шарлотка в контейнере на дне рюкзака

Я поднимаю с дивана лежащий на нём вниз экраном телефон и переворачиваю его в ладонях. В темноте, разбавляемой лишь тусклыми огнями с соседней улицы, экран ослепляет и заставляет зрачки сжаться даже от минимальной яркости. На часах, чернеющих вверху дисплея, вычерчено крупным шрифтом — 3:49. «Будильник прозвонит через 3 часа 12 минут», — гласит уведомление. Следующий — еще спустя 3 минуты. А за ним ещё около десятка раздражающих до скрежетания костей нарушителей спокойствия, так сильно недостающего среди промозглых будней. Джинни увлеченно что-то читает, уткнувшись носом в свой старенький смартфон, заряда которого обычно хватает лишь на пару часов, из-за чего ему приходится постоянно таскаться с повербанком и выискивать места поближе к розетке. Он лег пару минут назад — немного раньше меня. А минут за десять до этого мы закончили выполнение очередного ненавистного задания по какому-то никому не нужному предмету, которое нам предстоит защищать противному преподу сегодня же на первой паре. Если быть точнее — мы просто сдались, не сумев справиться с настигающим измотанные мозги желанием погрузиться в избавляющую от невыносимых проблем темноту. Хоть ненадолго. Через пару часов нам придется впопыхах зубрить несколько страниц расплывающихся перед глазами формул, толкаясь с вонючими бабками в переполненной подземке. Спустя минут десять со стороны Хёнджина раздается разрывающая тишину противная мелодия, и он поднимает трубку, улыбаясь одними лишь уголками губ, ворочаясь в своей кровати и устраиваясь поудобнее на правом боку. Мой диван расстелен всего в паре метров, но парень отсюда кажется слишком недосягаемым. В голове ураганом из осенних листьев проносятся воспоминания о той единственной пьяной ночи, проведенной в его объятиях и нежном шепоте. И утренних поцелуях в нос. Чувствую укол совести под рёбрами. Я не должен допускать и малейшего отголоска мысли об этом. Даже если лучший друг и позволит когда-либо заснуть с ним в одной постели — максимум чего я буду удостоен — сверлить взглядом его изящную спину в не самой свежей футболке и вдыхать нотки аромата одного из самых популярных шампуней для окрашенных волос. О большем и мечтать не стоит. Я отчаянно пытался заполонить все пространство снаружи и внутри меня на протяжении восьми месяцев, но сердце, будто израненное осколками, металось в стеклянной клетке. Как только оно по воле случая вырвалось из нее — все стало возвращаться на круги своя. Сейчас Хёнджин опять является для меня точкой опоры. И самым близким другом. Как он считает. А я просто согласен, ведь иметь возможность проводить с ним каждый день, быть первым, с кем он поделится возникшими трудностями, внимательно слушать каждое его слово, смеяться вместе над глупыми видео с котиками в тиктоке и иногда просыпаться в его однокомнатной квартире — целая вселенная, по сравнению с тем, чтобы быть для него пустым местом, ненужным воспоминанием. Я не знаю, что чувствую по отношению к нему. Мне нельзя чувствовать. Да даже думать об этом. Дозволено лишь прятать свои желания глубоко внутри, дабы не испортить недавно установившуюся дружескую идиллию. И целовать его я тоже хочу по-дружески. — Ёнбоки? — ласковый голос выдергивает из пучины мыслей. — Мм? — отрываю голову от подушки на пару сантиметров и устремляю растерянный взгляд в сторону лохматой макушки. — Я спущусь на пару минут, хорошо? — непонятно, зачем он спрашивает вообще, я ведь мог уже уснуть. Ну ничего, он ведь заботится… — Мгм, — отвечаю лениво и будто безучастно, при этом исподтишка упираясь размытым восхищенным взлядом в его статную фигуру, накидывающую на плечи тонкий тренч цвета кофе с молоком. Дверь с противным лязгом захлопывается за широкой спиной. По ушам бьёт тишина, нарушаемая только мерным накрапыванием капель по наружному подоконнику. Я резко ощущаю себя изнемождённым до безумия, но в сон почему-то совсем не клонит. Я совсем не гомофоб, а Хёнджин и подавно. Он даже состоял в длительных отношениях с парнем какое-то время назад. Просто так сложилось, что я внезапно даже для самого себя влюбился в него в прошлом году и по неосторожности оттолкнул слишком поспешными действиями. Ну или же я даже его не привлекал никогда в романтическом плане, не знаю. После этого мы не общались в течение довольно долгого периода, а затем по стечению обстоятельств стали сближаться. И кажется, я опять наступил на те же грабли. Джинни действительно вскоре хлопает дверью во второй раз, пропуская в квартиру вместе с сырым воздухом свою любимую девушку, вернувшуюся на такси от подруги с пятничной тусовки. Она задорно смеется, нарушая временно установившееся безмолвие. Мой друг очаровательно заглядывается на неё и чмокает в губы. Я, правда, этого не вижу, потому что мне слишком противно и больно, но уверен, что могу с точностью до мельчайшего движения воссоздать в воображении все происходящее между ними. Как бы я сейчас хотел оказаться на её месте в кольце из рук Джинни. Он ведь даже не обнял меня перед сном, бросив в сторону дивана лишь сухое «Доброй ночи». Зачем я снова зацикливаюсь на нехватке внимания с его стороны? У него предостаточно своих забот, у него недавно начавшиеся и так красиво расцветающие отношения. Почему продолжаю цепляться за минимальные проявления его склонности ко мне? За то, как он иногда невзначай берет меня за руку, пока мы шагаем на пары, гладит меня по волосам, когда я сосредоточенно печатаю что-то, уставившись в монитор? Все еще надеюсь на в какой-то мере положительный исход наших взаимоотношений, на что-то большее, чем имею сейчас? Чёрт, надо ведь просто быть благодарным судьбе, да и самому Хёнджину за то, что не выпирает меня из своей жизни, не топит в разъедающей реальности, как никчемного котенка в реке. Неконтролируемый всхлип вырывается из глубины моей груди, я стискиваю рот обеими руками и вжимаюсь со всей силы лицом в подушку, лишь бы не потревожить драгоценный сон пары, в обнимку сопящей под одним одеялом. Пускай хоть кто-то выспится. Это не их обязанность меня успокаивать. От одной этой мысли внутренние органы мучительно сворачиваются в узел и нескончаемый поток слез выплескивается наружу. Всё тело дрожит будто в ознобе. Я пытаюсь медленно дышать и считать до десяти, но непрошенные гложущие мысли заполняют все пространство вокруг в разы быстрее, чем мой расплавленный мозг способен соображать. Я осторожно сажусь на постели, бросая затуманенный взгляд за окно, где теперь кружатся в медленном танце редкие снежинки, тающие, не успевая достигнуть мокрого асфальта. Аккуратно опускаю обе ступни, ощущая как скрипят под ними половицы. И на негнущихся ногах бреду в ванную, по пути с грохотом сбив стакан с водой, поставленный мной под диван еще вчера. Само высохнет. Только успев закрыть мерзко скрипящую дверь на замок, стекаю по ней же на ледяную кафельную плитку и вновь утопаю в бесконечных рыданиях. Меня тошнит от того, насколько я сейчас жалок. «Вот бы Джинни всё же услышал и пришел ко мне», — бегущей строкой проносится под веками. «Стоп. Ты должен справиться сам. Даже если ты действительно его разбудишь, то единственное, что тебя ждёт — это взгляд, полный осуждения и вопросы о том, почему ты в истерике. Но ты не можешь дать ему честный ответ, ведь основная причина — твои чувства, о которых ему нельзя знать ничего. Которых вообще не должно существовать», — пытаюсь вести с собой хоть на долю рациональный внутренний диалог. Поняв, что я испачкал все лицо и футболку в слезах и соплях, стараюсь не торопясь встать, не создавая лишних звуков. Гляжу на себя сквозь зеркало и сильно жалею о том, что позволил эмоциям выплеснуться наружу. Ребята в универе обязательно будут спрашивать, в порядке ли я. Открываю кран с холодной водой. Сначала подставляю под струю ладони и поворачиваю их то тыльной, то передней стороной, лишь бы немного сосредоточиться. Пальцы немеют. А значит я окончательно потерял счет времени. Опомнившись, опускаю лицо ниже и позволяю каплям разбрызгиваться на все поверхности вокруг. Стало немного легче. Дабы окончательно успокоиться, опять сползаю на пол, теперь опираясь спиной уже на стенку ванной. Беру в руки телефон для того, чтобы пожирающие мысли не поглотили меня вновь. Но бесконечно мелькающая лента тиктока всё равно напоминает о Джинни. Я во всём вижу его. Прелестные ямочки на щеках, родинку под глазом, недовольную ухмылку, аккуратный носик. Ребра в очередной раз сковывает невыносимой болью. Мимо проносится красочная пелена из мелочей, связанных исключительно с ним. Букет ромашек, парные кольца, смешной желтый свитер, шарлотка, которую он печёт каждую неделю, яркая краска для волос, пахнущая соцветиями пионов… Я откидываю голову назад, отчаянно ударяясь о бортик ванной и глазами, пустыми, как и валяющийся забытым в комнате стакан, упираюсь в белоснежный потолок. Заснуть мне все же удается. Прямо на пронизывающей стужей кафельной плитке. Будильник прозвонит через 43 минуты.

***

Утро встречает омерзительной трелью в 7:02. И окаменевшим до состояния горной породы телом. Времени на принятие ванной или хотя бы душа из кипятка у меня нет. Приходится приложить все оставшиеся в тонких слабых конечностях усилия, чтобы подняться. В глазах темнеет. Хватаюсь за раковину. Немного постояв и постепенно придя в себя, бреду по студёному полу будить Джинни. Он ворочается от моих осторожных проглаживаний по плечу, невнятно бурчит и закрывается одеялом с головой. Проведя пару минут за разглядыванием его расслабленного тела, разворачиваюсь и плетусь к холодильнику. Он встречает меня парой яиц, лежащих уже около месяца в контейнере, куском моего любимого тостового хлеба и шарлоткой, испеченной Хёнджином в четверг. К горлу подкатывает ком из вечерних бутербродов, быстро захлопываю дверцу, дабы перестать чувствовать запахи и меня не стошнило. Со стороны нежащейся парочки слышны тихие разговоры. Значит Джинни скоро встанет, хорошо. Открываю окно на проветривание, легкие заполняются запахом бензина от пробок с улицы и едкой завистью к девушке моего друга, теперь дополнившейся еще тем фактом, что ей, в отличии от нас, никуда не надо волочиться в такую поганую погоду. Хёнджин поднимается и, кроме прочей одежды, напяливает на себя смешной желтый свитер. Мой любимый. Оборачивается в мою сторону и с немного глупой улыбкой произносит: — Доброе утро, — внимательно рассматривает мою растрепанную шевелюру и опухшее лицо. — Хуютро, — грубым, севшим от слез голосом отвечаю я и тащусь собирать вещи, попутно вспоминая, какие именно темы по электронике я не доучил. Глаза безбожно слипаются. Опять запинаюсь об этот чёртов стакан, лужа так и не высохла. Возвращаюсь на кухню через несколько минут, спотыкаясь об юношу, заталкивающего шарлотку в обеденный контейнер. — Ты поел что-нибудь? — вопрошаю со светящимися беспокойством глазами. В ответ лишь абсолютно безучастное мотание головы. — Джинни, пожалуйста, тебе стоит хоть чуть-чуть покушать, — подходя ближе и обвивая руками за талию, уговариваю друга не оставаться голодным, хотя у меня самого ни кусочка в горло не лезет.

***

Мы впопыхах вываливаемся из дома, сразу же оказываясь по щиколотку в огромной луже. Похер. Главное вовремя добраться до универа, не растеряв по дороге листы с формулами, схемами и крошки знаний, имеющиеся в голове. Джинни будто только сейчас просыпается и начинает бухтеть на все проблемы разом. Когда мы бредем вдоль соседнего дома, он переключается на трудности в отношениях с девушкой, затем с родителями, на отсутствие денег, нормальной работы и наконец на противного препода. Я ничем не могу ему помочь, кроме как выслушать, и мне горько от этого настолько, что хочется спрятать это солнышко, ступающее по правую руку от меня, от всего мира в своих теплых объятиях. Но это ничем не поможет. Я устал от своего бессилия. И от его бесконечных жалоб, кстати, тоже. Спускаемся по скользким ступенькам в подземный переход, и внезапно я осознаю, что в конечном счете, мое единственное реальное желание состоит в том, чтобы это всё поскорее закончилось. Эта чёртова слякоть, ранние подъемы, сопровождаемые тошнотой; схемы транзисторов и источников питания; мои чувства к Джинни, внезапные истерики из-за них среди ночи; да и сам Джинни со своими постоянными сложностями, желтым свитером и позавчерашней шарлоткой, ждущей обеденного перерыва на дне рюкзака.

***

Я вглядываюсь вдаль, стоя на берегу и перебирая босыми ступнями гремящие друг о друга мелкие камушки. Вокруг ни души, лишь лениво играющие в догонялки волны, шум машин, проезжающих по виадуку и высокое, абсолютно чистое лазурное небо, столь диковинное для этого дождливого города. Открыв свои лёгкие и душу тёплому, но внезапно сильному морскому ветру, я отпускаю мысли в свободный полет вместе с голосящими в вышине чайками. В последний раз я видел Хёнджина около месяца назад. В тот внезапно промозглый вечер после моего восторженного рассказа о новом увлечении — танцах, он открыто смеялся, устремив взгляд прямо в мои расширившиеся от шока зрачки. Утверждал, что это всё это глупо, ведь единственной темой для разговора у его знакомых, после того как они подались в танцоры, стала только профессия, и что слушать их невозможно. А через секунду опять начал жаловаться на проблемы с деньгами, квартирой, девушкой и дальше по списку. Ну и пусть. Единственным разочарованием в моей сегодняшней жизни является лишь то, что теперь я на дух не переношу так обожаемую мной ранее шарлотку. Умиротворенное открытое пространство позволяет наконец вдыхать полной грудью и полностью расслабиться. Я засматриваюсь на приковывающий взгляд корабль, удаляющийся за горизонт, и решаю проследить за ним, пока тот окончательно не скроется из виду. Ощущается так, словно существует бескрайнее море вариантов того, как может сложиться моя судьба, и я волен сам выбирать, куда отправиться в этот прекрасный день. От бесконечного созерцания отрывают веселые голоса давних школьных друзей, вытащивших меня на природу. Они с энтузиазмом рассказывают очередную придурковатую историю и предлагают прогуляться до ближайшей пекарни за прелестными слойками с малиновым вареньем.