Pumpkin Jinnie and 2 candy thieves

      — Ну ты это, бывай, дружище! — со странным напряжением в голосе произносит Джисон, очевидно хотев дополнить прощание витийством, но по какой-то причине оставшись безмолвствующим, лишь после краткой паузы с застывшим недосказанным на разомкнутых губах, мягко похлопывает друга по плечу и неожиданно ухмыляется. Издает звук, больше походящий на нервный смешок, словно втайне владеет горестным познанием и недоумевает, покамест, потворствуя недоговоренности, на его лицо странным искусственным образом падает таинственная тень.       Помахав Хёнджину рукой и выдавив из себя жалкое подобие ободряющего кивка, Джи садится в машину. Наспех им захлопывается водительская дверь и заводится двигатель, автомобиль резво покидает пустынную улицу, разнося по округе визг шин, оставляя Хёни одинешенькой трястись на обдуваемом ветрами и забытом всеми отшибе. Разве что с ненадежным компаньоном в виде пластмассовой тыквины Джинни, возле громадного старинного имения с внушающим противоречивую смятенность особняком.       Цепью над черепичной кровлей повисла грозовая туча, беспрестанно пронзаемая световой пульсацией изломанных молний, нагоняющая в сердце зловещее предвестие и вопреки всем нагнетаемым страхам магнетическим действием подсказывающая наперекор ступать.       Проводив отдаляющийся под ясным звездным небом автомобиль, понурым взглядом Хёни награждает и тыквину, целиком забитую собранными сладостями, смирненько стоящую рядышком.       — Зачем все мои старания, почерпнувшие кровь, слезы и пот, недо-кенгуреныш приволок сюда?! Какое право имел он так ими распоряжаться? — негодует задетый вопиющим пренебрежением к его труду Хёнджин, оскорбленный и гневствующий: — Все насмарку! Сам же наперебой твердил, как насладится сладким. К стоматологу записался за месяц, все это время планировав то и знай, что обжираться.       Несостыковки в словах и поведении друга настораживают, конечно, не сильнее, нежели старинный особняк в готическом стиле и кованным кладбищенским забором по периметру, буквально с ненастьем, сгущающим лилово-свинцовые облака исключительно над этим местом, но все же: в сердце неприятно, на грани извращенного предвосхищения, жмется.       Ухватив Джинни за ручку, Хёни с обсценными оханьями тащит тыкву до террасы, преодолевает вымощенную антрацитовыми камнями дорогу, по которой ноги, как по льду, неуклюже разъезжаются в стороны. На непростом пути стоически игнорирует растущий за грудиной трепет, стоило помельтешить по сторонам опасающимся взглядом и тут же об этом пожалеть, завидев торчащие из травы бледные руки со спекшейся черной кровью на пальцах, кажется, шевелящихся.       Минует Хёнджин деревянную лестницу со скоростью света, где на последней ступени чуть не наворачивается, рискуя встретить носом порог и отправить в свободное катание тыкву.       — Поиски позитивных сторон — признак крепкой психики. Радует, что хотя бы заебчивых летучек нет, и на том спасибо! — выражаясь в пламенных эмоциях, он опускает тыквину и стучится в дверь, приоткрывающуюся самостоятельно после первого удара кулаком, позволяющую бродившему меж уснувших деревьев, безликих статуй и журчащих фонтанов ветру студеным потоком льнуть вовнутрь.       — Все, как в старых добрых ужастиках, — подмечает натянуто усмехающийся Хёнджин, уповая на истинность слова «добрых» и вдруг ловя себя на мысли, что таковыми они никогда не являлись. Намеревается тотчас развернуться и удрапывать отсюда во всю мощь, но стучит еще, стучит пару-тройку раз, помышляя пылко ворваться с ноги в чужие владения, вдрызг окоченевший на кусачем ветру.       Не дождавшись ни намека на приглашение, любопытством ведомый, Хёни украдкой просовывается внутрь, видя, как таинственный пурпурный свет рассеивает густую темноту изысканной гостиной, проникая в нее лишь из одной комнаты.       Половицы скрипят с навевающей уныние безысходностью, нога в конверсе повисает в воздухе перед порогом окруженной непроглядной чернотой залы. Тяготящий сгусток обреченности вяжется в мыслях, трагично нашептывающих:       «Оставь надежду, всяк сюда входящий».       «Замолкните, вы там! — рявкнув про себя во гневе, истерически требует Хёнджин у побредшего не в ту степь разума и бешено стучащего сердца, скромненько подитоживая: — Не таков уж я и трус…».       Трусливого гостя, шокировано раскрывшего рот, встречает агатовая бесконечность с космическими туманностями и врассыпную раскинутыми по ним тусклыми звездами. Центром предстает залитый мягким фиолетовым светом стол, парочка стульев с высокими спинками и роскошное кресло, обитое благородным сукном, стоящее во главе.       Начинаются странности сразу после того, как он, подняв голову и завидев над аркой прибитую гвоздями дощечку с нацарапанным: «Не входить, убьет красотой мага», проходит внутрь.       Себе Хёни признается честно: после прочтения предупреждения он вопреки пугающей неизвестности отчаянно поспешил.       Восковых свечей трепещущие огоньки, сместившись в цветовом спектре от пурпурного в сторону теплого оранжевого, тени от предметов интерьера на стены не отбрасывают. У зашедшего все настойчивее закрадывается предубеждение, что вовсе границ причудливое пространство не имеет, парит словно в открытом космосе.       За круглым столом, накрытым велюровой скатертью цвета индиго, появляется темный силуэт приобретающей четкие контуры мантии. Чаемого лика под капюшоном не видно, и назревает у замершего Хёни уже отнюдь не мысль, а неизгладимое чувство, что внутри одеяния никого нет, что там бесконечность, необъятная и всепоглощающая, подобию лишенной границ залы, где по одичалому хотению по вине друга он очутился.       Ноги окутывает влажное и прохладное, потусторонним прикосновением обволакивающее ощущение, сродни тому, что забрел он, как странствующий путник, на кладбищенскую землю, что темный силуэт в перемежающемся от пурпура к золоту свете не человек, а самый что ни на есть настоящий портал в иное измерение, откуда под куполом кануна дня всех святых выходят неупокоенные души и беснующаяся нечисть.       Рисует неистощимое воображение, холстом выбирая обсидиановое пространство, реалистичные картины, оживляет все ужасы филигранно, обращая те подступившей со всех сторон явью. Сверх всякой меры Хёни боязно и хочется бежать, слезно поскуливая, умоляя духов над ним не потешаться и в милосердии отпустить, но топчется на месте, к действиям переходить не решаясь, с ноги на ногу переступает, в красках представляя, как пулей вылетает из особняка, а за ним несется целое полчище мстительных призраков.       Отскабливая въевшееся в мага пытливое изучение, Хёнджин медленно и настороженно, словно тень из-за стола вот-вот выпрыгнет и на него набросится, отшагивает назад. На разведку опускает взгляд к полу, бдительности настойчиво не теряет, метая стрелки то на стелющийся из ниоткуда густой туман, то на внезапно шевельнувшийся балахон.       — Вы меня звали, но я, так и быть, признаюсь: ссыкую нешуточно. Цели визита у меня нет, в колдовской консультации не нуждаюсь, поэтому, пожалуй, пойду! — второпях проговаривает он, взвинченный подбрасываемыми на затравку собственным разумом ужасами и угнетаемый мрачностью мистического антуража, хотев было развернуться, нестись, куда глаза глядят, но предательски притормаживает, стопорясь на внезапно появившемся портфенетре.       Порывом свирепого ветра распахиваются деревянные ставни, от оконного абриса расползаются по материализовавшимся стенам узорчатые линии, мгновенно кристаллизуясь, походить начинающие на самый настоящий лед. Приглашенная буйственная стихия пронизывающим сквозняком вторгается в просторную залу, покачивая огромную многоярусную люстру и гася огонь свечей. Свисающие с люстры хрустальные кристаллы звонко резонируют в пронзительных постукиваниях друг о друга, создают вкупе с заунывным воем темную симфонию, набирающую тональность кошмара стремительно и всеобъемлюще. Услуживая льющемуся мотиву, кривые ветви покачиваемых деревьев, как когтистые лапища чудовищ, стучат по стеклам, оседают мерзким скрежетом на подкорках.       В зале нет более играющихся в темном переплетении теплых оранжевых и холодных лиловых огней. Лунный свет проникает из распахнутого портфенетра, мягко ложась по разводам гудронового мрамора жемчужной пылью, во всем хаосе некое умиротворение антуражу привнося, пока не происходит неослабно странное, звероподобное.       Утробно скулят и завывают волки. Пускает неугомонный вой нестерпимой пыткой оплетающий нервы ток, становясь последней каплей выдержки, точкой невозврата.       Застывший с немым криком на потревоженных кошмаром губах, Хёни не в силах больше противостоять бушующей сумятице.       — Это что еще такое?! — на месте подпрыгивает он после очередного истошного завывания, валится в предобмороке на стену, когда сердце заходится, как сумасшедшее, грозясь в это же мгновение остановиться.       — Ах это, — доносится низкий голос из-под капюшона, и ультрамариновым заревом вспыхивают свечи, ослепляя запуганного гостя, морщащегося от яркости поваливших к бесконечному потолку огненных потоков. — Прошу прощения, это мой рингтон, — сняв капюшон, обличив молодое миловидное лицо, на которое держащий ладонь на сердце Хёнджин в ступоре таращится, радушно улыбается ему маг. — Рад приветствовать тебя здесь, пусть и при таких странных обстоятельствах. Нужно ответить на звонок. Пока присаживайся на любой из стульев и угощайся, я буду буквально через пару минут, — встав из-за стола, он исчезает во тьме, то ли ей утягиваемый, то ли ей становящийся, а на столе появляется серебряное блюдце с прозрачной крышкой, под которой взор гостя находит присыпанный сладкой пудрой алый рахат-лукум.       Потчуемый любимой сладостью и витающей на призрачном повторе мягкой усладой участливого, понравившегося ему до безобразия голоса, Хёнджин притуплено хлопает ресницами, при всем гостеприимстве настойчиво не избавляется от потребности отсюда бежать, однако ноги ведут его сами. Проходит, как в заложниках оказавшийся против воли, к центру, но с отъявленным любопытством опускает взгляд на стулья.       Выдвигает первый.       На сидении оказывается белый листок с витиеватого почерка буквами: «Сядешь на меня и умрешь».       Шугнувшись от него, зажав ладонью рот, чтобы не вскрикнуть, Хёни отшагивает и одаривает вниманием спинку другого. Выдвигает из-за стола, надеясь встретить что помилосерднее, вновь ознакамливаясь с белым листком и густыми чернилами выведенным: «Сядешь на меня и тебе перепадет с красавчиком-колдуном».       Подрывается Хёнджин с места молниеносно, занимает именно этот стул, избавившись от бумажки, как от лишнего элемента, так, словно того никогда и не было.       Сидит ждет, стены не без пристального интереса рассматривает, к его удивлению проявляющиеся все явственнее, становясь такими же реальными, как и покрывшееся коркой льда окно. Весьма по вкусу приходится ему интерьер. На его, по сугубо личному мнению, эстетический взгляд искусно подобрана краска, декорированная золотым орнаментом и блестящим напылением. Не остаются без изучения привлекающие взор старинные шкафы, туманная тьма и перед ними покорливо рассеивается, выказывая на книжной полке несколько внушительных томов с названиями на корках: «Ясновидение. Духовные практики», «Кто есть люди и как с ними разговаривать?», «Как стать крутым магом всех времен?», «Как найти свою любовь, если ты с закидонами?», «Черная магия. Оккультизм. Бабло. Как зарабатывать на лохах?», «Карты крутятся, бабки мутятся», «Порча — не приговор!», «Пособие. Том 1. Как разлюбить уебана», «Пособие. Том 2. Типажи уродов», «Личный дневник Энлиля», и еще штук двадцать Пикачу самых разных форм, начиная от огромнейшей плюшевой бошки, с явным старанием запиханной в одну из полок, заканчивая одетой в традиционное японское одеяние маленькой игрушкой электрического желтого мышонка.       Не зная, что и думать, нахмурившийся Хёнджин чешет затылок, пальцы во влажные, не успевшие просохнуть после ванной, локоны погружает, наконец решается смотреть прямо перед собой и не вдаваться в подробности причудливого образа жизни воззвавшего к себе черного мага. Странной персоны с закидонами.       Тот появляется, как и говорил, довольно быстро, споткнувшись о подол длинной бархатной мантии и повалившись на спинку своего роскошного кресла, обитого расшитым шелковыми нитями сукном.       Отшвырнув с раздраженным рявканьем подолы одеяния, колдун садится на кресло вольготно, заправляет прядь густых, покрытых переливающимися блестками волос и со стуком ставит локти на столешницу. Сцепленными в замок пальцами подпирает острый подбородок и смотрит в упор, прошибая насквозь глазами цвета пасмурного океана.       Неуютно замявшись, Хёнджин в скромную ответочку прорицателя также разглядывает, начинает с причудливого украшения, паутиной из серебристых алмазов венчающего голову, ниспадающего совсем как кристальными капельками предрассветной росы, обрамляя его аккуратное молодое лицо. Создатель явно над чертами не скупился, наградив плавными и выверенными линиями, прямыми, волосок к волоску, бровями, длинными черными ресницами, отбрасывающими тени на щеки с россыпью примечательно умилительных веснушек, курносым носом и пухлыми, выразительных контуров губами. В левом ухе позабывший напрочь о тактичности Хёни замечает серьгу с двумя длинными цепочками и гвоздик с мерцающим камнем маленький рядышком. Остановившись на ювелирных изделиях, он ловит себя на мысли, что хочет к мочке прикоснуться. Просто дотронуться, рассмотреть поближе украшения, не разоблачая истинный мотив своих искренних намерений — сократить дистанцию между ним и магом — или же себе это запрещая.       — Почему ты выбрал именно этот стул? — задает вопрос маг серьезно, даже сердито, но будто бы не лишает себя приманчивой возможности поглумиться, не прекращая таранить тяжелым взглядом, одновременно и заметно в нем теплея.       Тонущему беззаветно в его глазах Хёнджину словно чудится, что цвет радужек меняется, становясь воочию с преобладанием лилового отлива.       — Ну как тебе сказать? Умирать совсем не хочется, — спустя затянувшееся молчание отвечает честно признающийся ему он, пожимая плечами и не понимая, как можно было задать такой вопрос, когда выбор буквально пал между «умереть» и «поебаться».       — Как же остальные стулья? — колдун расцепляет украшенные причудливыми перстами пальцы и разводит руками в разные стороны, не отрываясь локтями от столешницы: — Их же полно.       Недоумевающий Хёнджин поочередно прослеживает за плавными взмахами и видит большое количество стульев, которых не заметил или же наличия таковых не было, или же этого мужчину он хочет до сумасбродства. К последнему умозаключению приходит уверенно, ни стыда ни совести не претерпевает, наперевес и сполна ощущает, как в груди расцветает влюбленность. Небывалое пленяющее чувство.       — Мне и здесь нравится, — такой его ответ удовлетворяет обоих, и Хёни, несколькими минутами назад грезящий о побеге, теперь знает, чего хочет, а ехидно ухмыльнувшийся его выбору колдун вроде и не против.       «Может, правда, перепадет?», — позволяет одурманивающему соблазну возглавить мысли собственнолично Хёнджин.       — Я тебя давно пасу, — полушепотом твердит маг, и тучи будто бы ненастные над ним сгущаются, бросая призванного гостя в свежее напоминание о первых впечатлениях от общего плана особняка.       Прорицатель убирает облаченную в перчатку руку под стол и над чем-то старательно копошится, таким жестом выбивая у растерявшегося наблюдателя всю старательную концентрацию на разговоре, оставляя того хвататься распахнутыми губами за воздух, подходящих слов не находя, кроме самого примитивного:       — Что? — хмурит брови растерявшийся Хёни, сглатывая подступивший ком и оттягивая тонкое горлышко водолазки, выглядывающей из-под расстегнутого ворота белой рубашки. Кислорода в воздухе будто становится меньше, при всей необузданности порхающего между свечами ветра, приносящего к заполыхавшим щекам освежающую прохладу. А быть может, виною вовсе не отбирающая живительный кислород огненная стихия, просто с предательским запозданием доходит смысл, отбрасывающий в еще большее непонимание.       — Говорю, карты выбирай, — указывает подбородком маг на появившиеся из неоткуда Таро под аккомпанемент пораженного аханья гостя. — Хочу посмотреть, как обстоят твои дела с менталочкой. Да и с воздыхателем твоим, — глаза говорящего, как лесная чаща, сумеречной дремой окаймленная, мглистую тайность хранят, в чащу зазывают, не скрывая вовсе, что обратного пути оттуда никогда не отыскать.       — Но… как ты? — не верит сказанному, ровно как и действительности происходящего, Хёнджин. — Неужели те самые пособия для чайников научили тебя настоящему колдовству? — не поворачиваясь, большим пальцем не глядя тычет в сторону книжной полки, под отвал забитой Пикачу.       — Меньше спрашивай, больше действуй, — нервозно кашлянув в кулак, дает наставление бесстрастный колдун, и выражение его лица непроницаемо: — Три карты. Те, на оборотную сторону которых упадет твой взгляд. Не задумывайся. Выбирай.       Так и делает посерьезневший Хёни, даже руку поднести не успевает, как первые три, на которые был брошен увлекаемый ими взгляд, исчезают, а все зрительное внимание, предельно удвоенное и напряженное, сиюминутно перенимает на себя вспышка синего огня.       Между двумя, единственными несогнутыми пальцами кисти, из переливающегося кобальтового пламени, появляется очертание первой карты. Подобию обратно заданному циклу из пепла воссоздается материя, крупицей за крупицей обретая форму.       — Дурак. — Устрашающе объявляет темный прорицатель, опуская и с нажимом припечатывая пальцами карту к столу.       Восковые свечи шипя трепещут. Озаряет яркий лунный свет портфенетр, мимо оголтело пролетает стая птиц, а над домом раскатами назревает рокочущий гром, сотрясая ненастный покров.       — Что? Сам дурак! — бросается в защиту возмущенный до небес и обратно Хёнджин, на груди скрещивая руки, показательно дуясь и опуская уголки рта с выпяченной нижней губой, гневно намекающей:       «Обидно, вообще-то!».       Таращится на прорицателя, учащенно хлопая ресницами, ища ответа, за что он с ним так — они даже незнакомы! — затем прослеживает за его кратким кивком и читает «Дурак» под постукивающим по надписи ногтем, покрытым черным лаком:       — Ах, это… Ну понял, — постыдно отводит глаза Хёни, вновь желая свинтить от незадавшейся встречи. — Слушай, можно мне отсюда уйти? Ну нахер просто, — мнется, заламывая протиснутые под стол пальцы, основательно полагая, что начинает сходить с ума, потому что магии в этом мире не существует.       — Нет, — невозмутимо информирует прорицатель, и, вторя витающей в его черством тоне угрозе, гремит оглушительный гром. — Теперь я буду описывать, а ты смотри на карту и слушай меня внимательно. Начну последовательно. С пропасти, вид которой тебя ужасать не должен, — прослеживает цепко за чужой реакцией, слегка прищуриваясь. — Знаменует пропасть новые впечатления, новый опыт и новую жизнь, а если решишься сделать шаг в бездну, вступить в иную жизнь, — тебя подхватят ангелы.       — Звучит так, будто ты меня суициднуться призываешь! Ангелы подхватят, как же, им до фени будет! — напыщенно тараторит Хёнджин, откровенно недовольный такому началу. — Ваще ебу дали, ваше ясновидящее Превосходительство?       — Не воспринимай буквально, маленький, — вдруг ласково оповещает вздернувший бровь маг, и смущенный Хёни безудержно на это улыбается, нервно сминает губы в тонкую полосу до образовавшихся на щеках милых ямочек, скрывая ладони в рукавах куртки, не зная куда себя деть, унесенный в дали умиления от одного только слова.       — Солнце означает поиски смысла, открытость, радость, — продолжает, безотрывно смотря на него, темный колдун. — На это намекают и желтые сапоги Шута. Однако Солнце светит Шуту в спину, тот пока не знает, чего ищет. А Солнце — знает: откуда он пришел, куда идет и каким путем вернется спустя много лет. Солнце — это Божественное присутствие и защита свыше.       — Почему ты сразу не мог сказать «Шут», а не «Дурак»? — подмечает задетый щепетильненьким моментиком Хёнджин, размещая спрятанные в рукавах ладони на столешнице. — Если так подумать, то сегодня вечером я и правда был в роли шута. Детишки точно заценили, — кривит надутые губы, вспоминая безобразную шалость с дуранчелусами.       — Небольшой узелок Шута — символ начала, — магу похоже фиолетово, с каким оскоблением пришлось столкнуться Холодному Принцу, привыкшему, что ему во всем потакают. Благополучно проигнориров вопрос, повествует так, словно на убаюкивающих морских волнах качает: — Шут пока не накопил ни знаний, ни опыта, ни материальных ценностей. Бытует мнение, что у Шута в узелке атрибуты Мага — жезл, меч, кубок и пентакль, но он пока не умеет ими пользоваться. Шут — это чистый лист, — произнося бархатным голосом, как струнами нежно перебирая буквы, выверено расставляя паузы и делая акцент на слове «Маг», он едва заметно дергает уголком губ: — Белая роза в руке Шута и белая сорочка — символы чистоты души, невинности, — уже вовсю улыбается, плотоядно настолько, что Хёни медленно утекает вместе с руками под стол, приближаясь к эфемерной истине того, чего понять пока невластен.       — Горная цепь, покрытая ледниками, намекает на то, что Шут находится очень высоко, — и по неизвестной причине, услышав это, интуитивно насторожившийся слушатель озирается на покрытое льдом окно, кривых и угрожающих ветвей не наблюдая, продолжая вникать в смысл: — Высота означает Небо, Небесную колыбель, откуда душа человека приходит на землю.       «Небесная колыбель? — озадачивает сказанное жующего нижнюю губу его, начинающего ощущать свое тело иначе, так, словно за грудиной что-то порхает, блаженно щекочет, восполняя небывалым одухотворением. — Раз уж на то пошло… Обещайте, что даруете ее мне, прорицатель».       — Собака у ног Шута — его друг, инстинкт самосохранения, который предупреждает об опасности, — говорит маг, пристально следя за поплывшим, в прямом и переносном смыслах, Хёнджином, невзирая на эйфорию, слышащим отчетливо, каждое слово в себя вбирая.       «Неужто мой Джисон-и, что вечность за меня печется?», — раздумывает с теплотой о своем друге Хёни, не замечая, как утвердительно кивает на каждое слово колдуна.       — Но Шут не слышит предостережений, — полосует самозабвенный туман помрачневший прорицатель, болезненно возвращая на землю. — Ему неведом страх, он рвется вперед, навстречу новым приключениям. У него нет ни цели, ни плана, ни маршрута путешествия. Живет настоящим и, словно листок на ветру, устремляется туда, куда дует ветер. Шут полагается на Провидение, и, действительно, залитые благодатью дороги ведут его по жизни, оберегая от серьезных проблем. Недаром существует пословица: «Дуракам везет».       — Притормози-ка! — оживает встрепенувшийся слушатель, вспомнивший о друге и по причинно-следственной связи о первопричине, почему он заявился сюда. — Зачем ты мне все это рассказываешь? Я не за этим пришел. Джи… Мой друг мне сказал, что я в опасности! Так в чем же она заключается?       — Ты знаешь ответ, — щурит пронзительные глаза маг и легким взмахом кисти отправляет в сторону гадальную карту, тут же рассыпающуюся черной, сверкающей в переливчатых крохотных мерцаниях пылью. — Назови сам. Скажи это громко.       Хёнджину, как когда-то, в далекой молодости, преданному фанату нашумевшего цикла романов под названием «Сумерки», становится забавно.       — Может у тебя и картонка Эдварда во весь рост где-то здесь затерялась? — интересуется с насмешкой он, никак не ожидав того, что услышит незамедлительно:       — Раз уж на то пошло, то восковая фигура стоит в углу, вон в том, — указывает колдун облаченной в перчатку рукой на стену за его спиной.       Потупившего взгляд и заторможено обернувшегося оцепляет удивление вовсе не шуточное, вынуждая без превратности ужаснуться: и правда Кален во весь рост, как настоящий.       — Помереть не встать, даже я к таким тонкостям фанючества не прибегал, однако, не сошел же я с ума: его здесь не было! — выкрикивает в сердцах Хёни, тайно помышляя сделать селфи с вылитым двойником Эдика Сваровски.       — Ближе к делу, — черство возвращает его к начатому колдун, распуская за кисточки завязанный под шеей аккуратный узел и отбрасывая бархатное одеяние на спинку своего кресла. — Твоей второй картой стала «Свинокролик», — лиловый огонь лозой оплетает пальцы демонстративно выставленной руки, и карта, как прежде, воссоздается по мельчайшим крупицам, являя наблюдателю лицевую часть, где в амарантовых красках сплетается образ мужчины-качка с кроличьими ушами и свиным пятаком.       — Это что такое?! — порывом отлетает на стуле ужаснувшийся Хёнджин, презрительно морщась, уши запоздало рукавами прикрывая из-за собственного вскрика и мерзкого скрежета проехавшихся по мрамору ножек. — Я, конечно, далек от гаданий, — кидает взыскательный взгляд исподлобья на колдуна, — но такая карта Таро вообще бывает?       — Это твой Чанбин-хён, — раскалывает надвое невозмутимым ответом прорицатель, пурпурным пламенем тотчас наливаются его нечеловеческие глаза, на что впопыхах подскочивший с места гость со шлепком плюхается обратно, пригвождаемый к стулу невидимой силой и ею к столу возвращаемый, взгляда оторвать от чудодейства неспособный.       — Мы с ним никогда не встречались, ну в смысле как пара, — вступается Хёни за свою честь, небрежно отмахиваясь и отворачиваясь в сторону. Магу в околдовывающие омуты смотреть более боится, начиная претерпевать, как колко изводится за ребрами неприкаянное сердце. — Чанбин меня просто фанбоит и слишком этим докучает, но это все глупости, мне его внимание приятно, но… — запинается, не зная, как главного сказать, точнее спросить у прорицателя о том, что давно его беспокоит.       — Ответить на чувства ты не можешь, — снисходительно заключает за него колдун, обращая в блестящее облако вторую карту, туманом просачивающуюся между пальцами и оседающую на стол розовыми блестками, — по той причине, что не испытываешь к нему того же? — наклоняется, опираясь ладонями о край стола, сдувает блестки с индигового бархата, отправляя по ветру, забирающего с собой во тьму.       — Нечего греха таить, ты все правильно сказал. Меня прозвали Холодным Принцем не просто так, я никогда не был влюблен по-настоящему, к моему ледяному сердцу пути не найти, — горделиво просвещает Хёнджин о тонкостях высокомерности и недосятагельности до пьедестала своего, тогда как за грудиной неукротимый пожар и в чувствах ярая потребность.       — Стели тут давай, — закатывает лиловые глаза маг, показательно цокая языком по нёбу. — Любовь всякому живому присуща.       — Тебе постелю, — бесстрашно вступает в одичалое пламя внезапно дерзкий Хёни, смотря на колдуна плотоядно, ровно как и тот на него, парой мгновений назад. — Ты недурен собой, выглядишь, я бы даже сказал, идеально, и мистические атрибуты твои, шаловливо переливающиеся в огнях свечей, меня пиздец как заводят.       — Исполать тебе хвала, конечно, что черного мага задобрить отважился, но что же ты скажешь на это? — прорицатель грозно припечатывает в столешницу кипу фотографий, а шелохнувшийся от удара Хёнджин, по вине одолевающего любопытства вытягиваясь по струночке, настороженно приближается, видит себя и Чанбина.       — Уму непостижимо… — впадает в ступор, не зная что и говорить.       На запечатленных кадрах он и Бини целуются, ходят в обнимку, вместе проводят вечера за прогулками и походами по развлекательным заведениям.       — Ты следил за мной?! — протестующе ахнув, встает из-за стола недоумевающий Хёни, агрессивно раскидывая ворох фотокарточек, скользящих по темному велюру, как по маслу. Блуждает лихорадочно ошарашенным взглядом по каждой, стыд за свою ложь испытывая, как никогда.       — Мило, конечно, все это. Фальшивые отношения, в которых любит один, — филигранно динамит его вопрос колдун, напирая собственной и страшной осведомленностью: — Вот только твой кролик-свинка сегодня заказал у меня приворот, — в сотрясающем фотографии и блюдце с рахат-лукумом грохоте ставит локти на стол, сцепляя пальцы в замок, смотрит исподлобья, скрывая свою осклабившуюся усмешку. — Приворот на тебя отнюдь не простой. Воздыхатель твой захотел тебя целиком и полностью, твое тело и душу, подстилкой у ног своих видеть и как можно скорее, принимая всецело, что после смерти, если не искупит грехи, станет кифой. Любит свинка-кролик, быстрый, хитрый, пупсик, поиграть по-крупному. Нарвался же ты-       — Ты и «Гарри Поттера» фанючишь? — отвлекается от темы схватившийся за волосы Хёнджин, оторопелый, отказывающийся верить во все увиденное и доходчиво ему растолкованное.       — Да, вон там восковая фигура Беллатрисы Лестрейндж стоит, — как бы между делом указывает маг кратким кивком на угол, куда поспешно оборачивается зашуганный в пух и прах гость, шепотом приговаривающий:       — Вот теперь ты точно злой и вредный колдун. Она же убила Сириуса!       — С рассветом приворот вступит в силу, — как ни в чем не бывало сказывает темный прорицатель, постукиванием пальцев с золотыми широкими перстами по индиговому велюру воссоздает монотонный ритм, в который, как в петлю, угождает сердце пригвозжденного им Хёни.       — Увидишь Чанбина завтра в полдень — потеряешь себя до окончания дней своих. Витийные дифирамбы будешь слагать у него под окном, осыпать несуразными подарками, в рот непрестанно глядеть, со слезами кричать под ним ночью. Тебе же нравится такое, да? — потешается над ним бессердечный маг, ни единой толики сочувствия не выражая. — Подводя итог, потеряешь свою блистательную репутацию недосягаемого Холодного Принца.       — Только не это! — готовый на себе волосы в клочья рвать, Хёнджин поднимается с места и начинает наворачивать лихорадочные круголя по зале, пальцы все глубже в локоны погружая с болезненным стягиванием. — Я тебя совершенно не знаю, как, по-твоему, могу доверить тебе свою судьбу?!       — Придется, — мрачный ответ для упавшего в бездну отчаяния неутешителен, а праздный колдун бездушно, со скукой, разглядывает свой широкий браслет на зауженном рукаве замудреного пиджака. — Иначе хочешь рискнуть собственной жизнью?       — Всему этому, наверняка, есть логическое объяснение. Видят небеса, фокусник! Раскусил тебя, хитрый ты подлюка? — задыхаясь от скорости произношения, подлетевший к столу Хёнджин опускается на стул и начинает стучать по столешнице кулаком, дабы услышать характерный для двойного дна звук. — Вот эти вот твои трюки с огнем, линзы, меняющие цвет под разным углом, тут и лампы, способствующие пущему эффекту, ведь так? Ах, ну конечно же! Как же я сразу не подумал? Под столом, должно быть, скрытый механизм, двигающий по столу карты, — замолкает, напрягая скулы до взыгравших желваков, боясь, что истина в сидящем напротив, никак не в его словах, и на свой страх и риск нагибается, рывком поднимает велюровую скатерть, намереваясь вывести на чистую воду сексуального шарлатана.       — Карты намагничены? И здесь по-любому-       Постукивает кулаком и там и сям, и по дну и поверху, ничего подозрительного не находя, даже двойного дна, на которое он возлагал надежду, — нет, а сама столешница широкая, прочная, по всей видимости дубовая, как и его вера в паранормальщину.       — Ладно, как ты это делаешь? — сдается подуставший Хёни, тяжело вздыхая и откидываясь на спинку стула.       — Что именно? Вот это? — довольный собой, как никогда, черный маг проводит рукой над велюром, и фотокарточки загораются синим пламенем. — Никаких фокусов, только магия, — поднимает в доказательство ладонь, безобразно невиновную, вторящую ужасу, трелью заливающему в груди Хёнджина панихиду.       — Да может ты пальцы бензином облил, кто тебя знает, — отпирается до последнего Хёни, искоса поглядывая на то, как от фотографий и соринки не остается. — Ну хорошо! Допустим, я тебе верю, — остается при своем мнении он, вопиющего страха не выдавая, про себя повторяя: «Вали отсюда, покуда не съело заживо!». — Как порчу-то снять? Вернее, приговор? То есть, приворот, конечно же. Хотя разницы кот наплакал. Знал я, что Бини с прибабахом, а уж как нажрется в лютые дрова, то кукуха знатно у него плывет, но пойти на такой беспредел! Лишить меня моего титула. Да как он мог?!       — Безрассудно, согласен, но будь уверен, что, пусть и сумму баснословную, он мне прикатил, за прегрешение платить придется дорого, — успокаивает его прорицатель, продолжая сурово: — Много я таких встречал. И богатых, которым есть чем оплатить и в нищите не остаться, и бедных, отдающих последнее. Ими правит помешательство, будь то месть, будь то состояние немеренное, любовь, исцеление или даже род деятельности, для которой без постороннего магического вмешательства они бы палец о палец не ударили. Люди хотят здесь и сейчас, не думая вовсе о последствиях, не осознавая, что за все нужно возвращать эквивалентную их запросу цену, — повествует невозмутимо он, прослеживая за тем, как начинает трястись окоченевший Хёнджин, обнимая себя и губы побледневшие сжимая.       По легкому взмаху руки захлопываются деревянные ставни, воздух стремительно наполняет ненавязчивый аромат пряных масел и зажженных благовоний.       — За такие услуги у тебя явно немалая цена, как ты сказал: кто-то отдает последнее. Так почему же наступит расплата? — искренне не понимает такого обмена в мире магии озадаченный Хёни, все пытаясь героически скрыть, что ему в царящей прохладе до чертиков зябко. Игнорирует сбивчивые постукивания собственных зубов, трет то и дело рукавом оледеневший кончик носа, чтобы согреть, и внезапно замирает, прислушиваясь.       Шугнувшийся с безудержным писком, он косо озирается, различив в услышанном хрустящий сухой треск поленьев в камине, где заревом разгорается пурпурное, языками оплетающее древесину пламя.       — Так здесь и камин есть, ну это, спасибо, что жару поддал, — пользуясь случаем, без всяких околичностей благодарит прорицателя от чистого сердца.       — Люди платят мне за то, чтобы я вотворил въявь их самые темные желания, позволил этому осуществиться. Иначе говоря, за мою работу, — диктуя монотонно, вонзаясь намертво в глаза обернувшегося к нему Хёнджина, маг читает в них главное и на безмолвное прошение отвечает:       — Порчу с тебя я сниму. За свою плату, конечно же. Оковы беззаветной и вечной привязанности разрушу, но имей в виду, до Рождества Христова тебе нужно встретить свою истинную любовь, — создавая интригующую паузу, колдун прошибает насквозь непроницаемым взглядом, начиная одновременно с рокотом сотрясающего округу грома:       — В противном случае ты останешься один. Навсегда.       — Но-       — Что выберешь? — не позволив и связной мысли вымолвить вдрызг очумелому Хёни, выставляет перед ним руки ладонями вверх: — Быть подстилкой того, кто ухищренным путем решил тебя привязать к себе, как самую верную и преданную собачонку? — над ладонью, облаченной в кожаную перчатку, формируется маленькая грозовая тучка в форме черепа, пронизываемая голубыми ветвистыми молниями. — Или путевку в свободу? — над другой — белоснежные пушистые облака с пламенеющим в них лучистым солнышком, теплым светом ласкающим даже на расстоянии, невзирая на свою миниатюрность.       — Что если я буду избегать Чанбина? — перебежками оглядывая то наводящую ужас тучку, то искристое солнышко, рассуждает ищущий спасения Хёнджин, приметно померкший. — Переведусь в другой университет, перееду, ну не знаю, в огромный мегаполис, где вероятность встречи сведется к нулю? — качнувшись вперед, с забвенным любопытством приближается к солнышку, детально разглядывая миниатюру ясного неба и подушечкой пальца возвращая обратно отлинувшего лелейного пушистика в скопление облаков.       — Как такое возможно? Волшебство, в которое сложно поверить, — непритворно восхищается расцветающий он, взирает зачарованно влюбленными глазами, не видя, как такими же на него смотрит черный маг. — Вероятно я сплю, и все это… мне снится?       Касается Хёни случайно, когда руку отводит, ладони прорицателя, ощутив на коже щекотливую искорку и взгляд, озарением восполнившийся, подняв, встречается с палачеством чужого, отправляющего в скитания изощренного лилового дурмана, с его погибелью.       Не снится.       — Кролик-свинка будет сторожить тебя возле дома, — отвечает на его прямой вопрос колдун, прикрывая зрелище с увеселительным волшебством одним хлопком в ладоши. — Поджидать в университете. Тебе же придется там появиться, чтобы урегулировать все дела для перевода. Чанбину необходимо лишь на секунду поймать твой взгляд и все.       Вальяжно маг откидывается на спинку кресла, поправляя кожаную перчатку и выговаривая с затейливым ехидством:       — Вот ты несешься на крыльях проклятой любви к своему дорожайшему Кроликосвину. Поле, усыпанное твоими любимыми белыми ромашками, — упирающаяся в кровавый горизонт тропа к нему, искушающему лику обмана, красивой иллюзии истинного смысла жизни. Обдувающий ветерок ласкает искусственным трепетом поцелованные щеки, алым румянцем наливающиеся от волнительной встречи. Игривые лучи черного солнца вплетаются в твои локоны, проносятся между пальцев распростертых к объятиям рук-       — Ну уж нет! — ожидаемо вспыхивает Хёнджин, представив себе воочию и гневно закачав головой в категоричном протесте. — Не хочу я такого смысла жизни! Не лежит у меня душа к Чанбину, сердце к нему не льнет, да и, если так подумать, я привык быть одиноким. Уж лучше всю жизнь так, чем насильно! — убитый потрясением, что с ним могли обойтись так подло, он поднимается с места, быстрыми шагами миновав небольшое расстояние, валится на колени перед темным прорицателем, жалостливо сводит брови к переносице и делает свой выбор.