Pumpkin Jinnie and 2 candy thieves

      — Одиночество, безусловно, я выбираю его. Спаси меня от Свино-кролика! — в сердцах восклицает убитый прискорбным решением Хёни, старательно промаргивает выступившие на глаза слезы, стыдится их колдуну показывать, но бежать прочь не может и не хочет. — И в мыслях я иного исхода не приемлю. Более того, никто же не будет запрещать мне любить искусство? — рассуждает поникший он, таращась на шнурки чужих высоких сапог, а прорицатель, все это время мечтательным взглядом исследовавший его изрекавшие сладкую тираду губы, победно улыбается, слыша, как бальзам на душу:       — С живописью я не сойду с ума, и вдруг карты так сложатся, что любовь свою истинную мне посчастливится встретить до конца года?       — То-то же, — подмечает самодовольно ухмыльнувшийся маг, меняясь в лице до мрачной серьезности, между тем допытливое изучение пухлых губ не прекращает. — Перед началом хочу, чтобы ты знал мое имя.       — Феликс, — с лету бьет ответом малость приободрившийся Хёнджин, сидя перед ним на коленях и играясь с шнурком его сапог, как кот с клубком пряжи.       — Как же ты узнал? — не выдавая необычайного удивления, прищуривает глаза колдун, подавшись немного вперед, над ним наклоняется, смотрит в лицо с холодным подозрением.       — У тебя на фильдеперсовом пиджаке, — отвлекаясь от заманчивых шнурков, пальцем указывает Хёни на бейджик возле лацканов, — черным по золотому написано: «Феликс. Специалист по оккультным делам. Пиздюлей всем дам».       — Ах, вот оно что, — невозмутимо подмечает Феликс, пусть и ледяного самообладания не утрачивает, но взгляд спешит опустить, оттягивает за край пиджак и встречает дурацкий бейджик, разрушивший амплуа всей ведовской загадочности. — Возьму на заметку избавиться от него. Что ж, — вернув ястребиное внимание к Хёнджину, протягивает ему раскрытую ладонь, однако не для того, чтобы помочь подняться: — Выпей, для храбрости, и заключим сделку.              Самоцветами составляясь, материализуется между средним и безымянным пальцами позолоченный грааль, переливающийся всеми оттенками радуги, наполняемый туманной амарантовой магией неизвестным гостю напитком.       — Что же ты от меня потребуешь? Что такой, как я, могу тебе дать? — смиренно принимает дивный грааль Хёни, подносит к губам, отпивать сразу не решается, принюхивается, различая алкогольные этюды в медно-красном напитке.       «Чур просто дать», — с таким беззастенчивым прошением он делает первый глоток и растерянно морщится: вкусно донельзя, так, как в детстве.       — Платой станет тыква «Джинни», — оглашает главное условие их сделки колдун, с ненасытностью наблюдая, как тот, глотком за глотком, допивает и жадно облизывает губы, собирая каждую капельку языком.       — На вкус как земляничная «Хубба-Бубба», — дает лестную оценку и ребячливо ему улыбается внезапно совсем беспечный Хёнджин, будто смысл решающих его же судьбу слов до него пока не доходит, пробираясь в голову сквозь розовые облака ностальгии по детству. — Почему «Джинни»? — спрашивает равнодушно, хотев было попросить добавки, как тут же его пронзает ясным озарением: — Про имечко этой чертовой тыквины никто, кроме меня и моих дуранчелусов, знать не может! Как ты узнал?! Это… между нами тремя!       — Напряги извилины, — устрашающе усмехается темный маг, отбирает из безжизненно застывшей руки позолоченный грааль, отправляя обратиться по воздуху хлопком разноцветной пыли, а в ответ получает лишь притупленное моргание уставившегося в простывший след детской сласти прошенного гостя.       — Джисон привез сюда Джинни, — так и не дождавшись ни единого слова, подсказывающий Феликс, упираясь виском о два несогнутых пальца поставленной на подлокотник руки, невзыскательно отвечает за Хёни, перебирающего, судя по бестолковщине в его выражении лица, догадки и обрывки из наставительной речи друга. — Это тебе о чем-то говорит?       — Бельчонок тот еще балабол, не умолкая, трещал всю дорогу, но я его не слушал. Чересчур сильно был увлечен представлением встречи с тобой, — говоря это без зазрения совести, развязно и смело, Хёнджин, неожиданно, даже для себя, пододвигается к прорицателю ближе. — Не понимаю, зачем тебе эта тыква, и сейчас понимать отказываюсь. Утешает меня очевидное, может таковым и не являясь, если это моя плата, то я ничего не отдаю, — не разрывая зрительного контакта, опускает ладони магу на колени, скользит плавно по бедрам, что-то сказать хочет, однако лишь своему опечаливающему выводу: «Как же безобразно я только что обесценил свой труд!» сухо усмехается, оглашая не сразу, выдерживая достаточно продолжительную паузу:       — Хочешь знать, о чем я сейчас думаю? По глазам вижу, что хочешь. Люблю мужчин в черном бархате, а на следующий Хэллоуин я закосплею твой образ. При условии, что эта ночь-       — Запомнится тебе надолго, — понимает безукоризненно Феликс, произнося с уверяющим обещанием, и склоняется, пальцы вплетает в его шелковистые волосы, озаренные васильковыми огнями свечей.       Заигравший в мерцающих отблесках пламени их цвет становится сродни таинственной глубине Адриатического моря со странствующими по неспокойной глади очертаниями пыльных облаков. Феликсу потребно рисовать образ Хёни изящными велеречивыми хвальбами, используя слова, как ювелирные, любовно нанесенные на тканном холсте штрихи.       — Очаровательное создание, — вслух вырывается с неосознанно разомкнувшихся губ восхваление, неусыпной искренностью восполненное.       Подушечками блуждающих пальцев маг очерчивает выверенные контуры милого сердцу лица, обводит ровную линию подбородка, гладит костяшками по бархатистой щеке и большим пальцем мажет по кончику носа. Никак не налюбуется водворившимся въявь загляденьем, мечтав об этом нескончаемо и невыносимо долго:       — Что ж, я буду ждать следующего Хэллоуина. К твоей осведомленности, я косплею Гэбьеля.       — Мне пока с этим Хэллоуином прощаться совершенно не хочется. Луна сегодня такая красивая, — признается блаженный Хёнджин, заветным пожеланием ставя в приоритет растянуть эту ночь на бесконечное долго, впервые боясь встретить опустошающего душу рассвета, словно внутри, узорной резьбой по ребрам, что-то оставляет жгучие, тоску степенно нагоняющие отметины.       Быть может, предчувствие, что Чанбин действительно его приворожил, а неспособное полюбить этого человека нутро черной магии самоотверженно отпирается?       Рассуждать о таком безмерно гадко. Требующая сделать свой выбор без принуждения, свободолюбивая и независимая, душа к чему-то другому льнет, к неодолимой силе, сокрытой в том, перед кем непостыдно вот так стоять на коленях.       — Расскажешь мне потом о вдохновившем тебя Гэбьеле? Ставлю на то, что он из легиона чудовищ, роковой красавец и главный злодей. Раз уж в твоей коллекции кровавый манипулятор-вегетарианец и поехавшая крышей Пожирательница Смерти, — резонно, не без толики ехидства, рассуждает он, слыша удовлетворительное: «Расскажу».       Припадая робко ладонями к ширинке брюк, Хёнджин сталкивается с неутешительным умозаключением, что никогда ранее не хотел предаться похоти с первым встречным. Глаза боятся, сердце безутешно стучит, пальцы действуют: вынимают ремень из металлической бляшки, расстегивают пуговицу и неторопливо опускают замок, размыкая молнию. Страха как и не было. Отлегло. Предвосхищающему алхимию тел, таинство звездой россыпи полотна, под которым в невесомости парит с огнями восковых свечей люстра, ему хочется искушения до сумасбродства, до истины конечной инстанции, темной симфонией повергающей в бесспорный абсолют. Распутство — его лапидарный лейтмотив. При виде налившегося кровью члена хочется воплощения умысла сильнее, и перед тем, как начать доставлять удовольствие прорицателю, Хёни поднимает отуманенные соблазном глаза, встречаясь с омутами сосредоточия всех его пристрастий, околдовывающими и пленяющими. Покорствующий притяжению, он понимает, что напрочь потерян с первой искры, воспыхнувшей между ними уветливой зарницей, придерживает основание члена сомкнувшимися вокруг ствола пальцами, притягивается и приникает мягким поцелуем к головке.       Усладой, льющейся тягуче над павшим сознанием, порхает глубокий вздох Феликса, едва различимый в бархатной тиши, с низким звучанием, как недостающие ноты зачатой увертюры. Равносильны для Хёнджина томные прерывистые выдохи красной мулете, срывают самообладание с тормозов и велят не раскаиваться. Следуя обольщающему пороку, дразнится он энергично с самой чувствительной зоной, зная это и одурело хотя услышать щекочущие накаляющиеся нервы стоны. Пачкает губы в предэякуляте, добавляет своей слюны щедро и скользит плавно вниз, пока не настигает основания. Чувствует, сам дрожа, как изводится в уязвленном состоянии пребывающий Феликс, как напрягаются широко расставленные бедра, а покоящаяся на собственных волосах ладонь мага в противовес — лишь ласково их поглаживает, путает пальцы, давить на него и вмешиваться в сценарий дальнейших действий похоже не намеревается.       Ради милосердной чуткости, попутно в погоне за сладостным награждением, потворствующий Хёни жаждет стараться, как никогда, всего себя истратить.       Покорно ждет Феликс, находящийся у жаркой истомы в плену, и за терпеливость удостаивается крышесносным наслаждением. Тщится над ним объект его давнишних воздыханий все делать скрупулезно, возвращается к головке, но вбирать целиком в рот не торопится. Оттягивает мизинцем уголок своих губ и толкает член в щеку, виртуозно минуя зубы, лаская языком набухшие на нем жилки. Проводит по деснам головку бережливо, не забывает поддразнивать и хитрым прищуром прожигать взирающего на него сверху долу Феликса.       Резко вынув, отпрянувший Хёнджин совершает пару рваных глотков отрезвляющего воздуха и заключает с лукавым смешком:       — Колдун-елдун.       Басовитым хохотом, возрастающим непроизвольно, разражается от услышанного маг, мысли связать не поспевает, как объект его мечтаний тут же насаживается на член ртом, плотно смыкает на нем запачканные блестящие губы, решительно проталкивает в горло, себя нисколько не жалея, обволакивая влажным теплом. Сжимает для затейливого начала головку между языком и нёбом, затем неспешно продвигает, минуя язычок, и упирает в заднюю стенку глотки, сдавленно кряхтя, но не останавливаясь на начатом. Врасплох отправляя прорицателя, сосет с ярым аппетитом, со смачными причмокиваниями, шеей изворотливо выгибает так, что член, едва выскальзывая, возвращаемый болезненной одержимостью над ним преобладания, погружается обратно.       Плавящийся под зноем ополчившихся чувств, Феликс тащится от каждого прикосновения неугомонного языка, от доводящей до безумия траектории упоров в рефлекторно сжимающиеся стенки, а когда с выступающими на глазах слезами Хёни просовывает член дальше, нещадно и хаотично вбивая его то в глотку, то в надгортанник, издает неудержимый стон, напрягает ноги, пальцами впивается в обивку на подлокотниках кресла, ловя самозабвенный приход.       Воинствующий на коленях, так кстати умещенных на мягком ковре, Хёнджин ведет сам, в указаниях чужих не нуждается, и получается у него до иступленных лимбов из звездочек в отливающих пурпуром глазах колдуна, кто, глубокого внутри себя места не находя, беснуется на грани томящего экстаза.       Утонченная, сменяющая в чередованиях острое наслаждение пытка бросает Феликса в пучину достижения пика. В погоне за идеалом долгое воздержание дает о себе лихорадочно знать, он не подавляет порыва, хотев было вынуть член из усердно сосущего рта и покончить с эякуляцией самостоятельно, однако оказавшийся жадным до него Хёни бьет по руке, все жалкие попытки пресекая. Продолжает с изощренной ненасытностью вбирать, затягивать член в себя так, что щеки глубоко впадают, что причмокивания и наполняющее комнату звучание набирают неблагопристойную фонацию. Сведущий искуситель поднимает на него безобразно подстегивающие к разврату глаза и принимается высасывать льнувшую горячую сперму.       У Феликса шансов не было. Впившись пальцами одурело в обивку подлокотников, вдавившись в спинку кресла и откинув голову назад, с протяжным глухим стоном он изливается в глотку, чувствует неугомонную пульсацию покидающего ее члена и с томно приоткрытыми веками искоса видит, как потешающийся Хёнджин вытягивает его до последней капли.       Оторвавшись от члена, искусный любовник старается привести сбившееся дыхание в норму, плутовски улыбается Феликсу, пока тот придвигается и заботливо стирает слезы с его поалевших щек, обхватывает ладонями изнуренное проделанными стараниями лицо, стряхивает жемчужины с уголков блестящих глаз и игриво подтрунивает:       — Ни стыда, ни совести, ни номера телефона, — на последнем слове, не дав начать собиравшемуся ответить Хёни, уже сделавшему подготовительный вдох, Феликс требовательно впивается в его запачканные губы.       У пленника сокрушающих чувств от внезапности аж стоячие колени подкашиваются. Нечаянно разорвав поцелуй, он плюхается на пятки, ягодицами упираясь в подошву своих кед. Обалдело смотрит еще некоторое время в сосредоточенное лицо напротив, в себя, вроде как, приходит, дышит размеренно, воспринимает обстановку и положение рационально, но все никак не понимает, почему пару секунд поцелуя дались ему гораздо тяжелее и острее глубокого гортанного минета, от которого горячие слезы ручьями по щекам лились. Прослеживает пристально за Феликсом, застегивающим ширинку и поднимающимся с отодвигаемого назад кресла, провожает как тот обходит его, застывшего в предвосхищении, и, вздернув за ворот куртки, мягко подталкивает в противоположную сторону.       Непослушные ноги ведут по инерции. Завидев широкий, обитый синим бархатом диван, Хёнджин по наитию к нему ступает, не забирается, а карабкается, как подстреленная лань, коленями впираясь в отрадную мягкость и ладони на спинку опуская.       Чего ждать, не знает, но и не боится. Закрывает глаза сразу же, едва почувствовав прилив легкого головокружения вкупе с трезвонящим пульсом, а в паху дымится, приливающая кровь отдает тяжестью, нутро тяготит подобно жерлу вулкана, стоит ему на краткую малость представить, как мужчина позади берет его тело властно, не скупясь на поцелуи и прикосновения.       Руки временно приходится со спинки убрать. Феликс снимает тонкую куртку с него, реагирующего, как спросонья, на каждую немую просьбу освободить рукава, и откидывает в сторону. Охотно подчиняющийся прорицателю Хёнджин претить опьяняющему и прельщающему над собой превосходству невластен, зубами до боли вонзается в нижнюю губу, когда в кожаной перчатке ладонь перехватывает запястье и преподносит руку к собственному сердцу, что стучит бешено, грозясь навылет ребра переломать и упасть к ногам околдовавшего разум темного мага.       — Как у запуганного зайчика, — участливо подмечает Феликс, голос его проникновенный, перешедший на шепот, побудительным импульсом бредет от уха к самому виновнику — прытко бьющемуся сердцу, не останавливаясь, следом плавящей негой подбираясь к паху.       Вожделенное бессилие сподвигает Хёни вернуться к точке опоры, ладони на спинке уместить. Корпусом тела Феликс ненавязчиво на него давит, приобнимает за талию, ниспавшие на лоб пряди заправляет за ухо, нашептывая ласковые слова. Незамысловато ведет пальцами по изгибу шеи и опускается на грудь, очерчивая контуры рельефных мускулов.       Плавящийся, как податливый парафин, Хёнджин под натиском накаляющегося аппетита не выдерживает запредельной чувственности, издает страдальческий полустон, позволить себе представить лицо прорицателя в воображении отказывается, обернуться тем более, иначе позорно кончит в трусы.       Уже был готов, когда заглатывал по самые гланды.       Пуговицы, одна за другой, с непринужденной легкостью покидают петельки, белая рубашка отправляется к куртке. Хёни добровольно поднимает руки, взвинченный предвкушением, хнычет, не давая себе отчет. Мазнувшие по обнаженному торсу кончики пальцев подцепляют каемку его водолазки, тянут ткань издевательски не спеша и полностью избавляют от верха, заставляя встречать неназойливую прохладу помещения. Неожиданно взвизгнув, он распахивает покусанные губы, жадно глотает воздух ртом, вздрагивая от каждого, приносящего терзания поцелуя, предательски церемонно оставляемого Феликсом на распалившейся коже шеи.       Воздушные и нежные, коварно электрические, вынуждающие кровь кипеть, а холод более не испытывать, созвездия рисуют губы, мягкие точно бархат под его вжавшимися в обивку ладонями. Примыкают бережно, влажных отметин не сеют, бредут сонно к плечу, осыпают рассеяно волнующими прикосновениями, в них утихают, но не останавливаются, продолжают путь к лопаткам, к выпирающим позвонкам, достигают поясницы и чрезвычайно резко сменяют трепетную нежность на пронзающую боль. Так быстро, что взвывший с беспомощными слезами Хёнджин, бдительно реагируя и выгибаясь до самого предела, в опаске замирает.       Разум его внезапно пуст, выжидает даруемого болеутоляющего поцелуя прорицателя в качестве извинения.       Размыкать прикусившие кожу зубы Феликс не торопится, дожидается, когда Хёни осознает о способности на невозможное, что происходит через считанное время: выгибается сильнее, пытаясь ускользнуть от усиливающейся боли, снизить урон от вонзившего клыки болезненного ощущения, и падает грудью на спинку, оттопырив ягодицы кверху.       — Какой молодец, — ободряюще заключает позабавленный темный маг и награждает россыпью в нокаут отправляющих Хёнджина засосов, кажется, что ни один сантиметр на спине не пропускает.       Прикрывая глаза от наслаждения, блаженный Хёни парит на небесах, собственное сбившееся дыхание и дыхание Феликса на обнаженной коже услуживают его странствию небесной колыбелью. Парит до тех самых пор, пока резко ладонь не накрывает пах, венчая на мучительное падение в остро взыгравшем потребстве избавления от тяжести. Рвутся тут же в клочья бескрайнего раздолья белоснежные облака по вине пронзающей и напополам раскалывающей ясность происходящего нетерпимости.       — Заебательский у тебя калейдоскоп перемещения! — приговаривает с наездом он Феликсу, но больше потехи ради, произнося это озорно и иронично, потому что считал каждый поцелуй, каждый засос, дарующие телесное истязание болью и нежностью.       Терпит геройствующий под гнетом испытания выносливости Хёни, стиснув челюсти и плотно сомкнув губы, терпит, как подначивают его к быстрому унизительному завершению, старательно дышит, позволяя себе тушить тишину тусклыми мычаниями.       Бляшка ремня звенит, впиваясь зычными отзвуками в поплывшее состояние, пару беспрепятственных маневров, и его джинсы с нижним бельем достигают колен. Понимает наготу тела опьяненный он лишь тогда, когда Феликс хлестко ударяет по оголенным бедрам, повелевая коленями перешагнуть через мешающуюся ткань. Смиренно исполняет, возвращаясь в исходное положение, и вновь, как миленький, выгибаясь так, как не перед кем в своей жизни не выгибался.       — Обувь оставь, — молвит тихонечко Хёнджин, почти что молебно пищит, оборачивается, в саму застенчивость превратившись. — Не снимай кеды. — Наблюдает за Феликсом из-за плеча, встречаясь с его вопросительно взмывшими бровями, тут же спеша сумбурно пояснить:       — У меня дырка на одном носке из-за новых конверсов, они еще не разношенные, сам понимаешь, такое случается и-       — Так даже симпатичнее, — лицо Феликса озаряет умиление, отзывающееся блаженством в Хёнджине, кто смотрит на него с благоговением, скапливающиеся под языком слюни при виде ангелоподобного создания проглатывает, томясь и желая вгрызться в соблазном манящие губы, искусать их до крови, опухшими и зацелованными, с запекшейся кровью после себя увидеть, своего почерка отметины оставить и вообще — нежданно-негаданно! — заявить всему миру, что это его мужчина. Вот так собственнически и бессовестно.       — Поцелуй меня, — просительно взывает к пленившему душу прорицателю, заламывая брови умоляюще, разочарованным взглядом бредя по закрытому, несправедливо недоступному для него телу. — Съешь меня, — требует скабрезно, готовый ничком пасть, на темную исповедь разоткровенничаться, продолжая все так же фривольно: — Изглодай меня. Согласен любую пытку вынести с тобой. Только прошу, не стой от меня далеко и руки не убирай с моего тела. За все то время, пока мы придаемся… утехам, — миновав пикантное уточнение, на этом останавливаться не собирается, ведомый окрылившим примитивным чувством:       — У меня голод. К тебе зверский аппетит. При виде тебя я чувствую себя одним из Всадников Апокалипсиса. Не трудно догадаться каким, не правда ли? — перебирает слова, не вяжущиеся на языке, для себя соотнося такого рода откровение к отнюдь не дурной игре, правда самую малость сродни исполнению на расстроенный скрипке, но уперто утешаясь тем, что это искренне и в таком-то — пусть весь мир к чертям летит! — состоянии.       — Неужели Голода? — театрально озадачивается Феликс, хмуря брови с видом несведущего. — Быть честным, я впал в серьезные раздумья, что Войны. Иначе как ты объяснишь междоусобицу в моем сердце при виде тебя? — снимая пиджак, переливающийся волшебством в глазах его разнузданного центра Вселенной, подходит к нему не спеша, продолжая говорить выверено, бросая в умопомешательство и ярую жажду к тесному сближению:       — Незабываемая встреча наших взглядов раздробила мои ребра в щепки, твои обращенные мне речи совсем как тончайше орудующей пытки пленительность, за которой я готов гнаться вечность. К слову, твой гортанный заставил острые осколки впиться в качающий с перебоями кровь орган, а томно взирающие глаза твои, цвета полуночного синего, держат сердце в плену неустанно. Ты уничтожил меня и воскресил. Ты — целебный элексир, благодать моя, — ловко выудив воротник-гольф из-под широкого украшения на шее, избавляется от полупрозрачной водолазки, демонстрируя зрелище на покаяние во всех грехах млеющего Хёни, кто в увиденное не верит, ангела падшего повстречавший, с необузданной алчностью изучает скульптурные рельефы медового тела и теперь, от одного представления, что прикипит своей кожей к его, молит у мироздания истлеть в пепел.       — Кончай ты с этим! — несдержанно взвывает он, изводимый магнетическим шармом и зазывающей к сластолюбию атмосферой. По крупицам собирает Хёнджин рассудок, напоминая себе трезво, что личность он цельная и независимая от кого бы то ни было, сам для себя, никак не для кого, но черти знает куда заблудший, раз прямо здесь и сейчас жаждет продать душу черному магу. Быть может, самому Дьяволу?       — Кончать можешь в меня, — добавляет вызывающе, пусть и весь дрожа, как последний осенний лист обнаготившейся ветви, ледяным ветром уныло колыхаемой, уже и места себе не находит от расшитого серебряными нитками мечтаний идеала, его нового и единственного идола, без зазрения совести согласный на все, упасть к его ногам, к уже лежащему возле них собственному сердцу. — Все справки у меня есть, но я уверен, что ты, как никто другой, прекрасно осведомлен о моем здоровье. Тебе же я доверяю. А еще… Перчатку оставь и украшения, — уж совсем виновато себя чувствует, чтобы просить у властителя души такое, но хочется ему до невыносимости запечатлеть этот образ, как самое знаменательное событие в жизни.       — Как скажешь, Армагеддон души моей, — подойдя вплотную, распаляющим всю нестерпимость шепотом обжигает мочку с серьгой из черного оникса Феликс, играется кончиком носа с вмиг перешедшим грани обыденной чувствительности ухом, в завершении незамысловатых действий утыкается в шелковистые волосы, вдыхает аромат малины и горячо целует затылок. — Все для тебя.       — Какой ты сладкий, погибнуть с тобой в два счета, — вкручивает винт азарта в их непотребную игру вкусивший плод греха Хёни, и выгибается изящно, упираясь в пах позади намеренно, под брюками чувствуя эрегировавший вновь член и завлекательно по нему проезжаясь ягодицами. — Ты обещал мне, помнишь? Сделай так, чтобы я никогда не забыл эту ночь.       Феликс ничего не отвечает, пальцами погружается в волосы, в место, где оставил поцелуй, массирует голову, довольствуясь для начала тем, как начинает едва не мурчать его послушный котенок, продолжающий бедрами водить из стороны в сторону, специфически поглаживать наливающийся кровью член.       Рукой в перчатке двигаясь по спине, без особых на то преград провидец чувствует, как разражает в Хёни бесформенный хаос, плеяду разбредающихся по телу электрических мурашек зачинает, замыкая цепь блаженства. Надавливает на поясницу и опаляющим ударом накрывает голую ягодицу под сопровождение протяжной истомы, срывающейся с алчных губ, что изныли от голода, просили к ним внимания, их поцеловать требовали, своего так и не получив.       Как и думал Феликс, без чаемого Хёнджин остаться не захочет — возвратившись, оборачивается и тянется к нему за искомым поцелуем, на что сам отвечает рьяно и сумасшедше.       Видит прорицатель, испытывая с точностью также, что чудится упорхнувшему в огненные всполохи Хёни, языком встречающимся с его, как они в единении на искры рассыпаются. Воздухом давятся, распитым на двоих, утопают в помешательстве к сближению на атомном уровне, пожирают друг друга, губы припухшие искусывают, раны солоноватые зализывают не в силу искупления за причиненную боль, а для вкушения, смакования на кончике языка волнительного аромата крови, вплетающегося в шлейф гари их вспыхнувшей феерическим огнем страсти.       Не чудится им.       Муки истомные, в преддверии тесного контакта из тела выбрасывающие, касания губ горячие, как кварк-глюонная плазма, вынуждающие прерываться на передышку и отчаянным рвением вновь прикипать, горя заживо и вспыхивая сверхновой, исчезающей вспышкой мир покидать, чтобы, оживая от любовно ласкающих, исцеляющих рук, возвращаться обратно, жизнь в каждой доли секунды так проживать, как никогда.       — Мое терпение за пределом, — отомкнув от пламени истерзанных им губ, честно признается Хёни. — Я, блять, сейчас же и кончу. Из-за поцелуев с тобой. Наваждение такое сильно, что я-       Договорить он не успевает, на обильно сочащемся члене смыкается ладонь, большим пальцем Феликс размазывает предэякулят по чувствительной головке, незначительное движение по которой равнозначно пытке с неотступным апогеем.       Перегретый воздух рубит надсадный возглас. Теряющий ориентир в пространстве Хёнджин на полувздохе изливается на пол, чуть не падая, когда колено съезжает с края дивана, потянув за собой. Заботливо Феликс колено отодвигает обратно, другой рукой неотступно завершает начатое, подставляясь навстречу обмякшему телу. Придерживает и целует в висок слепо ищущего и, запросто найдя, благодарно уткнувшегося ему в грудь Хёни, дышащего так, будто бесконечно долго бежал.       — Ты как? — доверительным полушепотом интересуется Феликс, поглаживая по волосам и обнимая за талию. — На этом остановимся?       — Шутишь так? — чрез прерывистое дыхание посмеивается нисколько не утративший силу влечения Хёнджин, до сих пор считая витающие под сомкнутыми веками звездочки, воодушевляющие лишь пуще. — Ни за что! Я хочу главное блюдо, а еще десерт.       — Что тобой подразумевается под словом «десерт»? — осведомляется Феликс, и правда призадумавшийся, чего бы хотел объект его сладострастия.       — Твой… в моем… — упиваясь щекочущей нервишки неприличностью, перебирая словами будто наобум, отвечает обрывочно ему Хёни, вдруг подводя к неожидаемому итогу: — Рахат-лукум. Я так и не попробовал угощение, — поднимает голову и приникает губами к его подбородку, оставляет обжигающие следы, ведет по скуле, кончик аккуратного носа осторожно зубами покусывает и под мимолетную растерянность оставляет горячий отпечаток на брови. Немного отстраняется, любуясь очаровательным ликом таинственного покровителя, понимая наверняка, что никогда не сможет поверить в первозданность красоты, во встречу с ней и с ней слияние.       Феликс подцепляет зубами его нижнюю губу, вовлекает обратно в их нежное слияние, руками мнет ягодицы, затрепетавшее тело в себя вжимает, своим сердцем перенимая ритм сердца Хёнджина. Гонимая ими, в унисон забившимися, кровь подкожно разливает жар, наваждение учиняет несоизмеримых масштабов, искру за искрой воссоздает и порождает пламя с повалившими к куполу иллюзорного потолка клубами дыма, которым они, в распиваемой на брудершафт бесовщиной, травятся.       Всласть Хёни одичалая похоть, не старается он внутреннего порыва унять, проникновенно стонет в рассудка лишающие губы, догорая так, что поклялся бы перед всеми ныне известными человечеству Богами, претерпевает ожоги, наносимые въявь обуревающим огнем.       Единодушие всепоглощающее и умиротворяющее. Не мыслил Хёнджин о существовании взаимодополнения, одним целым стать, воссоединившись в поцелуе. Не ожидал от себя разнузданности и жадности до одного человека, вероятно, ниспосланного высшими силами. Темными ли? Светлыми ли? И неважно ему.       — Невыносимо, — отчаивается на взводе, осклабившись, уже и Феликс. — Терпения с тобой никакого, — аккуратно отталкивает поплывшего Хёни, высчитывающего перед глазами взрывающиеся воздушные сердечки, припадает к его животу поперек выставленной рукой, пальцами впиваясь в бок и бережно придерживая, когда тот почти что валится, не справляясь с равновесием. Прижимает его ягодицами к своему паху и заставляет вернуть ладони на спинку дивана. — Выгнись, — не просит, а учтиво приказывает, попутная убеждаясь, что стоит на коленях ровно, сомкнув накрепко кисти на обивке, что послушно выгибается, исполнительно проезжая по его члену под брюками, отбрасывая в горючую концентрацию из нетерпимости и сумасшествия.       Отдаляясь на два шага назад и невольно затаивая дыхание, оторопелый от представшей взору изумительности, Феликс созерцает гибкий стан, изящные формы и плавные линии. Теряется на мгновение, пока его не поторапливает собственное сожаление, что Хёнджину приходится стоять в вынужденном положении долго.       Подходит колдун к серванту из резного темного дерева, открывает дверцу с гравированными остеклением, ненароком выказывая для бдительно шпионящего за ним наблюдателя внушительную коллекцию из причудливых колб, пузатых бутылей, баночек с болтающимися на разноцветных ленточках крафтовыми пометками, и забирает маленький пузырек.       — Что это? — спрашивает смиренно выжидающий его Хёни, для собственного удобства возложивший подборок между ладонями. Упираясь в обивку, с любопытством послеживает за каждым действием, задницей повиливает, зазывая поскорее ощутить синергичную магию их тел.       — Масло жожоба с щепоткой волшебства для твоей… сохранности, — зычно откупоривает пузырек Феликс, вместе с крышкой опуская на столик возле дивана.       — Ты само очарование, олицетворение заботы, всякое такое, знаешь? — из стороны в сторону петляя ступнями в черных конверсах, с болтающимися шнурками на одном из них, мечтательно улыбается Хёнджин, унесенный грезами, в которых они нежатся под лучами теплого солнышка на французском пикнике с фужерами игристого шампанского, блюдцами с разного сорта сырами и фруктами. Идиллия неземная до тех пор, пока его не выбрасывает принудительной силой, поражающими чернилами рассеивая пастельные оттенки радужной картинки. — Ты чего удумал? — широко вытаращивает глаза он, себя отговаривая о того, что не взаправду чувствует на рефлекторно сжавшемся сфинктере касание влажного языка.       — Расслабься, — черство «остужает» пыл Феликс и одаривает ягодицы звонкими шлепками. Не уступая, нещадно пресекает последующие попытки бегства Хёни новыми порциями резвых соприкосновений ладони и расцветающей на глазах алостью кожи. Придерживает то и дело порывающегося ускользнуть за бедра, стабилизируя выгодное для себя его положение, и сам опускается на колени, встречая ими холодный мрамор.       — Ты! Ну, знаешь ли, очень обходителен, — почти подчиняется пищащий жалобно Хёнджин, рот раскрывая до безобразия широко, когда огладивший вход язык проталкивается внутрь, донося до ошеломленного осознания щекотливые и горячие приливы раздражаемых нервных окончаний, отзывающихся по пояснице целым приливом мурашек.       — Говорю же, рассла-       — Бесоебство! Меня мурашит, что хоть пристреливай, — шипит неприкаянный Хёни, вдыхаемым сквозь сжатые зубы воздухом иссушая рот, моргая так, будто спазм обуял веки, и отрицательно качает головой. Убеждает себя, что не может быть такого, в то время как нравится до жути, нравится все, что делает прорицатель, заслуженно получающий от него титулы истинного, всевидящего, всезнающего и до бесконечности бы ему в хвалу перечисляемого, если бы не собственный крик, когда внутри себя оказывается палец, по туманным соображениям введеный полностью, на все три фаланги, и не просто касающийся простаты, а проделывающий какие-то выходящие из дозволенности законов физиологии фокусы.       Раскалывающие способность ясно мыслить действия Феликса нагло выпровождают его из собственной обители здравости. Ему бы возмутиться, но, завыв, как загнанный в тупик шакал на псарне, он жмурится до мельтешащих силуэтов последнего, что видел, прежде чем закрыть глаза: поплывшего в отъезжающем фокусе серванта, живого камина с потрескивающими в нем поленьями и скрюченных пальцев, ногтями корябающих бархат обивки, оставляя сизые следы.       Безмолвно заплакавший даже не понимает, что ловкие манипуляции Феликса играют с его нервами не только внутри, но и на члене. То и дело он, вздрагивая, как током прошибаемый, подается назад, самостоятельно насаживаясь на два ли, три ли пальца, скользя по волшебному маслу жожоба, проезжаясь простатой по выверено надавливающим подушечкам, получает свою порцию космической осмысленности и возвращается вперед — прямиком в ловушку поджидающей очередной пыткой руки, собирающей предэякулят и растирающей по всему стволу теплым обволакиваем. Распахнув глаза, из которых от переизбытка колоссальных впечатлений градом сыплются слезы, вгрызается в нижнюю губу, неспособный больше терзаться, валится на спинку грудью, перекинув через нее безжизненно повисшие руки и дергаясь в оргазменных конвульсиях, как заведенная кукла.       Феликс хватает его за волосы на затылке и оттаскивает назад, в себя припечатывает, ладонью в кожаной перчатке душит за основание шеи, другой, отпустив шелковистые пряди, проводит по груди, успевая на миг уцепить бусинку соска. Причинив легкую боль, опускается ниже, извилисто проезжая подушечкой большого пальца по пробелам между ребрами, бредет по талии, добираясь выступающей части повздошной кости и наконец напрягшегося бедра. Размыкает пальцы на шее, даря переосмысляющему все на свете Хёни надежду на облегчение, но не надолго: стоило тому в жадных глотках губами начать собирать воздух, прерывисто втягивая, как он одним плавным толчком врывается в разгоряченное нутро, на всю длину своего члена.       — Да что же ты творишь?! — не сдерживает пронзительного стона Хёнджин, у кого перед глазами бурный водоворот умопомрачительно сверкающую реальность затягивает, трепыхающиеся огни теряют четкие контуры, превращаясь в кружащиеся мириады тонких, запоздало разбрасывающихся на периферию лучей. Беспомощно готов рухнуть он, но голову опрокидывает на плечо придерживающего его Феликса, двигающегося в нем медленно, позволяя привыкнуть к себе, не отпускающего из плена своих крепких объятий.       — Перед глазами реальность плывет, — признается Хёни искренне, лепеча, как в бреду, пронося ощущения острые, кислород в горле перекрывающие без постороннего вмешательства, — но как же я этого ждал, неизбывностью примостившуюся вечность будто бы, — сдавленно проговаривает он, точно призрачных прикосновений удушье продолжает претерпевать, и с лукавой ухмылкой поражается своей красноречивости в такой пикантный момент.       — Не останавливайся, — требует, рыча, с ума сходя.       Феликс и не думает останавливаться, уцепив за мягкую кожу бедер, продолжает фрикции, сильными рывками вбивает в себя упругие ягодицы, ускоряя темп, срывая из тяжело вздымающейся груди Хёнджина рваные хрипы-стоны. За подбородок поднимает его лицо, притягивает к себе и мажет по распахнутым губам своими, гася изрекаемые звуки.       Вдосталь напоенный странствующим на грани потери пульса состоянием уязвимости, Хёни лишь пуще в него окунается, отвечает на поцелуй, сминает с привкусом металическим губы, зубами болезненно ударяется, языком зализывает сочащиеся ранки, отдаваясь всем своим далеко не праведным естеством.       Разорвав пожиравший их двоих поцелуй, Феликс толкает его в спину, вынуждая принять исходное положение, с которого они начали, и теперь задыхается от представшего вида собственного, окунающегося в жадно вбирающее в себя нутро члена.       — Захватывающее зрелище, — сардонически выдает он, выскальзывает членом из ануса, головкой его не покидая, чувствуя, как сжимается кольцо мышц, принося притупленную болезненность, а затем с низким стоном врывается обратно, закатывая помраченные похотью глаза и опрокидывая голову назад. — Будь паинькой, не сжимайся так сильно.       Полагающийся на слепые чувства Хёнджин расслабляется и двигается навстречу, уловив ритм, решительно на столкновение идет, наслаждаясь всласть пошлыми шлепками бедер Феликса по его. Кусает незряче бархат обивки, ногтями скребет, рассредоточенным взглядом уставившись в потолок, ничего, кроме утекающего очертания люстры с восковым догорающими свечами, не видит. Прет его, как от опиумного дурмана, и кажется, что очередной оргазм отправит на тот свет, что, собственно, безразлично. Теряется он в оглушенных отзвуках своего истошного мычания, взирая на трепещущие огоньки до последнего, пока пелена слез не застилает глаза.       Возвратно-поступательные проникновения наращивают тяготеющее возбуждение, подводят к пределу безумного исступления. Внезапно все, о чем жаждет Хёни сейчас, — увидеть ангелоподобный лик, раствориться в нежности, слыша рваное дыхание у своего сердца.       — Феликс, — зовет осипшим голосом, тихонько и невнятно, и не кажется ему вовсе: тем не слышимым остается он. — Фе-ли-кс, — производит приглушенную попытку вновь достучаться, но понимает, что может говорить только шепотом, хнычет из-за силы, с какой вьется обуревающим ощущением новый приход самозабвения, куда хочет впасть вдвоем. Никак не одному, не по отдельности.       Чувство, диковинное и непостижимое, снедающее и наповал сражающее, коим Хёнджин никогда и никого не порывался одарить, абсолютно всегда завершая бесчувственный секс на бездушной ноте, а после расходясь с партнерам по разным берегам так, словно между ними ничего и не было.       После второй, увенчавшейся провалом попытки, Хёни бьет подошвой конверсов по ногам Феликса, ликуя и изнывая одновременно от замедлившихся толчков, слыша бросающее его в тоскливую усмешку:       — Что такое, котенок? Я груб? — и на сердце горячим золотом теплота той ласки, с которой вложена она в слова, разливается.       Феликс покидает его нутро и бережно разворачивает за плечи, сажает на диван, а Хёнджину в его глаза, восполненные обеспокоенностью вкупе с граничащей отзывчивостью, хочется смотреть не отрываясь, безвозвратно в них затонуть, пойти ко дну их магической, с лиловым отливом, синевы бескрайнего океана.       — Нет, мне такое нравится, — признается скромненько Хёни, укладывается на спину и ноги приглашающе раздвигает, волнительного взгляда не разрывая. — Просто хотел видеть тебя. Я уже истосковался по твоему лицу.       Приглашенный Феликс умещается между разведенными бедрами, оглядывается и намечает подушку с золотыми кисточками. Хватает ее сразу же и подкладывает под ягодицы, просунутой под поясницу рукой приподнимая неотрывно его испепеляющего партнера, пока тот, созерцающий прекрасное, вбирая в память облик до тончайших ювелирных деталий, погибает, как сам того хотев.       Самозабвенно любуется Хёнджин играющими под медовой кожей мышцами, опустившимися на его колени руками, оплетенными выступающими жилами, и сжимающими кожу пальцами с черными ногтями. На одном из пальцев, по его только укрепившим веру убеждениям, — тот самый перст судьбы.       Резким толчком, с легкостью проникновения приносящим наслаждение им двоим, Феликс вновь оказывается в нем, но теперь словно быстро и размашисто двигаться боится, поглядывает с умиляющей Хёни опасливостью на испариной покрывшееся лицо, удостоверяется, все ли в порядке.       — Да не фарфоровый я, не разобьюсь, — проявившимся голосом уверяет Хёнджин, не без игривой возмутимости в тоне, и ранимо улыбается, за такую бережливость рассыпаясь во блаженстве на частицы, про себя благодаря, тогда как вслух претенциозно цокает: — Ну же! Я на взводе, едва сдерживался. Доведи меня до пика или до смерти, право выбора за тобой, потому что я уже погиб. Прийти сюда было ошибкой-       На последнем слове вздрогнувший Феликс прекращает в нем двигаться, мрачные тени огорчения накрывают его потревоженное сказанным лицо, даже огни свечей и камина мерцание теряют, медленно дотаивая в остатках воска и углях.       Завидев такое изменение, неправильно понятый и недоговоривший Хёни торопится донести свою мысль:       — …и самым ценным вознаграждением, мой Армагеддон. Не хочу спешить, но ты мне нравишься. По-особенному, Феликс. Никто так не нравился за всю мою, пусть и недолгую, жизнь, а ты… Точно пригвоздил к себе. Не околдовал ли ты меня? Быть может, это был вовсе не Бини, а именно ты, сексуальный прорицатель? — вдруг задушевно смеется он, заливисто и высоко, во вмиг вырисовавшемся воображении смотрящего на него, как ранняя пташка с первыми лучами сиреневого рассвета, очаровательно щебечет. — И это я говорю, когда ты во мне. Приятно познакомиться, что ли.       Притягивает Хёнджин, до слез пожалевший из-за неосмотрительности выбранных им слов, успевшего поникнуть и загореться одухотворением Феликса к себе, прижимает крепко, возложенными руками обнимает за плечи и закрывает глаза, концентрируя все ощущения на недвижимой наполненности внутри себя:       — Я хочу тебя.       — Что если я… правда тебя приворожил? — осторожно, как бы невзначай, интересуется вырывающийся из объятий Феликс под градом посыпавшихся возмущений объекта его страстных мечтаний, вперившегося в него истребляющим прищуром. Повиснув над Хёни и кротко посмотрев, он отдаляется с одичалым нехотением от изумительно бесподобных глаз, пусть и взирающих так, точно их обладатель готов глотку перегрызть.       Отдаляется по той причине, что боится неприятия, отвержения и презрения.       — Пусть даже так, мне же будет все равно. Тебе с этим ебаться, колдун-елдун, — озорно хохочет Хёнджин, рассекая воздух переливчатым смехом, который слышащий его вкушал бы на бесконечном повторе денно и нощно. — Иди же сюда. — Тянет призывающе он руки, в соблазнительные объятия которых, непрекословно подчиняясь, опускается Феликс, тут же вдыхая ярчайший ягодный аромат, исходящий соблазняющей пряностью от волос и кожи.       — Ты очаровательно пахнешь, — говоря это, темный маг благодарит себя и только себя за то, что Хёни не приворожил, когда помышлял о таком далеко не раз, когда на его пороге объявился Чанбин, деньгами горделиво размахивал, прося так беззаботно о том, что сам он — скоротавший не первое столетие на Земле, Божество Ветра Энлиль, — не решался сделать полгода.       Изредка лишь позволял себе божественный прорицатель забредать в парк университетского кампуса, где на пышной зелени нежился такой единственный во всем мире Хван Хёнджин, и восторгаться поразительно заражающим умиротворением, передающимся ему на расстоянии. Проникнутый своей неподражаемой атмосферой, Хёни частенько рисовал окружение, особенную слабость испытывая к цветам, небу и морю. Продолжая изучать это дивное создание, все сильнее Энлиль убеждался в верности своего выбора, но и в жизнь его вмешиваться никогда бы не стал, не придя к нему Со и не начав расписывать подробные планы их свадьбы на омываемых голубыми водами островах. Нет, такого бы Феликс точно не смог допустить, как и не смог отказать тому, в чьей груди сердце черное-черное, заботами исключительно о себе занятое, ни капли слезинок неспособное выжать из глаз за других. Единственным выходом из вопиющей ситуации стало исполнение законов равноценного обмена, сбор не сластей, а энергии — приложенных усилий Джисоном, Минхо и Хёнджином, дабы уравновесить баланс, заплатить за работу Божеству. Кристальной чистоты совпадение, что бесхитростное желание к их близости невольного клиента совпало с его. Энлиль врать пред ликом бескорыстных людей никогда не станет, перед Хёни же в любой из возможности о таком не помыслит, его в Абсолют возводя, в самое сокровенное исключение.       Бубнящий что-то невнятное себе под нос Хёнджин, что-то как мантру повторяющий, наслаждается блуждающим томлением, отзывается чутким вздрагиваем, льнет ближе к Феликсу, не прекращающему грубо втрахивать его в мягкую обивку. Заканчивать эякуляцией в третий раз опустошает не только физически, но и душевно. Утрату отдавший всего себя Хёни стремится восполнять объятиями и поцелуями, находя исцелованные припухлые губы Феликса и вместе с ним отправляясь в вожделенное самозабвение под кулоном мерцающих созвездий, загорающихся ярче с каждым разделенным на двоих вздохом, с каждым возобновляющим тягу между полыхающими губами притяжением, с каждым стоном, услащающей общую картину патокой льющимся на упоение их обменивающихся небесной энергией душ.       Нагретое золото украшений ожогами оставляет зудящие следы на взмокших висках. Покрытые блестками пряди волос щекочут лицо, рваное дыхание бродит по испариной покрытой коже, толчки не прекращаются. Не выходя из него, Феликс кладет его ноги себе на плечи, обнимает за бедра руками и начинает двигаться разнузданно, сменив угол проникновения и вгоняя член в заданном ритме. Допьяна насытившийся плотскими утехами, Хёнджин осоловело жмурится, под закрытыми веками продолжая отчетливо видеть образ покорившего его сердце властелина, ему и себе говоря:       — Я нарисую тебя. Эта ночь запомнится мне на всю жизнь, Феликс… или Энлиль. Можно? — вкушает каждую букву необыкновенного имени, все никак поверить негораздый в иррациональное счастье, подступив со всех сторон, окутавшее всеобъемлюще, как теплое пуховое одеяло, сокрыв от наносимого беспощадным миром зла. — Возьми меня за руку, — протягивает ладонь, тут же несдержанно и глухо взвизгнув от радости, когда его Феликс, его мужчина, не раздумывая, ни на долю секунды, примыкает к ней своей, переплетая их пальцы.       — И я не забуду, — наклонившись над ним, шепчет ему в губы Феликс, накрывает их мягким поцелуем, чудодейственно залечивающим раны. Не только на покусанной коже нанесенные увечья исцеляет, но и на трещинами покрывшейся душе, вытягивая из мира вечной мерзлоты, из которого настоящий Хёни выбирается, открывает сердце навстречу незнакомой ранее влюбленности и слова благодарности в промежутках между поцелуями от него шлет.       Лежат они в обнимку долго, любуются друг другом, касания подушечек пальцев по щекам и скулам сменяя на невесомые поцелуи, приникают губами, сминая их бережно, позволяя наслаждаться друг другом без оков мучительной похоти.       — Занимательно, однако, совпало, — призадумывается над неотступно стучащейся мыслью Феликс, хмуро сводя брови, плутая по дивану пристальным изучением. — Цвет обивки не просто синий, называется «цвет бесконечности», так даже в документах на покупку написано, хотя я заказывал другой.       Отстранившись, он выходит из Хёнджина и садится на диван, принимаясь натягивать брюки.       — Это намек, что я уже встретил истинную любовь? — поднимается вслед за ним запоздало пробудившийся Хёни, которому потребовалось какое-то время на осмысление, не почувствовав более наполненности в себе, топорно смотря, как тот застегивает ширинку.       Кто же мог подумать, что ни сожаления, ни притеснения совести, ни отвращения к себе или партнеру это не вызовет, а в противовес — жгучее и собственническое желание обладать, чтобы только ему Феликс, такой сказочный и эфемерный, принадлежал.       Должно быть, он умопомешательством обзавелся на темном прорицателе.       — Отчего-то я уверен, что в один, особенный, момент мы поняли это одновременно, — вернув все нежностью испитое внимание к нему, улыбается забирающий пятерней назад мокрые пряди Феликс.       — Ни стыда, ни совести, ни номера телефона! — парирует его же фразой коварный Хёнджин, прыская с укором в смешке, но сразу же меняясь в лице до предельной сосредоточенности. — У меня к тебе деловое предложение. Готов услышать? Только никому, что я плакал от удовольствия! — подобрав с пола его лакейский пиджак, накидывает спереди себя на плечи, подсаживается рядышком, после одобрительного кивка продолжив:       — Как насчет того, чтобы я остался у тебя на ночь, а утром мы продолжили? В конце концов, я не получил десерт.       — Оставайся со мной навсегда, и я весь мир преподнесу, все для тебя, к твоим ногам — в новеньких конверсах, утаивающих дырку в носке, с болтающимися шнурками, и, знаешь, очень эротично на тебе смотревшихся во время секса, — заключает благоговейно, но из наблюдения бдительного не ускользает то, как его Хёни эти конверсы втихую под диван уводит, утвердительно кивая, отвечая беспрекословным согласием, заветным навсегда.       — Феликс, — опускает голову ему на плечо Хёнджин, ютясь под длинным пиджаком, высунутой ладонью не глядя находит и накрывает его руку, смыкая их пальцы, — покажешь, что было третьей картой? Потом расскажешь, как ты магом стал? Что еще умеешь? А меня научишь? А замуж возьмешь? — усыпает бесконтрольными вопросами, пока неудержимое рвение не перебивает растроганный смешок.       — Знатно же тебе кукухо снесло, благодать моя, — говорит это Феликс сардонически, а внутри, как юнец, визжит от восторга, соглашаясь на все безоговорочно, разве что попозже, когда его котенок выспится и наберется сил, да и амплуа загадочности нужно придерживаться. — Покажу сейчас, а расскажу, мо-ожет быть, потом, — между двумя несогнутыми пальцами в ультрамариновом огне объявляется карта, на которой написано «Мир».       Объяснений уставши зазевавшему Хёни не требуется. Доверившись Энлилю, держа его за руку накрепко, чтобы вдруг не исчез, с его-то файер-шоу и прочими фокусами — доверяй, но проверяй! — он готов спокойно отдаться пленению сна. Готов, засыпает и слышит сквозь дрему:       — Ты должен знать еще кое о чем. Твои друзья, Джисон и Минхо, не совсем с нашей планеты.       Сна и след простыл.       — Хитровыебанные нлошки. Я так и знал! — под разомкнувшимися веками глаза ярко загораются, губы тянутся в лукавой улыбке, а в мыслях дичайший восторг:       «Мои друзья — инопланетяне!».

🎃

      Вокруг тыквы «Джинни» собирается скопище призраков. Копошась с щедрыми подношениями в порядке очереди, забирают приглянувшиеся лакомства и разбредаются в рассыпную: кто под деревом на стылую карминовую листву укладывается, кто на парапете большого фонтана умещается, кто по каменным скамьям рассаживается, задобренные и повеселевшие.       К раннему утру, не поспевают коснуться земли первые лучи холодного солнца, не остается ни единой конфеты. Пробравшийся на террасу ветер гонит пустую тыквину от дома прочь, по деревянным ступеням скатывает, разнося громыхания по сонному царству округи, к кованным воротам Джинни порывами подталкивает.       — Не тронула нашего Хёни огульно расхаживающая нечисть, — с празднеством, ютящимся свято в груди, подмечает Джисон, сидя на широкой ветви крупного дерева и беззаботно болтая свисающими ногами.       — Все потому, что ты умело нанес ему грим, бельчонок, — подводит итог с горделивым кивком сидящий рядом Минхо, и целует свою кроху в висок, щекой прижимаясь к волнистым каштановым прядям. — Упрятал должным образом, стоит заметить. Меня до сих пор поражает, как ты умудрился добыть костюмные украшения самого Влада Цепеша. Вот уж кем призрачных бандюг пугать бы следовало каждый Хэллоуин! Благодаря тебе они не смогли исполнить волю Чанбина, не отыскали нашего обултуса, а сколько возмущений-то с него повалилось, я уже было начал нервничать, что на его фирменную драму соберется Пандемониум.       — Твоя правда, запросто мог навлечь на себя беду наш дуранчелус, до той самой секунды, пока не заключил сделку с Энлилем. Духам лишь ведомо, что бы было, прицепись к нему злобный призрак, но мы справились, душа моя. Одним злом в этом мире меньше, — отстранившись и подняв голову, Джисон беззастенчиво заглядывает в глаза Минхо, миг с ним деля, в секундах пожиная с отрадой плоды их кропотливого труда и видя во вселенных омутах любимого, как отражается собственное упоение. — Может, не все потеряно?       Раздается страшный топот копыт, помешавший их любованию друг другом. Из повалившего клубами лилейного тумана, разрезая густой покров, из него на сумасшедшей скорости выпрыгивая, объявляется на вороном строптивом коне всадник без головы. Вопиющим диссонансом звучит по рассветному умиротворению встревоженное ржание. На скаку призрачный наездник подхватывает Джинни и воскладывает себе на плечи, дернув за поводья, останавливает буйного коня, и голову-тыкву оборачивает, смотрит — по безмолвному и единодушному заключению не моргая на него уставившихся — именно на них.       Резные щели глазниц озаряет вспыхнувшее внутри пустой тыквы черное пламя, потусторонним взглядом одаривает Минхо и Джисона всадник, а затем, развернув неуемно стучащего по земле копытами коня, галопом ускакивает вдаль, растворяясь на горизонте с блеклыми лучами.       — До встречи на следующий Хэллоуин, Бини, — черство прощается с всадником Джисон, обвивающий руками плечо Хо, ластясь о рукав пальто, втайне упиваясь исходящим от его мужчины ароматом черной смородины, не простым, а волшебным, со звучанием прохлады после прошедшего дождя. Грустно усмехается Квокка, не преминув упрекнуть судимого за покупку жизни Хёни: — Уж теперь-то ты голову нашел, Со.       Минхо ничего не говорит, задумчиво смотрит вдаль, о полученном чужом уроке размышляет. Печально ему, пусть и самолично освидетельствован о том, Чанбину это заслуженное наказание.       — Пошли покидаем орехи в костер? — внезапно предлагает встрепенувшийся Джи, загоревшись от воспоминания о затеянном им еще часом назад. — Погадаем, узнаем судьбу отношений наших новоиспеченных, почти что супругов, м-м?       — Бельчонок, ты смерти моей желаешь? — устало вздыхает Минхо, с нервным смешком приговаривая: — Тогда ты на верном пути. Если память меня не подводит, в костер надо бросить два ореха, — лениво сплетает слова в предложения с лицом, не выказывающим ни единой эмоции, заведомо зная, что затейству Джисона сопротивляться бесполезно, но пытка не пытка: — Неужели хочется тебе идти на поиски сейчас?       — Ай, да будет тебе, Хо, ты меня как будто не знаешь, ну конечно же, я обо всем заранее позаботился! Я же теперь буду приглядывать за ними, своего Хёни в обиду не дам, — суетится Джисони, как самый что ни на есть настоящий бельчонок, нащупывая в карманах своей куртки искомые лесные плоды. — Напоминаю: медленно тлеющие орехи предвещают спокойствие и гармонию, а треск и искры — ссоры и бурное выяснение отношений. Мысли на этот счет есть у тебя, милый?       — Ставлю на первое. Энлиль и Хёни, как и мы, — одна душа на два тела, рожденные с разницей в сотни лет, — в мерном тоне витают нотки искреннего сожаления: ждать любовь всей своей жизни Минхо пришлось несчитанное количество лет, зато сейчас, каждое слово, изрекаемое сладкими губами, — его самое действенное лекарство и лучшая награда за веру в предназначенность друг другу.       — А я все равно проверю! — воскликнув с игривостью в потешающемся голосе, энергичный Квокка спрыгивает с ветви, и тут же принимается собирать хворост. — А ну, сгинь! — пинает возле кустов привидение, на него шокировано оборачивающееся с огромной плиткой шоколада в 'руках'.       — Не распугай там всех, радость моя, — умиляется такой завидной бойкости Минхо, наблюдая какое-то время сверху долу, как, подсуетившись, его кроха прикатывает откуда-то взявшееся палено. — Все-то тебе нипочем, — спрыгивает с ветви, подходит к собранной наспех деревянной конструкции и ладонью поверху проводит.       По безмолвному велению загорается огонь, маленькими оранжевыми язычками по коре распространяясь. Держа орехи в раскрытых ладонях, со всем вложенным в достоверное исполнение чаянием, Джисон им что-то ласково нашептывает, о чем-то вежливо с закрытыми глазами просит, и Хо не сдерживает порыва нежно над ним подшутить:       — Ты точно бельчонок, любовь моя. Кидай уже в костер свои орехи.