, имбецилы».       Вздыхающий заунывно Хёнджин вновь поднимает своего пузатого, преступно оценивать, какого огромного и тяжелого, собрата с сокровищами и бредет вдоль дороги, пиная смерзшиеся в коросту листья ореховых деревьев.       Извилистая улица ухоженного пригорода романтично залита золотистым светом от фонарей, гаснущих на сон грядущий.       — Жутко красиво, — вслух поражается оформлению придомовых участков Хёнджин, заинтересованно изучая скопища тыкв с вырезанными злыми гримасами и медленно тлеющими свечами внутри, шугаясь то и дело от реалистичных, почти как живых, фигур зеленолицых ведьм в остроконечных шляпах, с горбатыми носами и длинными подбородками, таскающих гробы и зажеванных газонокосилками скелетов, натуралистичных надгробий, призраков, встречающих его возле каждого дома, предсмертно застывших, точно готовых кинуться в нападение мумий и прочих монстров из культовых фильмов, в ночи стеклянные глаза которых жизнью наливаются.       Следит за путником нечисть и молчаливо провожает. Присевший на очко Хёни в этом абсолютно уверен. В антураже потустороннего, с бешено колотящимся сердцем, он даже умудряется запутаться в свисающей с раскидистых крон старых карминовых кленов паутине, подцепить ее, пройдя с ней приличное расстояние, а после, не изменяя себе, испугаться на всю округу, убегая с воплями прочь, словно кто-то ринулся за ним в преследовании.       — Днем таким восхищаться надо! Ночью шизу словить как нефиг делать, — тараторит он в страстях, останавливаясь на передых. Поднимает доставляющую дискомфорт маску, скрывавшую все это время лицо, и со лба утирает ладонью пот, пачкаясь в поплывшем липком гриме.       Настороженно Хёнджин оглядывается и видит, что позади остается разбавленная усыпанными тыквенными фонариками таинственная тьма и злобно глумящиеся над заблудившимся разумом силуэты. Вопреки не унимающему прыткости сердцебиению вырезанные устрашающие морды вдруг навевают не ужас воочию, а печально-сладкие воспоминания из детства.       — Может, я тоже хотел быть приведением, эгоисты! Подумаешь, что слегка переросшим, для кого-то выглядевшим бы так, словно в потустороннем мире только и делал, что объедался растишкой перед днем всех Святых, — обиженно пинает огнистую кучку листьев, кем-то старательно сгребенных в аккуратный холмик, и коварно посмеивается, представляя, что делает тоже самое с тыквиной за пазухой.       Надоело ему, и пора бы с этим покончить.       Взвинченный бременем забитой под отвал тыквиной, Хёни принимается шубуршиться в кармане брюк, достает телефон и нажимает на контакт: «Мускулистый кенгуру, как въебу, Джи».       — Ну что, где вы там шастаете? — не дав и слова Джисону сказать, начинает пылко жаловаться: — По состоянию моей почившей поясницы, а так же отказывающих рук и ног, мы прошли не парочку улиц, а все шестьсот шестьдесят шесть! Когда вы угомонитесь?! Через пару домов я буду возле твоего, зайду и больше не выйду. Надоело мне, как додику, вечно шкериться с громадной тыквиной за деревьями. Да-да, плащ как нельзя кстати пригодился, спасибо от всей души, прятал им свое охуевающее ебало, когда на грудь ниспадала маска. Проходящие мимо дети пялились на меня с остротой ястреба, и, думается мне, что парочке из них обеспечена травма на всю оставшуюся жизнь, потому что грим, зачем-то тобой мне нанесенный, весь поплыл! Спрашиваешь, что я еще сделал? Я сделал в дезабилье moon, — обреченно кривит брови и губы, сгорая от стыда, заливаясь ярким румянцем. — Жопу показал, так понятнее?! — выпаливает как на духу, проглатывая налету слова, отчаянно спеша оправдать свой неловкий казус: — На брюках отлетела пуговица, пришлось прибегнуть к подручным средствам. Весьма кстати пришлась веревка от какой-то навороченной замудренной обертки конфеты. Ее я, кстати, съел. Да не обертку, полудурок! — взвывает от неудержимого рвения пожать горло другу через трубку. — Все, я возвращаюсь к тебе домой и завершаю вызов. Что? Начхать, что я первый позвонил. Не с тобой же поболтать! Вас мне сполна хватает каждый Божий день моей понурой жизни. Все давай, засосал. По-братски, не мечтай там!       Бредя по дороге в глубоких размышлениях, ушедший с головой в себя Хёнджин приостанавливается, фокусирует поникший взгляд и не верит своему вмиг возродившемуся счастью. Лучезарным благословением, ниспосланным ангелами, призывает фасад чужого дома, для него сияющего ярче всех скоплений звезд на небосклоне. Оглядываясь по сторонам, Хёни своих дуранчелусов не находит и решает наконец насладиться заслуженным отдыхом. Поднимается по выкрашенным приятным белым оттенком ступенькам, готовый к ним ниспасть и горячо расцеловать, торжественно ликует, радуясь как малое дите каждому шагу по скрипучему дереву, пока не поднимает голову и не ударяется лбом о свисающее с крыши террасы кашпо, то самое, что было разбито и благополучно отправлено в мусорный контейнер вместе с фиолетовой вербеной определенно точно им самим.       — Это что еще за чертовщина?! — трет яростно несчастный лоб, место, где наверняка размером с перепелиное яйцо шишка образуется, и в липком страхе опрометью оборачивается, почувствовав прожигающий спину чей-то взгляд.       К великой радости, в округе никого не замечает.       Выудив второпях из кармана ключ, Хёнджин открывает дверь, едва не спотыкаясь, заваливается в дом и отправляет в свободное катание бывшего собрата по заебалову.       Звук щелчка затвора разливает по венам необходимое успокоение, однако грохот приземлившейся тыквины громоподобным шлепком сравним со столкновением титанических плит, сотрясающих воочию твердь земную, вестником чего-то жуткого и необъятного приходится по силе, которой противостоять невозможно. Конфеты, разнося шуршащий шум разноцветных этикеток, в рассыпную опрокидываются по лакированному ламинату, формируя мистический рисунок, походящий на череп.       — Что бы это не было, какую бы срань не подготовил мне этот вечер, я ничего не видел, — прикрывает ребром ладони глаза запуганный Хёни, отказываясь принимать жуткое происходящее. — Дуранчелусы сами конфеты подберут. Им с жатвой разбираться, — не чувствуя и толики вины за учиненный беспорядок, срывается к лестнице, мечтая уже поскорее снять с себя дурацкий костюм и поваляться в ванной, нагло воспользоваться маслами и прочими вкусно пахнущими причиндалами в наборе «я только по парням».       Повидавший за один вечер худшие времена, совсем как всю жизнь проживший, сражение на поле битвы выигравший, потрепанный и помятый Дракула плетется по ступеням. Придерживается за перила, наконец настигая свое вдрызг уставшее зеркальное отражение в одномоменте с падающими к щиколоткам штанцами.       — Ты пал доблестью храбрых, мой верный помощник, — с сердечной благодарностью окидывает взглядом конфетную веревку, на которой весь вечер держались его честь и достоинство.       В таком виде, не подобрав штанины, решает Хёнджин дотащить себя до ванной, по окончанию юдоли утомленности ястребиный глаз наметывая на то, чего бы эдакого вылить в воду для пышкой пены, огромной, как «Джинни», да вылить побольше, для себя-то любимого.       Из ванной комнаты он выползает, превозмогая тупую боль, точно одеревевшее тело палками дубасили и розгами хлыстали, терзая совокупно и душу.       В испуге схватившись за сердце, неожиданностью всполошившийся, подпрыгивает на месте, завидев на краю кровати сидящего Джисона, по всей видимости с полыхающими глазами желающего ему что-то рассказать.       Благо, без простыни.       — Хёни, — умаслено приторным голоском зовет его друг, и Хёнджин понимает сразу, хитровыебанному Квокке что-то от него нужно: — Помнишь, ты раздавал нам визитные карточки с ясновидящими, колдунами, ведьмами, гадалками и прочим таким? Ну для того, чтобы мы прояснили некие моментики и цитирую: «Поняли уже наконец, что созданы друг для друга».       — Так, оказывается, у вас есть способность к мышлению? Открылся портал к высшему разуму? Я-то думал, вас пришельцы похитили и спаяли вам мозги! — манерно разводит руками вспыливший Хёни, разыгрывая драматичное представление, несмотря на всю усталость возрадовавшись прозрению хотя бы одного тугодума и тому, что сам он вовсе не сошел с ума.       — Ну или на крайняк вас подменили и у меня в друзьях самые настоящие гуманоиды! — в шутку, но огрызается затаивший обиду он, до глубины души раздосадованный таким пренебрежением с их стороны, когда ему, как самому истинному и ярому фанючке им нареченного пейринга «Минсоны», всячески приходилось предпринимать попытки донести очевидное всему миру.       Даже пиздрюлине с тихоокеанского дна, до которой пытливое изучение океанологов доберется примерно никогда, понятнее некуда: они любят друг друга, пылко и жадно.       — Это правда, — тихим лепетом шепчет Джисони, пристыженно опускает голову и прикусывает нижнюю губу, будто бы собираясь с последними силами, чтобы спустя затянувшуюся паузу признаться: — Мы с Минхо нечеловеческой расы. Ты раскусил нас. Позволь узнать, — возвращает пристальное внимание на ошалевшего друга, смотря пронзительно: — Как ты это сделал?       — Да ты угараешь, Джи! — не верит и верит услышанной чепухе Хёнджин, посмеиваясь аффективно, глубоко внутри себя ликуя, что конспирологическая миссия оправдалась, и слезу от хохота пальцем вытирая.       — Где мы дали осечку? — на щекастом лице Квокки ни толики насмешки, ни единой тени лукавства или выдавшей шутливость черты.       — Стелешь ты, конечно, повадно, — проделав несколько размашистых шагов, налету помрачневший Хёни подходит к другу и рывком хватает за челюсть, бесцеремонно поднимая подбородок, пальцами другой руки широко размыкает веки, опасаясь увидеть расширенные зрачки, в огласку отправляя страшные, первоочередно подступившие мысли: — Чем обдолбались, полудурки? Когда начали?       — Прекрати, — отталкивает его руку Джисон, враждебно насупившись. — Угараю я, Хёни! Какая наркота? Ты за кого меня держишь? После того случая, когда мы с тобой едва не спалили подвал моего дома, я больше и травки не курил. Помнишь, что тогда было? — лукаво ухмыляется и поигрывает бровями, повеселев в лице.       — Такое изобретение века забыть невозможно, — расплывается в широкой улыбке отброшенный в приятные воспоминания Хёнджин, опускаясь на кровать рядышком с закадычным приятелем. — Дыму было на весь первый этаж. Мы угарали как конченные, когда твой батя лупил нас свертком газеты.       — Потом он угорал с нами, — утирает слезы смеха Джи, но на миловидных чертах его личика начинают отражаться отголоски заблудшей печали, вновь постучавшейся, объявившись на пороге памяти. — Было здорово, мой лучший друг. Я правда скучаю по тем временам.       — И я, — кратко кивает ему Хёнджин, начиная хмурить брови, возвращаясь к началу, с которого и был начат этот разговор: — Что там с визитками-то было? Что хотел мне сказать?       — В общем, тут такое дело, — мешкается Джисон, на физическом уровне передавая свою обеспоенность другу. — Я хочу, чтобы ты сходил к одному магу. Нужно это сделать прямо сейчас.       — Да ну не, — огорченный услышанным, просительно взирает на него Хёни, уже глаз давно положивший на мягкую кровать, так и манящую чертовски. — Может, до утра подождет?       — Не подождет, — черство пресекает его желание отделаться Квокка. — Признаться честно, я тщательно выбирал среди твоих визиток, искал отзывы в интернете, опрашивал знакомых эзотериков, но что-то меня останавливало, а сегодня… Так звезды сложились, если не разглагольствовать. Конечно, я не верю в эту чепуху, не закатывай ты глаза, Drama Queen, но ко мне подошел мужчина в черном балахоне и сказал, что…       — Что он сказал?! — несдержанно перебивает его враз оживившийся Хёнджин, невольно вспомнив про тот загадочный силуэт, среди всех, будучи спрятанным искусственной тьмой широкого бархатного одеяния, вспыхнувший сверхновой, озаренный никак солнцем посреди густых гудроновых красок отобравшей свет ночи.       — Вот теперь я убежден наверняка, нужно идти, — не моргая таращится Джисон на встрепенувшегося друга, у которого словно вся жизнь перед глазами промелькнула. — Могу даже процитировать, что он сказал:       «Вы, два недоумка, начните уже встречаться и проживете бок о бок, в любви и уважении, до конца дней своих. Чего, увы, не могу сказать про твоего друга, он в большой опасности. Приведи его ко мне. Сегодня. В полночь».       Пронзенный эфемерной стрелой от одного только представления, что это и впрямь слова того, о чарующие глаза которого он обжегся, оторопелый Хёни оборачивается на стену и впивается взглядом в циферблат часов.       Под стеклянным куполом минутная стрелка необычайно зычно смещается, отщелкивает расколом по кишащему мыслями разуму, словно суля беду и невозвратимость: канувшая в небытие минута потрачена зря и каждая последующая на вес золота.       Терять времени нельзя, необходимо поторопиться.       — Меньше получаса осталось до полночи, — сдающий позиции голос в надломе дрожит, по коже бегут мурашки, но вовсе не страха, а предвкушения судьбоносной встречи, не терпящей сомнений. — Куда нам нужно попасть?       Хёнджин увидит его лицо:       «Ставлю на кон все самое ценное, что у меня есть в жизни, — он красавец».       — Здесь недалеко, как оказалось. Поехали, я отвезу тебя на машине, — подпрыгнув с места, предлагает засуетившийся Квокка, но, добравшись до порога комнаты, внезапно замирает, оглашая с таинственным благоговением: — Нам необходимо взять с тобой тыкву Джинни.       Встревоженный неизвестностью Хёни последнего уже не слышал. Не проронив ни звука, плутав беззаветно по чертогам отрешенности, собирался беспрекословно, следовал интуитивно за неумаляющим стараний ему что-то донести другом.       В беспамятстве сел в автомобиль, пристегнулся по привычке и просто вычеркивал бесполезно сгораемые тусклым огнем секунды в преддверии того, что укротит душевное смятение, по мистически убедившим рассуждениям перевернет весь его мир.