JJK Boys

Годжо Сатору

      – Ты не рада мне, любимая? — мужчина приоткрывает рот в улыбке, обнажая окровавленные зубы.       — К-как… — твой голос дрожит. — Как я могу быть тебе не рада?       Ты до побеления сжимаешь одеяло между пальцев, внутренне вознося молитвы Всевышнему о спасении. Жалкое, зимнее одеяло – единственная преграда между вами, не способна защитить даже от дикого холода.       Единственный источник освещения — это зловещий, голубой цвет пугающе ярких пустоглазок.       — Правда? — его голова неестественно резко наклоняется в бок.       Хруст.       Твоё тело затряслось.       — Почему же не обнимешь мужа тогда?       В отчаянии ты хмуришься, желая только одного — спрятаться под одеялом, как ты делала в детстве. Любой монстр был бессилен перед этой всемогущей силой, правда ведь? Жаль, лишь воображаемый. По твоим щекам бегут слёзы.       Пересохшие губы двигаются сами собой: «Помогите».       Ответом становится лишь твоё собственное, оглушающе громкое дыхание. Прежде сошедшие с ума — лающие и скуляющие — собаки затихли, ещё до того, как распахнулась дверь твоего дома. И даже птиц более не слышно.       Ты не хочешь об этом думать.       — Растерялась, милый… — ты проглотила подкатывающий к горлу комок. — Мы так давно не виделись, а ты и без предупреждения… — под конец из тебя вырывается жалобный писк.       Тебе дурно.       Нечем дышать.       Сквозь ритмичные, тяжёлые удары собственного сердца, ты слышишь громкое, нелепое шарканье, будто кто-то что-то тащит по полу. Ты не хочешь оторваться взор от собственных рук, но ты знаешь — он приближается.       Удушающий запах гнилого мяса, от которого режет глаза, плотно забивает твой нос.       Голубой свет становится ярче.       — И что же, не искала мне замены?       — Ну что ты, что ты… — вдох. Выдох. — Я же люблю тебя.       — О, поверь, я знаю, — издаваемые им звуки больше похож и на предсмертные хрипы раненого животного, чем на смех.       Его рука, попавшая в поле зрения, в ласковом жесте касается твоей щеки. Он заправляет выбившуюся прядь твоих волос за ухо.       Ты не выдерживаешь этой вони. Хватает времени лишь дернуться к краю кровати, прежде чем твой желудок вывернется наизнанку. Твоё горло сводит болезненными спазмами, даже когда всё вышло; желудок пуст, как бездна ада.       Кровать под его весом прогибается. Сатору падает неловко, словно новорождённый оленёнок, не умеющий пользоваться своими конечностями. Ещё чуть-чуть и тебя раздавят.       Могильный холод пробирает до костей. Твои зубы стучат друг о друга.       — Маленькая сучка, — лёд касается твоих ушей. — Получила, чего хотела, а? Я тоже хочу. Пришёл забрать, что мне полагается.       Ты впервые смотришь на него прямо. На белоснежных волосах виднелись комья земли, ветки и протухшие листья, а глаза, эти светящиеся шарики, пустые, как у выброшенной на берег рыбы.       Твои рыдания ответом стали.       — Я не хотела! Не хотела! Не хотела этого! Прости! Прости! Прости! — твои руки упёрлись в его плечи, в попытках скинуть тяжёлую тушу на пол.       У тебя пальцы сводит от холода. На ощупь был он затерянным в снегу камнем.       — Там внизу холодно, знаешь? — он скалится прогнившей пастью. — Одиноко.       Старая ведьма предупреждала тебя, до усрачки пугая своим слепым, молочно-белым глазом и мрачными предзнаменованиями: «У всего есть цена, милочка. Получишь желанное быстро, но заплатишь в два раза больше».       Но разве могла ты отказаться от этого? За возможность обратить внимание этого красивого мальчика ты была готова душу продать, пугалки старой бабки не способны были сломить твою решимость. Столько девок вздыхало по молодому господину Годжо, такому богатому, красивому молодому, спортивному, весёлому. И сколько сердец в раз разбилось, стоило ему обратить на тебя внимание? И как же счастлива в этот миг была ты. Дурные мысли развеялись по ветру.       Какая разница, коли он рядом?       Уплаченных денег не было жаль. Сразу после Сатору начал бегать за тобой так, будто единственным глотком воздуха в его жизни была ты. В дурную головку никогда не приходило мысли, что теперь, вероятно, так оно и было.       Свадьбу сыграли быстро. Месяца даже не прошло, когда он встал перед тобой на одно колено, предлагая руку и сердце.       — Прости-прости-прости! — ты кричишь во всю мощь лёгких, пинаешь его ногами. Без толку.       — Ты так меня хотела, — мерзкая, вязкая слюна стекала на твоё лицо. — Я здесь, любимая.       Кап-кап-кап.       Пару месяцев ослепительного счастья, за которые ты убедила себя в истинности этой любви, сменились на траур — господин Годжо скончался от осложнений в больнице. Золотой кубок в руках осыпался, сошла позолота. Внутри оказалось лишь прогнившее, заплесневевшее дерево.       Ты не готова платить.       При жизни любила. Сейчас уже нет.       Его зубы с поразительной силой впиваются в твою шею, вырывая болезненный крик. Твоя кровь пачкает чистое постельное белье, смешиваясь с осыпающимися комьями могильной земли.       — Отпусти! Я не хочу туда!       Его грязные ногти болезненно впиваются в кожу, когда он отдирает твои руки от себя.       — Я скучал, любовь моя, — твои кости трещат под его напором. — Мне больше не будет так одиноко.       Весь лоск пышущего красной юноши слетела, оставляя заполненную опарышами оболочку. Никакого трепетания ресничек не вызывал, да и вместо девичьих вздохов получит теперь лишь полные страха крики.       Предупреждения бабки-ведьмы звучит в твоей голове хоровым пением.       Время платить по счетам.       Сатору слезает — с жутким грохотом и хрустом падает на пол — и неловко поднимается, хватая тебя за ноги. С кровати тебя стягивают резким рывком, твоя голова с размаху бьётся об пол, от неожиданности прикусывая собственный язык. Рот наполняется металлическим привкусом.       — Не надо! Нет! Не трогай! — ты отчаянно цепляешься за любую выступающую поверхность       Твои ногти ломаются.       Он хохочет вороньим карканьем.       — Как ты и хотела, я весь твой. В этой жизни и в загробной.

Гето Сугуру

      — Ах, давно не виделись! — он улыбается тебе самой сладкой улыбкой.       Твои глаза расширяются, наполняясь ужасом осознания, как у пойманного на месте преступления вора; улыбчивый мужчина отражается в твоих радужках. Губы твои размыкаются и тут же смыкаются. Сказать нечего.       — Так неприятно было, когда ты ушла! — он драматически тяжело вздыхает, прислоняя руку к своей груди. — Это очень невежливо!       Вагон поезда впервые внушает тебе такой ужас. Всё казалось таким милым в первый раз — обычный вагон с милыми изображениями обезьянок. Статуэтки, плакаты… Ничего такого, что могло бы напугать… До первой названной станции.       Мужчина в буддийских одеяниях проходил по вагонам, мягким и нежным голосом объявляя:       — Следующая станция «четвертование».       Это могло бы быть очередной дурной фантазией уставшего, перенапряжённого от долгой учёбы разума. Обычные станции, обычный поезд, а ей просто послышалось.       Разлетающиеся с мерзким хрустом — даже истерически крики не способны перекрыть это — доказывают обратное.       В тот первый сон об обезьянах прошлой ночью ходящий меж рядами мужчина внезапно остановился перед ней. С этой ласковой, дружелюбной улыбкой, не внушающей доверие абсолютно. Не тогда, когда на его щеке растекалось кровавое пятно.       — Милашка, — он плюхается на соседнее с тобой чистое сидение. — В каком ты классе?       Всё, о чём ты думала в тот момент — пробуждение. Тряслась между ним и мерзкой человеческой массой, внутренне уговаривая себя проснуться. Возможно, игнорировать странного мужчину, делающего жуткие объявления, идея не лучшая. Но что ты ещё могла?       Последнее, что ты тогда услышала:       — Выходи за меня.       А после проснулась в своей кровати, впервые такая счастливая после звонка будильника.       И вот ты снова здесь.       — Мама с папой тебя не воспитывали? Нельзя же так грубо сбегать, — его рука мягко легла на твоё плечо.       Ты замерла. Прикосновение его большой, горячей ладони к обнаженной коже ощущалось слишком ярко, слишком натурально, мантра «это обычный сон» перестала работать. Пожелай он только сжать твоё плечо сильнее…       — Сколько лет моей красотке? — он весело щурится, прижимая тебя к своей груди.       Это намеренно небрежно проброшенное «моей» заставляет содрогнуться от ужаса.       Нельзя молчать.       Но ты не можешь вытолкнуть их себя ни слова, в горле стоит ком. Откроешь рот — взвоешь.       У тебя достаточно мозгов для осознания одной простой мысли: «Его лучше не злить». Истерические рыдания, переполненные страхом, не лучший способ задобрить странного недо-монаха. Очевидно, плач не тот ответ, на который он рассчитывает.       Молчание затянулось.       — Следующая станция: «Сожжение заживо».       Человек в противоположном конце вагона вспыхивает подобно спичке. Его крики ещё долго разносятся по поезду, но люди не могут вскочить со своих мест — бежать некуда. К сидениям приклеены намертво.       От вони жжёной плоти ты почти теряешь сознание.       Мужчина заботливо закрывает твой нос рукавом своего кимоно.       — Меня зовут Сугуру, — шепчут тебе в макушку.       Поцелуй ощущается как снятие скальпа.       Люди в этом обезьяньем поезде смотрят на тебя дикими глазами, призывая не молчать. Тот факт, что ты не обладаешь способностью слышать чужие мысли, не мешает тебе догадаться о происходящем в их черепах.       «Просыпайся, просыпайся, просыпайся!»       — Я-я… — у тебя пересыхает в горле.       Сугуру — плохая поддержка. От его ласковых поглаживаний по твоей коже бегут неприятные мурашки.       — Как тебе моё предложение? Какую бы свадьбу ты хотела?       Попытка отстраниться ничего не даёт, только хватка его становится сильнее. Сквозь эти монашеские одеяния ты чувствуешь перекатывание крепких мышц. В другой ситуации ты, может быть, даже возбудилась бы, сейчас же тебя переполняет страх.       — П-пожалуйста…       У тебя колени дрожат.       Сугуру осторожно убирает прядь волос с твоего лица.       — Подожди, красавица, — просит он, прежде чем сделать новое объявление: — Следующая станция: «перемалывание».       От того, насколько безмятежным тоном он объявляет о новой смертельной станции у тебя вбивает весь воздух из лёгких. Отвернуться не успеваешь — статуя милой обезьянки движется, хватая человека напротив тебя. Всё словно в замедленной съемке…       Кажется, даже криков ты не слышишь.       «Проснись! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Просыпайся! Сейчас!» — набат в твоей голове громче с каждым ударом сердца.       Голос Сугуру всё же звучит последним:       — В следующий раз не сбежишь.       Багрянец крови — месиво чужой плоти с раздробленными костями — плотным полотном застилает окружающее пространство, сменяясь на черноту потолка твоей спальни. В ночи не увидеть никаких поездов, обезьян и жутких призрачных монахов, только подкроватные монстрики.       Но ужас не отпускает тебя. Уют и тепло кровати лезвиями царапают кожу.       Тебе нельзя спать.       Ни сейчас, ни когда либо ещё.       Где-то там, в глубинах грёз, тебя ожидает вагон с милыми обезьянками и монахом-глашатаем.       И.       Ты.       Больше.       Не.       Проснёшься.

Кэндзяку

      — Как думаешь, мне идёт, детка? — он покрутил своими толстыми бёдрами, красуясь пред тобой.       Правда, ты искренне хотела насладиться открывающимися видом, — мужчина то видный! — жаль только, ограничивающие свободу кожаные ремни к этому не очень располагают. И даже сказать ему о красивой заднице не получится! Жалость то какая.       Твоё недовольное мычание вынудило его остановиться, уперев руки в бёдра.       — А, ой, прости, забыл! — он смеётся, соблазнительно переставляя накаченные ноги. — Ты же не можешь говорить!       Ты бессмысленно дёргаешься в своих ограничителях, заранее зная, насколько это бессмысленное действо. Ремни сделаны добротно и за короны со всей внимательностью дорогих санитаров.       — Ничего не поделаешь!       От тебя он получает мрачный взгляд злого, новорожденного котёнка.       Он поправляет белую шапочку на своей голове, акцентируя твоё внимание на неровной линии шрама. Да, вероятно, делать ему лоботомию было не лучшим решением — всё стало гораздо хуже.       — Не смотри так, дорогуша! — он хрипло вздыхает. Белая ткань юбки между его ног натягивается. — Провоцируешь меня, как последняя шлюшка.       Твои челюсти на кляпе сжимаются с невероятной силой. Будь на их месте член, тут бы всё залило кровью.       Подумать только! Натянувшая твой рабочий халатик проститутка упрекает тебя в шлюховатости! Определённо, в этот момент ты жалеешь, что к нему никогда не применялась электротерапия. Хотя если лоботомия не помогла…       — Срочно требуется лекарство для милой нимфоманки.       Тебе остаётся наблюдать за этой его провокационной походочкой от бедра, словно он был главной актрисой фильмов пятидесятых годов. Если бы взял в руку мундштук, стал бы полной копией, ага.       Твой белоснежный халатик на нём долго не продержался. Уже заляпан какой-то красноватой жидкостью. Подумаешь о причине появления пятна позже, желательно, никогда.       Его пальцы игривыми прыжкам зайчика на лужайке двигаются по внешней стороне твоего бедра.       На щеках у Кэндязку выступает возбуждённый румянец.       — Медсестричка тебе обязательно поможет.       Проскользнувшие в твои мягкие, скользкие стенки пальцы вырвали из твоей груди сдавленный стон. Твои глаза закатывались из-за томительно медленных, нежных движений, а стоило большому пальцу надавить на клитор…       У тебя пальцы ног сжимались.       — Тебе уже лучше? — интересуется Кэндзяку с профессионализмом лечащего психиатра.       Сам потирается вставшим членом о тыльную сторону твой ладони.       Пальцы проникают в тебя с громким хлюпаньем. Смазка стекает вниз, пачкая простынь под тобой.       Будь всё на своих местах, — Кэндязку в смирительной рубашке прикованный к кровати, а ты в кресле его доктора, — ты бы уже сделала из него овоща. Назначенные лекарства этому своенравному пациенту никогда не нравились, но это он просто не знал о существовании таблеток похуже.       Глядишь, не оказалась бы под властью захватившего психиатрическую клинику душевнобольного.       Под закрытыми веками у тебя вспыхивают красно жёлтые звёздочки, приливные волны оргазма накрывают, лишая тебя рассудка. Дышать носом сейчас тяжело.       Кэндзяку вытаскивает пальцы не сразу, позволяя тебе восстановить сбитое дыхание. С хлюпом он покидает твои судорожно сжимающиеся стенки.       Ты жалобно хнычешь.       — Неужели мало? — он в притворном удивлении приподнимает брови.       Кожаные ремни плотно сдавливают твоё тело. Ты свободна лишь мотать головой из стороны в сторону, ибо самый верхний ремень был расстегнут «заботливой» медсестричкой на полставки. Ну так, для души работой этой занимался. Настоящим его призванием стала должность директора захваченной психами лечебницы.       Кэндзяку сокрушенно качает головой.       — Ничего страшного, — он подносит испачканные твоей смазкой пальцы к своему рту. — Я здесь, чтобы помочь тебе.       Его язык вызывающе скользит по выпирающей фаланге.       — Как твой лечащий врач, я приложу все усилия для твоего выздоровления.