Бей и люби

      Невыносимо медленная и заунывная музыкальная композиция о тяжкой неразделенной юношеской любви неожиданно сменилась бойкой, позитивной и танцевальной, и, наделав еще десяток ошибок в печатном листе, сидящая за своим столом Уэнсдей Аддамс раздраженно стукнула по ни в чем не повинной пишущей машинке рукой. Уже пятая испорченная страница романа за последние полчаса и целая тонна истраченной впустую фантазии! Чаша терпения грозы и главной искательницы приключений городской академии Невермор трещала по швам, и с каждой новой минутой темноволосой девушке с двумя косичками становилось все сложнее сдерживать внутри своего обугленного черного сердца гнев, смешанный со смутным желанием пустить находящуюся с ней по соседству девушку в открытый и счастливый полет прямо с балкона третьего этажа.       – Энид, сделай потише, – в который раз за вечер с плохо скрываемым раздражением обратилась она к соседке, надумавшей затеять в их спальне одиночную псевдовечеринку. – Я печатаю новую главу.       Девушка-оборотень ожидаемо не отреагировала, беспрестанно лыбясь и набирая кому-то в чате очередное бессмысленное смс, и Аддамс ощутила, как ее тонкие бледные пальцы сворачиваются в тугие скрипящие кулаки, а перед глазами начинают мелькать недобрые красные точки. Белокурая любительница веселья и дискотек уже не в первый раз игнорировала ее вежливые тактичные просьбы не слушать громко музыку по вечерам, а в последнее время стала вообще открыто пренебрегать ими. Вопреки сдержанным и спокойным призваниям одноклассницы к тишине и порядку Энид будто нарочно делала все наоборот, стараясь разозлить без того вспыльчивую Аддамс еще больше и вывести ее из себя самым что ни на есть дерзким образом. Уэнсдей честно не понимала, чего она в итоге пытается достичь, зато понимала, что такими темпами обязана будет сделать все возможное, чтобы злостную нарушительницу ее спокойствия и комфорта в ближайшие же дни отселили от нее к чертовой матери раз и навсегда.       Пока она не разобралась с ней сама своим фирменным, лишенным всякого такта и церемонностей способом.       Бездарные приторные аккорды попсово-адской мелодии, назойливой волной льющейся из динамиков ноутбука, сделались громче, и сидящая по-турецки на своей застеленной ярким покрывалом кровати девушка в довершение возмутительной и крайне неприятной для Аддамс картины принялась им подпевать:       – If you wanna break out of the box,       Wanna call all of the shots,       If you wanna be sweet or be soft,       Then go off!       If you wanna go six inch or flat,       Wanna wear hot pink on black,       Don't let anybody tell you that you can't,       'Cause you can!       Повернувшись к подруге лицом, Уэнсдей решительно позвала ее еще раз. Синклер упорно не отрывалась от своего смартфона, танцуя плечами и делая вид, что кроме нее в комнате никого нет, и младшая одноклассница всеми силами сдерживалась, чтобы не запустить в голову этой отвратительной циничной девчонки чем-нибудь реально тяжелым.       – Энид.       Ноль реакции.       В висках что-то щелкнуло и сломалось, и Аддамс, вспыхнув, как бомбовый фитиль, возмущенно вскочила на ноги.       – Синклер, черт тебя подери! Я сказала, выруби эту долбаную музыку или я буду вынуждена сделать это сама!       Так и не получив никакого подобия обратной связи, невысокая худощавая брюнетка широкими шагами двинулась на противоположную часть комнаты, намереваясь положить конец наглой демонстративной провокации и дать понять Синклер о том, что колоссальные запасы ее святого сверхчеловеческого терпения окончательно и бесповоротно исчерпаны. Ее бесил игнор с ее стороны, бесила ее невозмутимость, бесило ее неповиновение и эта мерзкая жизнерадостная улыбочка, обращенная к кому-то по ту сторону экрана.       Но больше всего Уэнсдей бесило то, что Энид смела вести себя с ней так, словно она в самом деле была для нее пустым местом.       Достигнув стоящего на столе Макбука, Аддамс резко и хладнокровно выдернула торчащий из него шнур, обрывая электропитание прибора, а заодно и нещадно действующую на нервы мелодию. Просторная контрастная спальня погрузилась в спасительную тишину, и оглушенная ею Энид оторвалась от своего Айфона и наконец-таки перевела на кипящую неприкрытой злобой соседку ошеломленный голубоглазый взгляд. Обычно Уэнсдей никогда не позволяла себе пересекать ее цветную половину комнаты и уж тем более на ней хозяйничать, но сегодня с чего-то решила грубо нарушить общую договоренность не вторгаться на чужое пространство. Несмотря на изначальное понимание этого и необходимость следовать установленным ими же самими правилам, Уэнсдей находила, что в данном случае другого выхода у нее нет, а уповать на благоразумие и совестливость намеренно провоцирующей ее блондинки было так же глупо, как пытаться отыскать стодолларовую купюру в мусорном ведре.       Энид Синклер вела себя как последняя дрянь, и прямо сейчас девушке с косичками очень хотелось сделать так, чтобы она об этом сильно пожалела.       – Уэнсдей, какого хрена? – грозно вопросила блондинка, тонкие брови с недовольством метнулись к белой мраморной переносице.       – Я просила тебя сделать потише, – скрестив руки на груди, максимально спокойно парировала одноклассница. – Мне очень жаль, что твои уши забиты ватой и ты этого не слышала. Но я работаю и мне необходимо сосредоточиться.       Отложив новенький смартфон в сторону, Энид вздохнула и гордо вскинула подбородок, тотчас сталкиваясь с черными, злыми, прожигающими ее насквозь глазами, от которых у любого другого человека обычно бежал мороз по коже, а в животе скручивался тугой склизкий змеиный комок. Уэнсдей Аддамс умела уничтожать на месте одним лишь взглядом, однако привыкшую к практически каждодневным конфликтам девушку-оборотня было не испугать. Слишком уж много она натерпелась от своей вредной и бездушной соседки по комнате, слишком много всего обидного видела и слышала от нее, а потому она смело пошла в контрнаступление, собираясь отстаивать свои интересы и право заниматься тем, чем ей хочется, до победного и единоличного конца.       – Ты хочешь печатать книгу, а я – слушать музыку, – не скрывая презрения, глухо процедила блондинка, и Уэнсдей почти расслышала, как скрежещут во рту ее ровные белые зубы. – Почему каждый наш вечер всегда должен принадлежать тебе?       Более глупый вопрос Аддамс с трудом могла себе вообразить. Синклер рассуждала так, как будто ее идиотская попса с бестолковыми переписками в девчачьих чатах и общим ничегонеделаньем была важнее серьезного высокоинтеллектуального творческого процесса, на который ее сознательная и здравомыслящая соседка ежедневно тратила бешеную уйму времени, нервов и сил.       Не говоря уже о регулярных головных болях от перенапряжения и нахождения бок о бок с той, что даже коротенький статус в соцсети не могла написать без единой ошибки.       Ну какая же дуреха!       – Потому что я люблю тишину и покой, Энид, – без тени эмоций отозвалась она, однако воздух так и искрился высоковольтными разрядами, как перед бурей столетия. – А ты вполне в состоянии надеть наушники.       Синклер надменно хмыкнула, и от нависшей над ней противницы не укрылась взаимно растущая в ярких голубых глазах неприязнь. Как ни странно, Уэнсдей была рада видеть на лице несносной блондинки хоть какие-то эмоции, что были во сто крат лучше холодного уничижительного равнодушия, что было давним и самым главным оружием Синклер против нее.       И Энид, разумеется, об этом знала.       – Мои наушники сейчас на зарядке, – невинно пожала она плечами. – Что, прикажешь теперь сидеть с тобой в скучной унылой тишине?       Синклер уставилась в одну точку и приняла гротескно апатичный и безучастный вид, подражая хронически мрачному индифферентному выражению лица соседки и явно желая до кучи подразнить ее еще и этим. На бледной уставшей физиономии Аддамс не дрогнул ни один мускул, зато дрогнули сжатые в кулаки руки, одну из которых она едва не впечатала в милую симпатичную мордашку блондинки.       – Как это трогательно, Синклер, сейчас расплачусь. Да, посидишь в тишине, не сломаешься и, может, наконец-то включишь мозги, если они у тебя есть. Разряженные наушники – это не конец света, и ты могла позаботиться о них заранее. Если твои вышли из строя, сходи и попроси у Йоко – в чем проблема?       – Проблема? – взвизгнула молодая волчица, вскакивая с кровати и почти переходя на крик. – Проблема здесь только в тебе, мисс Я-вконец-охренела! Ты переходишь все границы, Уэнсдей! Я тебе не щенок, чтобы слушаться твоих приказов! У меня тоже есть право жить в этой комнате и заниматься своими делами по вечерам!       Пухлые темные губы Аддамс изогнулись в кривой саркастичной усмешке, стирающей позицию одноклассницы, как и ее саму, в жалкую ничтожную пыль, и она пренебрежительно фыркнула.       – Верно, Синклер, ты не щенок, – брызгая словами, будто змеиным ядом, вкрадчиво согласилась она, бездонные обсидиановые глаза метали молнии. – Ты – гребаный недооборотень, что еще хуже. А теперь заткни свою пасть и дай мне спокойно поработать.       Поправив длинные рукава рубашки, Уэнсдей развернулась и попыталась было вернуться на свое рабочее место, однако утратившая от прозвучавшего оскорбления последние крупицы самообладания Энид имела на этот счет свое, несколько иное мнение.       – Черта с два ты теперь поработаешь, – зло прошипела она и с силой налетела на Аддамс сзади.       От внезапного нападения брюнетка покачнулась и едва устояла на ногах. Она ударилась о край письменного стола и машинально отпрянула от него, неловко отшатываясь назад и пытаясь скинуть вцепившуюся в нее пугающей волчьей хваткой противницу. Выпущенные в порыве ярости когти царапнули тонкую кожу под воротником, и Уэнсдей в неверии различила выступившие там липкие теплые капли. Обезумевшая от досады и злости Синклер обхватила локтем ее за шею, душа, подавляя и причиняя боль, в то время как вторая ее рука с видимым успехом почти полностью обездвижила корпус соперницы. Маленький добрый волчонок скинул лоснящуюся пушистую шкурку и превратился в кровожадного монстра, готового нападать, рвать и уничтожать, защищая свое любой ценой, и в этот самый момент Уэнсдей впервые задумалась о том, не перегнула ли она последними своими словами в адрес Энид палку.       – Отцепись от меня, Синклер… мать твою! – с трудом дыша от смертоносно сжимающегося вокруг шеи локтя, выдохнула она. – Ты, что, сбрендила, идиотка?       – Не больше, чем ты, всезнайка! Не смей указывать мне и трогать мои вещи, ты поняла?!       Хватка усилилась, и Уэнсдей начала задыхаться. Несмотря на хрупкое телосложение, Энид оказалась на удивление крепкой и изворотливой, благодаря сущности оборотня являясь обладательницей удвоенной силы и выносливости, и Уэнсдей не без труда удалось высвободить из захвата правую руку, чтобы начать хоть как-то от нее отбиваться. Светловолосая драчунья фактически повисла на ее спине, стремясь опрокинуть на пол и продолжить душить уже там, и Уэнсдей с содроганием находила себя неспособной схватить ее и перебросить через себя привычным бойцовским методом.       – Синклер, убери от меня лапы, иначе, клянусь, я убью тебя!       Крутясь, как волчок, на месте, Аддамс достигла стены и грузно врезалась в нее боком. Бóльшая часть удара пришлась на Энид, и разгневанная блондинка взвизгнула, пронзенная резкой и тупой болью.       – Это я тебя убью! Я тебя ненавижу, Уэнсдей Аддамс, слышишь?! – задыхаясь от злобы и отвращения, вопила она. – Ненавижу!!! Ты – подлая и паршивая эгоистка! Стерва!!! Не смей так обращаться со мной!..       Так и не сумев скинуть обидчицу со своей спины, Уэнсдей грохнулась вместе с ней на жесткие паркетные доски. От неудачного и болезненного приземления Энид разжала захват, и Уэнсдей удалось наконец избавиться от ее назойливых цепких рук. Но не от нее самой. В мгновение ока перевернувшись на бок, Синклер подалась вперед и схватила ее за плечи, но была тут же отброшена в сторону мощным пронизывающим ударом под дых. Не будь Энид оборотнем, он вполне бы мог послужить для нее нокаутом, однако привыкшая к быстрой регенерации и адаптации белокурая бестия почти сразу вернулась в норму и вновь атаковала пытающуюся встать на ноги соседку.       На сей раз куда более фатально.       Крича, ругаясь, царапаясь и пинаясь, бывшие союзницы и подруги покатились по полу в неистовых животных попытках нанести друг другу как можно больше поражающих ударов и травм. Разбитые губы, уши и носы изливались кровью, пачкая светлый паркет кривыми багровыми каплями, пот градом струился по злым запханным пунцовым лицам, перед застланными красным глазами двоилось и плыло, но, несмотря на тающие силы и боль, никто из них не оставлял попыток одержать над противницей верх и в буквальном смысле изничтожить ее на месте. Копящиеся внутри каждой долгие месяцы обиды, непонимание, неуступчивость и неприязнь прорвались наружу в самой дикой, патологичной и безобразной форме, лишая рассудка, самоконтроля, человечности и последних частичек шанса хоть как-то разрешить возникший конфликт мирным путем, и ни одна из девушек уже не была в состоянии отвечать за свои слова и поступки. Некогда хрупкий, но стабильный мир разлетелся на миллионы щепок в тот момент, когда Уэнсдей посмела выключить любимую песню Энид, в который раз нахально распорядившись их общим вечером и окрасив его в жуткий могильный цвет, и рассерженная донельзя блондинка твердо решила, что это был последний раз, когда она позволила Уэнсдей Аддамс сделать выбор за них двоих.       В результате длящейся несколько долгих и жестоких минут потасовки и десятков полученных ссадин и синяков Синклер удалось перехватить Аддамс оба запястья и тем самым обездвижить ее. Быстро оседлав ее сверху, она схватила одной мощной костистой лапой брюнетку за горло, а вторую занесла над ее лицом. Доля секунды – и Уэнсдей инстинктивно зажмурилась, когда зловещая волчья пятерня начала опускаться вниз.       Вот и все. A mori non abies.       Рокового удара не произошло, и она распахнула веки, обнаруживая кончики сверкающих, острых, как иглы дикобраза, когтей у самого своего носа.       – Ну давай! Бей! – пылая гневом и возмущением, выпалила она, не в силах поверить и смириться с мыслью, что вопреки ее давним бойцовским навыкам и умению драться чертова Синклер смогла так легко ее одолеть. Мерзко, постыдно, унизительно, буквально залив до отказа горечью поражения, слабости, задетого и растоптанного в прах самолюбия и откровенной обиды за то, что в кои-то веки она ухитрилась сделать ее второй.       Уэнсдей ненавидела проигрывать больше, чем детский сопливый розовый цвет и прослушивание гнусных девичьих сплетен, но в данный момент она находила, что еще больше, чем проигрывать, она ненавидела только Энид Синклер. Эту гламурную, наивную, пустоголовую, безответственную, ванильную кралю, у которой времени торчать перед уроками около зеркала и наводить марафет отводилось больше, чем на сами уроки и подготовку домашнего задания!       Ну ничего, зато побитую и поверженную Аддамс грела мысль о том, что она тоже успела хорошенько отмутузить глупую, циничную, надоевшую до чертей собачьих блондинку и разукрасить прелестными ссадинами и гематомами ее милое, обаятельное, вечно улыбающееся всем личико. К счастью, теперь ее обладательница долго не сможет никому улыбнуться и посмотреть нормально в глаза.       Как и включить свою убогую, вызывающую рвотный рефлекс и кровь из ушей музыку.       Энид застыла поверх противницы, тяжело дыша, метая искры и продолжая удерживать цепкой когтистой лапой ее тонкое дрожащее горло. Как волк и ягненок, они уставились друг на друга в ожидании ключевой развязки. Всего доля секунды отделяла светловолосую девушку от того, о чем она, уставшая от многочисленных ссор и распрей на ровном месте, могла бы очень сильно впоследствии пожалеть и чего уже никогда не смогла бы потом исправить, и, невзирая на заполонившую всю ее сущность ненависть и желание оставить от высокомерной Аддамс лишь мокрый след, она взяла себя в руки и предотвратила готовый обрушиться на нее удар, грозящий превратить ее симпатичное юношеское лицо под длинной спутанной темной челкой в сплошное кровавое месиво.       – Ты просто невыносима, Уэнсдей Аддамс. Ты знаешь об этом?       Брюнетка закатила глаза, собираясь швырнуть в Синклер очередную порцию едких фирменных колкостей, как вдруг губы сидящей на ней верхом девушки не позволили ни единому звуку вырваться из ее уст. Зная, что ничего хорошего не услышит, Энид склонилась над ней вплотную и припала к ее сухим, пухлым, стянутым неровной подсохшей струйкой крови губам столь неожиданно и необъяснимо, что потрясенная этим Аддамс едва не лишилась чувств. Она дернулась и зашипела от острой щиплющей боли, когда Энид нечаянно задела разбитый кровоточащий уголок ее рта, а после, чуть поджав губы, жалобно застонала.       Да как же чертовски больно!       – Тшш, Уэнсдей… прости.       Сместившись от саднящего участка немного в сторону, девушка-оборотень немного усилила нажим, целуя брюнетку настойчивее, желаннее, горячее, и непонимающая, что с ними двумя творится, Уэнсдей не заметила, как стала ей отвечать. Губы Энид отдавали нотками цитруса, мяты, гигиенической помады и немножко – крови, и, проникаясь их восхитительной мягкостью, нежностью и теплотой, мрачная брюнетка с косичками осторожно обхватила обеими руками ее расшибленное лицо и притянула его ближе к себе. Приступ дикой слепящей ярости и стремления сделать Синклер как можно больнее окончательно сошел на нет в тот момент, когда Энид проникла кончиком языка в ее рот и ласково соприкоснулась с ее собственным – влажным и нетерпеливым, – почти сразу же подавшимся ему навстречу и закружившим в общем неторопливом танце. Затаив дыхание, Уэнсдей целиком отдалась во власть пьянящей иррациональной близости, сковывающей взбудораженное негативом сознание блаженной сладкой негой, и спустя некоторое время обнаруживая, как Энид осторожно ложится на нее сверху. Совершенно иная тяжесть и тепло ее тела ощущались весьма заманчиво и приятно даже несмотря на обилие ноющих синяков, и Аддамс поежилась, ненароком устраиваясь под ней удобнее и в неверии отмечая, что ей нравится… нравится то, прямо сейчас происходит между ними.       Нравится гораздо больше, нежели крики, ругань, жалящие, словно яд кобры, проклятия и сыплющиеся градом тумаки, которые будут сходить с них двоих целый месяц.       – Я больше не могу… не хочу с тобой драться, Уэнсдей, – устало прошептали цитрусово-мятные губы ей в ухо и обронили в изящный изгиб робкий нуждающийся поцелуй. – Мы можем просто…       Она не смогла закончить вопрос, потому как была вовлечена во встречный поцелуй – жаркий, извиняющийся, компенсационный, говорящий больше, нежели любые слова, – и юная растроганная волчица затрепетала, безусловно, нисколько не ожидая, что хмурая неприветливая соседка по комнате решит разделить ее вражеско-любящую инициативу и даже взаимно возьмет ее на себя. Пальцы Аддамс, еще несколько минут назад сжатые в крепкие кулаки и лихо врезающиеся, как в боксерскую грушу, в ее корпус, расслабились и разжались и теперь невесомо обводили самыми кончиками контуры утонченного женственного лица с россыпью едва заметных веснушек и начавшими припухать следами остервенелых побоев.       Уэнсдей сглотнула. В этот самый момент ей почему-то стало сложно поверить в то, что все это сотворила с одноклассницей именно она. Так бездумно, слепо, жестоко, неистово, как если бы вправду считала ее самым худшим и злейшим своим врагом.       И все из-за какой-то глупой, раздражающей ее песни.       – Мы можем, Энид.       Аддамс притянула блондинку к себе и зарылась разбитым носом в благоухающую цветочным шампунем макушку. Некоторое время девушки оставались в таком положении, согревая и успокаивая друг друга после драки, пока дрожащая от слабости, потребности и рвущихся наружу чувств Энид не начала осыпать кроткими несдержанными поцелуями шею брюнетки. Медленно и бережливо она прокладывала неровную влажную дорожку вдоль шелковистой матовой молочно-белой кожи, задерживаясь на покрытых царапинами и синяками участках, обдавая дыханием и нежно лелея их, и далее вниз по направлению к воротнику рубашки, тут же цепляясь за крохотные блестящие пуговицы, неловко расстегивая их и охватывая горячими сухими губами все больше и больше обнаженных, покрытых мурашками участков. Руки Синклер жадно заскользили по талии Уэнсдей, и лежащая под ласкающей ее обидчицей брюнетка задрожала, когда одна мягкая, но чрезвычайно требовательная ладонь продолжила свой путь дальше по ее бедру, быстро смещаясь к центральной части и фиксируясь в напряженной теплой промежности. Тонкие девичьи пальцы игриво стиснули плотную джинсовую ткань брюк, и Аддамс с шумом выдохнула, не в силах скрыть накатывающего на нее удовольствия и счастливо ловя и впитывая каждую миллисекунду их с Синклер недвусмысленного сближения. Вечно холодной, одинокой и замкнутой, ей было трудно свыкнуться с мыслью, что их с Энид может связывать что-то доброе, нежное и уж тем более романтичное, особенно в условиях вечных конфликтов и откровенной вражды по поводу и без, но вместе с тем темноволосая девочка с косичками находила себя абсолютно поверженной, безоружной и неспособной противиться тому, что прямо сейчас так головокружительно и нескромно разворачивалось между двумя ними…       Совсем не так, как она привыкла взаимодействовать с другими людьми и особенно со своей соседкой по комнате.       Теплая женственная ладонь сжалась на ее джинсах сильнее и плавными массирующими движениями принялась тереть и поглаживать сплошь превратившийся в ощущение ее шаловливых пальцев участок. Сжать и разжать… снова сжать… и снова разжать. Снедаемая навязчивыми желаниями и потребностью усилить оказываемый эффект Уэнсдей завозилась под липнущей к ней уже отнюдь не со злым умыслом волчицей и машинально подалась паховой областью ей навстречу.       – Ох… Энид…       Ей хотелось большего и, несмотря на жуткое смущение и конфуз, брюнетка была уже не в состоянии этого скрыть. Девушка-оборотень довольно заулыбалась, продолжая двигать своей рукой и считывать каждый нетерпеливый вздох и отклик чужого тела. Напряжение и зажатость находящейся рядом девушки мешали ей не меньше, чем наличие на ней одежды, и она, стараясь не причинить поврежденному телу Уэнсдей новой боли, наконец аккуратно протиснула пальцы под пояс ее джинсов.       Аддамс вздрогнула и сжалась еще сильнее.       – Впусти меня, Уэнсдей… пожалуйста, впусти…       Повинуясь ее робкой, но такой искренней и чистосердечной просьбе, Аддамс послушно расслабила и развела бедра чуть в стороны, всеми силами пытаясь привыкнуть и не дрожать от затапливающего всю ее нестерпимой сладостью и теплом чувства внизу живота и позволяя ладони Энид проникнуть немного глубже. Шустрые девичьи пальцы со знанием дела преодолели кромку нижнего шелкового белья, пропитанного характерной избыточной влагой, и, достигнув заветной точки, с воодушевлением и готовностью нырнули между двух гладких узких пульсирующих складок.       – О, Боже! Да, Энид, да… – прошептали иссушенные пухлые губы, прежде чем были захвачены в очередной страстный поцелуй, поработивший их на несколько бесконечно долгих волшебных минут.       – Тебе нравится?       Наблюдая растущее, как на дрожжах, возбуждение напарницы и ее взаимное чистое желание продолжать, Энид задвигалась вверх-вниз по восхитительному, упругому, истекающему соками любви лону Уэнсдей Аддамс, постепенно наращивая амплитуду и темп и очень стараясь делать так, чтобы доверившейся ей девушке с косичками это нравилось. Юная светловолосая волчица нередко любила подобным образом ласкать саму себя по ночам, однако доставление удовольствия другому человеку оказывалось делом совсем иным – поистине ответственным, доверительным и серьезным, – делом, которое жаждущая покончить с их бесконечными схватками и противостоянием Энид Синклер не имела права провалить или испортить.       Особенно когда этим другим человеком была Уэнсдей Аддамс – девушка, едва ли знакомая с такими простыми понятиями, как «удовлетворение», «секс» и «близость».       И в данный момент белокурому оборотню очень сильно хотелось познакомить ее с ними на практике.       Несдержанные мелодичные стоны самой суровой и неприкасаемой студентки академии Невермор становились раскованнее, громче и чаще по мере того, как опытная ладошка Энид творила под ее джинсами все более нескромные и бессовестные вещи, с каждым новым скользящим жестом пронизывая все ее юношеское девичье естество мощными эротическими импульсами и еще до наступления заветной кульминации вынуждая Аддамс изнывать от мучительного, затапливающего каждую клеточку тела наслаждения. Уэнсдей не была приучена к ласкам, не была приучена к вниманию и доброму человеческому отношению к себе, а потому, даже несмотря на львиные запасы терпения и стальную выдержку, спустя считанные секунды грозила окончательно сдаться под свирепым напором доселе неизведанных чувств и выплеснуть на усердно трудящуюся ради нее соседку все свое колоссальное, нерастраченное, запрятанное глубоко внутри влечение, страсть, признательность и интерес.       – Господи, Энид… мммфффх! Черт! Да, вот так, умница…       Прижавшись к Аддамс плотнее, Энид усилила нажим на восхитительно мягкую и отзывчивую вульву подруги и, зажав кончиками пальцев твердый бугорок клитора, заставила ее наконец мокро, обильно и горячо кончить на свою ладонь. В сладкой агонии Уэнсдей забилась под ней, судорожно хватая ртом воздух, взаимно цепляясь за талию возбужденного оборотня и ожидая, когда мощный, всепоглощающий, терзающий голодным зверем нутро оргазм не заполнит собой каждую частичку ее сущности и немного не стихнет. Полученные благодаря Энид эмоции были гораздо сильнее и ярче тех, что ей доводилось испытывать во время собственных тайных стараний под одеялом и в душе, и Уэнсдей поймала себя на мысли, что ее соседка по комнате знает… в самом деле знает, как сделать ей хорошо.       – Я так не могу, – с наслаждением вдыхая пленительный сладко-терпкий аромат блестящей тонким слоем пота кожи, прошептала светловолосая девушка и ласково прикусила зубами мочку уха Аддамс. – Мне мало тебя, Уэнсдей… мне все еще тебя мало.       Она улыбнулась и, оставив на сгибе шеи и плеча брюнетки смачный засос, спустилась к ее ногам. Ловкие девичьи пальцы расстегнули пуговицу и ширинку джинсов и в считанные мгновения стянули их с подрагивающей после пережитого экстаза девушки.       – Энид…       – Просто расслабься и дыши, ладно? – попросила она. – Я хочу только попробовать.       Расширенными от возбуждения и замешательства глазами Аддамс наблюдала, как Энид удобно располагается между ее согнутых коленей и, осыпая легкими трепетными поцелуями внутреннюю часть бледных бедер с контрастно багровеющими пятнами синяков, движется к ее взмокшей под трусиками промежности. Не сводя с взбудораженной одноклассницы горящих сексуальным азартом глаз, Энид склонилась и выполнила первое скользящее движение языком сквозь тонкую увлажненную полупрозрачную ткань белья. Стиснув зубы, Уэнсдей застонала и уронила голову обратно на пол, понимая, что если она продолжит лицезреть столь нескромный и вызывающий процесс, то рискует повторно кончить уже сейчас. Энид Синклер творила с ней немыслимые, необъяснимые и невообразимые вещи, на которые в любой другой ситуации она никогда бы не дала своего согласия и даже не позволила подумать о чем-то таком, однако сейчас, после сильнейшей ссоры, дошедшей аккурат до драки, была слишком обессилена и огорчена, чтобы противиться тому, что вопреки ее ожиданиям было меньше всего похоже на вражду…       Что, к ее нескончаемому изумлению, нравилось ей гораздо больше, чем постоянные потасовки и ругань с Синклер.       Пожалуй, эта драка стала последним и решающим толчком к тому, чтобы это между ними случилось.       – Черт!.. Энид, детка… это… просто… фух…       Волчица обольстительно хихикнула и, совершив еще пару пробных лижущих жестов сквозь трусики, сдвинула мешающую полоску ткани в сторону и с упоением погрузилась в полноценный оральный процесс, стоящий Уэнсдей Аддамс целого моря выдержки и терпения, чтобы не выдать все свое наслаждение и восторг всему чертовому общежитию Офелия-холл. Сплошь опутанная непристойными мыслями и ощущением настойчиво кружащих вокруг ее нуждающегося во внимании лона губ и языка, она не заметила, как запустила обе своих руки в мягкие шелковистые волосы Энид, принимаясь бессознательно гладить их и прижимать лицо любвеобильной блондинки сильнее к себе. Юная светловолосая волчица ликовала, ловя громкие положительные отклики своей черствой неприкасаемой противницы, тающей и изнемогающей прямо сейчас на полу спальни от ее близости, от ее тепла, от доставляемых ей в переизбытке ласк, и взаимно наполняющаяся счастьем долгожданного единения девушка старательно вкушала, собирала и проглатывала восхитительно обильную, горячую и густую влагу, выделенную в качестве реакции на испытанный первичный оргазм. Ей нравился ее вкус, ее нетерпение, ее чистое искреннее желание принадлежать ей и исключительное, единоличное, без малого священное дозволение обладать собой…       Но больше всего Энид Синклер нравилось то, что именно ей выпала честь быть у Уэнсдей Аддамс первой.       Поглощенная процессом энергичного куннилингуса Энид бережно обводила, прикусывала, теребила, кружила вокруг набухшего, источающего феромоны цветка любви, цепляя губами и язычком набухшую женскую половую плоть, знакомясь, познавая и исследуя ее в поисках все новых и новых эрогенных точек и двигаясь в том ритме и стиле, которых требовало тело девушки. В зависимости от того, как лежащая под ней Уэнсдей отзывалась на каждое интимное прикосновение, она замедлялась и ускорялась, становилась более нежной и проявляла чуть больше жесткости, усиливала напор на перевозбужденную, сочащуюся ароматными соками вульву и ослабляла его и, когда наконец ощутила характерную дрожь и финальное напряжение блаженствующей рядом с ней девушки, зарылась лицом между ее мягких и теплых бедер и заработала ртом в несколько раз активнее.       – О, черт, Энид… Черт, как хорошо… я… сейчас… уумммф!!!       Энид знала, что за этим последует. Она стиснула бедра Аддамс в своих руках и толкнулась языком как можно глубже внутрь ее узких девственных стенок, в следующую секунду позволяя брюнетке с косичками обрушиться еще одним бурным и сочным оргазмом прямо на ее лицо. Эйфория Уэнсдей была ошеломительной, ослепляющей и бесконечно долгой, и наслаждающаяся ее шумными заразительными эмоциями блондинка продолжила трудиться между ее ног, тщательно собирая щедрые результаты своих трудов и дожидаясь, пока агрессивно захваченная новой сексуальной волной соседка по комнате не пропустит ее всю сквозь себя и не вернется к ней в тихую и спокойную реальность.       Да, похоже, сегодняшняя баталия определенно стоила того, чтобы все закончилось именно так. Стоила криков, стоила синяков, стоила боли, истерик и умопомрачительного выяснения отношений, которые, как оказалось, основывались отнюдь не на неприязни.       И что-то внутри Энид подсказывало, что рано или поздно истинная природа их с Уэнсдей Аддамс взаимодействия должна была взять свое.       Завершив интимные ласки, девушка вернула ткань нижнего белья соседки на место и, приподнявшись, с чувством глубокого польщения и выполненного долга облизала собственные губы.       – Мне нравится заниматься с тобой любовью, Уэнсдей, – умиротворенно заключила она, возвращаясь в раскрытые для нее объятия и успокаивающе целуя Аддамс в висок. – Гораздо, гораздо больше, чем драться.       – Да… и мне… тоже, – прерывисто дыша, отозвалась брюнетка. Яркие разноцветные круги, сердечки и звезды все еще осыпались непрерывным сказочным дождем перед ее глазами, нежа в обители абсолютного удовольствия, комфорта и счастья, и она никак не могла прийти после всего испытанного в себя и свыкнуться с мыслью, что так просто, естественно и легко позволила Энид Синклер себя трахнуть.       Прямо на полу их с ней спальни в общежитии Офелия-холл.       Прямо после кровавой драки, в ходе которой Аддамс была готова ее убить, а теперь… теперь не знала, было ли в этом мире еще что-то столь же нужное, ценное и приятное, чем губы и руки этой несносной светловолосой девчонки, что ни на секунду не отрывались от нее и косвенно обещали в скором времени открыть для нее еще больше тайных и неизведанных уголков Рая.       И Уэнсдей совсем не была уверена, что хочет и может этому противостоять.       – В таком случае предлагаю нам переместиться в более удобное место. Что ты на это скажешь?       И, прежде чем изумленная брюнетка с двумя косичками успела хоть как-то отреагировать, озорная волчица поднялась с пола, схватила ее на руки и перенесла на свою залитую радужным светом и ждущую новых любовных откровений кровать.