Твое сердце будет биться

Следующие дни Сукуна проводит за тем, что ждет, когда же Фушигуро-сэнсэй наконец вновь поднимет тему той, странной реакции Юджи. Когда попытается докопаться и разобраться, когда выльет ему на голову тонну тошнотворной жалости, которую Сукуна в принципе не выносит нахрен. Но которую именно в исполнении Фушигуро-сэнсэя почему-то видеть хочется меньше всего. Ладно еще весь остальной мир – Сукуне в принципе тотально похер, кто там и что о нем думает. Пусть гнилью своей жалости подавятся. Но Фушигуро-сэнсэй? И без того Сукуна в его глазах – просто тупой шестнадцатилетний сопляк, который только пинать хуи и умеет; вполне закономерное впечатление – и справедливое, чего уж там. Но если к этому дерьму прибавится еще и гребаная жалость? Нет. Нахуй. Так что Сукуна ждет – и остается в состоянии постоянной настороженности, постоянного напряжения; постоянной готовности к тому моменту, когда прилетит направленным-во-благо ударом под дых. Сукуна ждет. Ждет. Ждет… Но проходит день. Второй. Третий. А ожидаемого разговора так и не происходит; так и не наступает та секунда, когда Сукуна планировал опять спасаться бегством под благовидными – или не очень – предлогами. Поведение Фушигуро-сэнсэя в принципе никак не меняется. Он остается все таким же строгим, твердым, неколебимым с Сукуной – все таким же едва уловимо, уверенно-мягким с Юджи. Наказания тоже проходят по уже привычному для них сценарию – мелкий продолжает на них таскаться едва не с большим воодушевлением, чем домой после школы возвращается, вот же паршивец, а. Ну а сам Сукуна продолжает на этих наказаниях успешно пинать хуи – единственное, в чем он невъебенно хорош. И постепенно, когда Фушигуро-сэнсэй так и не поднимает ту тему, на которую говорить нихрена не хочется – Сукуна позволяет себе медленно расслабиться. Позволяет себе и дальше украдкой наблюдать за своим дурацким сэнсэем, от которого отвести взгляд совсем не становится все сложнее и, сука, сложнее с каждым гребаным днем. Совсем не становится все сложнее и, сука, сложнее игнорировать и свое глупое слабое сердце, истеричным стуком о чем-то вопящее, и то, как за ребрами все отчетливее разливается тепло, пока Сукуна наблюдает за возней своего дурацкого сэнсэя со своим дурацким братцем-засранцем. Фушигуро-сэнсэй ни до чего не допытывается, не пытается давить и настаивать – и Сукуна окончательно свое напряжение отпускает; ну, насколько в принципе он, вечно настороженный и ударов от мира ждущий – способен напряжение отпустить. Тут одно из двух – размышляет он. Либо Фушигуро-сэнсэй и так обо всем догадался – он хоть и новенький, но должны же были ему рассказать о… кхм, некоторых осложнениях в жизни Сукуны, если это можно так, блядь, назвать. Либо же… Либо Фушигуро-сэнсэю попросту все равно. Вторая мысль почему-то совершенно Сукуне не нравится – не нравится даже сильнее, чем мысль о тошнотворной жалости в исполнении Фушигуро-сэнсэя. И он отказывается даже сам себе отвечать на вопрос, а какого, собственно, хуя. А какого, собственно, хуя, даже гребная жалость кажется ему вариантом более предпочтительным, чем равнодушие, когда дело касается Фушигуро-сэнсэя. Блядь. К черту. Не будет Сукуна в эту сторону думать. Вообще-то могут быть и другие варианты, конечно – но и в эти ебучие мысли закапываться еще сильнее тоже заведомо херовый вариант. Так ведь можно и окончательно себя в них к хуям закопать – что Сукуна делать отказывается. В конце концов, он останавливается на первом варианте. Тот выглядит вполне правдоподобно. Но еще – меньше всего подводит к размышлениям о том, о чем думать Сукуне нихрена не хочется. С каждым днем таких вещей становится все больше; все больше того в собственной же голове, от чего он скрыться пытается – и все это так или иначе связано с Фушигуро-сэнсэем. Пиздец какой-то. И все же, как бы там ни было, один день прячется за другим, одна неделя утекает за следующей – а тем временем Фушигуро-сэнсэй так ничего и не спрашивает; а тем временем мелкий братец-засранец вновь превращается в улыбчивый комок гиперактивности, на котором, кажется, этот крохотный эпизод никак не сказался. А тем временем Сукуна и сам успешно о случившемся почти забывает.

***

Почти.

***

А тем временем Сукуна продолжает наведываться в один небезызвестный переулок, чтобы подкармливать один небезызвестный, до пиздеца бесящий и охуеть, какой капризный кусок шерсти. Не то чтобы факт собственного идиотизма для него – хоть немного новость. Но сколько уже времени прошло с тех пор, как Сукуна этот гребаный кусок шерсти нашел, а? Дни? Недели? Как это – счет уже на месяцы?.. И вот что за нахер с ним не так?! А эта пушистая жопа могла бы и упростить ему дело, свалить куда-нибудь в неизвестном направлении – но нет же, блядь! Так и прижился в том переулке, куда Сукуна его в первый раз притащил! И куда теперь продолжает таскаться сам, ага, ну да. Нахрена делает это – Сукуна не знает и сам. Вот какого хуя нужно самому себе лишних проблем накидывать? Вот какого хуя сдалась ему эта лишняя головная боль? Вот какого хуя он вполне добровольно продолжает себя на нее обрекать, а?! И, тем не менее. Сукуна снова и снова ловит себя на том, что сворачивает в тот самый переулок. Снова и снова ловит себя на том, что чешет за ухом одну наглую морду, урчащую крохотным, но мощным мотором. Снова и снова ловит себя на том, что выуживает остатки мелочи из карманов – и идет этой самой морде жратву покупать. А ведь наглая морда на то и наглая, что во-о-он какую морду себе уже отъела, а! Блядь. Еще раз. Что за нахуй с Сукуной не так?

***

Очевидно, что ответ. Абсолютно. Сука. Все.

***

Но также очевидно, что и этого ему мало – и в какой-то момент Сукуна решает все для себя еще сильнее, нахрен, усложнить. Потому что в конце концов он все же сдается и приходит к выводу, что комку грязи пора перестать быть комком грязи, раз уж все равно сюда таскается. Так что Сукуна сует его себе за пазуху, неразборчиво даже для себя ворча под нос что-то о том, что нахрен ему все это не сдалось. И тащит комок грязи домой, когда уверен, что старого гремлина там точно не будет. И Сукуна должен был понять, что это станет той еще ошибкой. Что закончится ебучей катастрофой. Потому что до этого он ходил в переулок только в одиночестве – и именно так, притащив этот гребаный кусок шерсти домой, знакомит его с… Юджи. Конечно, Юджи с первого взгляда приходит в восторг. Конечно, Юджи с первого взгляда преисполняется от макушки до пят концентратом по-детски чистой, неистребимой любви к этому пушистому говнюку. Ко-блядь-нечно. И этому никак не мешает даже тот факт, что, когда мелкий впервые этого наглого котяру видит – все еще кажется, будто грязи на нем больше, чем, собственно, кота. А потом они принимаются этот кусок грязи совместными усилиями отстирывать… то есть, отмывать… то есть, все-таки отстирывать – на это происходящее походит сильнее, учитывая все те же потоки ебучей грязи. И Сукуна внимательно следит за тем, чтобы пушистая жопа одним из своих острющих когтей не цапнула Юджи – но, удивительно, все обходится без крови даже для него самого. Котяра только смотрит на Сукуну тяжелым я-уже-придумал-план-твоего-убийства-никто-ничего-не-докажет взглядом и периодически истошно вопит – но когтями не сверкает, а мелкому и вовсе позволяет тискать себя, как захочется. И Юджи, хихикающий, хлопающий в ладоши, возящий пальцами по становящейся все белее шерсти, перепачканный в пене и, ну, грязи, чтоб ее – по факту больше мешает, чем помогает. Вот только Сукуна совсем не против. Точно не тогда, когда Юджи вот так улыбается и вот настолько счастливым выглядит. Но в то же время где-то в желудке начинает копошиться беспокойство – а ну как мелкий теперь начнет уговаривать оставить кота у них? А то ведь Сукуна в душе не ебет, как щенячьим глазам своего братца-засранца отказывать!.. И вот, когда процесс отстирывания кота наконец окончен, а эти двое успевают вдоволь наиграться-напрыгаться – мелкий наконец прижимает к себе больше уже не кусок грязи. А просто кусок шерсти, уже изрядно вымахавший, теперь белоснежный и пушистый. Еще немного – и этот котяра станет едва ли не больше, чем сам Юджи; носится он уж точно, как жеребенок, тыгыдыком своим производя шума, как целый, бля, лошадиный загон. И если так пойдет дальше – скоро сможет и Юджи на спине катать, как персональная лошадка. Представив себе эту картину – Сукуна мысленно, чуть истерично гыгыкает. Ну хоть какая-то польза от этой пушистой жопы была бы, а! И все же, к счастью, Юджи всегда был умным паршивцем и про аллергию их деда прекрасно знает. Так что по итогу он ни о чем не просит, не заикается даже – только смотрит большими грустными глазищами и послушно котяру отдает, когда Сукуна тянется его забрать. Только напрашивается в компанию к ним, стоит Сукуне упомянуть, что теперь котяру пора отнести туда, где он живет – а то ведь скоро старый гремлин вернется… то есть, кхм, я имею в виду, наш дед, и нет, Юджи, я вовсе не называю его гремлином, тебе послышалось, вот не надо так осуждающе смотреть, потому что он гремлин и есть … и хватит хихикать! А Сукуна. Опять же. Совершенно не умеет щенячьим глазам братца-засранца отказывать. Хорошо, что тот хотя бы не понимает, какое оружие эти его глаза – а то Сукуна был бы в таком пиздеце! Да он и так в пиздеце, чо уж там. Так что Сукуна разрешает Юджи пойти с ним и показывает ему, где именно наглый котяра обитает. После чего наблюдает за тем, как хихикающий мелкий опять возится с этим куском грязи… то есть, теперь все-таки куском шерсти. Прогресс, блядь. По крайней мере временный. И, когда он все же говорит Юджи, что им пора – тот смотрит своими грустными щенячьими глазами, но послушно хватает Сукуну за руку и на прощание машет котяре ладонью, позволяя себя увести. А, вернувшись домой, они тщательно проверяют всю квартиру, чтобы шерсти нигде не осталось. Ну, Сукуна проверяет. Но мелкий очень старательно пытается ему помогать – и Сукуна, конечно же, ничего не говорит о том, что его помощь опять скорее мешает, чем помогает. Заставить погаснуть весь этот сияющий энтузиазм Юджи и пренебрегать его усердием совсем не хочется. А если из-за этого Сукуне приходится переделывать что-то по два раза… Ну, что ж. Даже близко не худший пиздец в его пиздецовой жизни, чо уж там.

***

Когда мелкий на следующий день с воодушевлением спрашивает, пойдут ли они в переулок опять навестить кота – Сукуна обреченно вздыхает. Теперь он от этого куска шерсти точно не избавится, да?

***

С тех пор компанию Сукуне часто составляет восторженный братец-засранец, на которого эта пушистая жопа смотрит с куда большей благосклонностью, чем на самого Сукуну. И это с учетом того, что Юджи постоянно котяру тискает – а тот всей своей мордой выражает обреченность и вселенское страдание, но все также позволяет это и когти до сих пор ни разу и не выпускает. Не то чтобы Сукуна против такого расклада – очевидно, чудеса, которые способен сотворить Юджи, распространяются не только на всяких хладнокровных сэнсэев, но и на всяких пушистых жоп. И все же он вспоминает все те царапины, которые достались ему самому раньше, и… Эй! Где хоть капля благодарности? Кто эту пушистую жопу спас? Кто эту пушистую жопу неделями кормил?! Сплошная несправедливость!.. Из-за которой Сукуна даже не может нормально возмутиться, глядя на своего хихикающего братца-засранца, который тискает этот комок шерсти. Да кто вообще способен возмущаться, такое искристое хихиканье слушая?

***

Жизнь Сукуны – дерьмо настолько, что у него отбирают возможность даже толково из-за этого поныть. Ну что за блядство.

***

Но иногда Сукуна все же наведывается в переулок один – так случается и в этот день. Мелкий уже давно должен быть дома, мультики там какие зырить, как нормальный ребенок, а может, домашку делать, как настоящий задрот. Или как истинный поклонник Фушигуро-сэнсэя. Пф. …и каким только образом мысли Сукуны умудряются свернуть к этому дурацкому сэнсэю даже тогда, когда изначально их траектория была максимально от него далека? Ну вот какого хуя, а?! Почесывающий наглое котячье ухо Сукуна недовольно скрипит зубами, передергивает плечами. Но проблема в том, что стоит мыслям лишь зацепиться за Фушигуро-сэнсэя – и выгнать его оттуда оказывается еще сложнее, чем не думать изначально. А стоит только думать начать… И все, блядь. И пропасть, сука. Что это за херня – Сукуна в душе не ебет. Откуда эта херня берется и что с ней, нахуй, делать-то – он в душе не ебет тем более. Ни черта в самом себе не понимает. А чтобы попытаться понять – об этом, очевидно, нужно разрешить себе хоть немного думать… И именно этого Сукуна как раз старательно избегает. Вот и долбаный замкнутый круг. Вот и гребаная лента Мебиуса – сколько бы Сукуна ни бежал, бежал, бежал, от собственных мыслей о Фушигуро-сэнсэе сколько бы ни бежал, по итогу он все равно оказывается в одной и той же точке. В той точке, где Фушигуро-сэнсэй опять – в его голове. С каждым днем – все настойчивее. А еще в этой голове – какие-то уж больно заумные метафоры, которые черт знает, откуда-то там взялись-то. Может, стоит как-то в разговоре с Фушигуро-сэнсэем ввернуть, а? Ну типа Сукуна все-таки что-то знает, ну типа в его пустой голове все-таки что-то случайно оседает. Ну типа Сукуна умный…. …пф-ф. Вместе поржали бы. И Сукуна настолько погружается в этот мысленный поток, который уже не способен остановить, настолько в нем вязнет – что не сразу замечает: он больше в переулке не один. Понимание же приходит вместе с ощущением. С ощущением чужого присутствия. С ощущением чужого взгляда на себе, прожигающего ему кости – само нутро этот взгляд чует. Сукуна застывает. Рука застывает за ним следом на половине движения, пока пальцы все еще зарыты в шерсть. Ему требуется какая-то доля секунды, чтобы понять – он ничего не заметил не только потому, что восприятие реальности притупилось происходящим в собственной голове. Но и потому, что его инстинкты продолжают помалкивать. Потому что то внутреннее, которое всегда встает на дыбы в чужом присутствии; которое всегда настороженно и готово броситься в атаку – сейчас о себе не напоминает. По пальцам одной руки Сукуна может пересчитать тех, рядом с кем все его инстинкты не оскаливаются в смеси защищающегося и угрожающего – да и этих пальцев окажется многовато, на самом деле. Раз. Братец-засранец. Два. Гремлин-дед. И… Резко вскидывая голову – Сукуна уже знает, кого именно увидит. Так что для него это не должно стать неожиданностью – тот момент, когда он напарывается на знакомый проницательный взгляд; так что он должен быть, просто обязан быть к этому взгляду, сука, готов… Нихуя Сукуна не готов. Поэтому он ощущает, как сердце спотыкается на ударе – но тут же проваливается в тахикардию; как его ритм отдается бешеным, глухим эхом где-то в затылке. Сукуна с силой сглатывает. …три. Фушигуро-сэнсэй. Вот черт. А пока Сукуна пытается справиться с истерикой за собственными ребрами – прекрасно зная, что нихрена противопоставить ей не сможет – Фушигуро-сэнсэй уже спокойно подходит ближе. Уже невозмутимо присаживается рядом. Уже бросает взгляд на наглого котяру, который принимается сам тереться об руку Сукуны и начинает недовольно помявкивать – их пушисто-жопное величество явно недовольны тем, что им не уделяют должного внимания. Ну уж простите-извините, блядь! У Сукуны есть дела поважнее – например, заставить собственное глупое сердце прекратить свои попытки вышибить ребра. И откуда у него, у такого слабого, только силы берутся-то, а? Блядь. Как же бесит! Наступает пара секунд молчания, во время которых Сукуна смотрит на Фушигуро-сэнсэя с, вполне вероятно – абсолютно точно – довольно дебильным выражением лица. И оказывается совершенно не в состоянии открыть свой идиотский рот и что-нибудь сказать – хотя, может, оно и к лучшему. Хер знает ведь, что из этого рта может вырваться! У вас такие длинные и красивые ресницы, Фушигуро-сэнсэй, – наверное, будет нихуя не к месту, да? Какого черта Сукуна в принципе завис на этих ресницах? Какого черта вообще обратил внимание на них в целом – и на их длину в частности? Какого черта назвал их красивыми?! По крайней мере, назвал только в собственной голове. Сомнительный успех, блядь. Может, это норма – нарекать мысленно ресницы своих сэнсэев длинными и красивыми? Может, станет попроще, если Сукуна сделает вид, будто это норма? Но затем он задумывается о других своих учителях – и внутренне морщится в отвращении. Фу. Но затем он задумывает о ресницах буквально хоть кого-нибудь еще – не ощущает никакого отклика. Нахуй. Но затем он задумывается о том, что кто-нибудь другой тоже может обращать внимание на ресницы Фушигуро-сэнсэя; тоже может красивыми их считать; может даже ему самому о таком говорить… …и кулаки начинают чесаться от желания этому гипотетическому кому-нибудь врезать. Ну, это хотя б знакомое. Решать все кулаками – привычное для Сукуны состояние. А вот горечь, которая появляется в глотке при мысли о том, что, может, Фушигуро-сэнсэй и не против, если кто-то другой обращает внимание на его ресницы – ну, кто-то, кто не является всего лишь сопливым тупым школьником; кто-то, кто действительно заслуживает его внимания; кто-то, кто… Да-а. Вот эта горечь уже – нихуя не привычная. Но Сукуна не будет думать о том, что за нахуй с ним происходит. Не будет. Вот только не думать оказывается стократно, сука, сложнее, когда объект этого не-думания сидит прямо напротив, с отрешенной задумчивостью разглядывая одного наглого котяру – пока Сукуна разглядывает его самого. И сколько он уже так пялится? Секунду? Минуту? Вечность? И как ему уже перестать наконец, сука, пялиться?! Но затем Фушигуро-сэнсэй, кажется, решает наконец над ним сжалиться – и вновь поднимает на Сукуну взгляд. Ну, или наоборот – решает его добить, потому что Сукуна вдруг осознает, что его застали прямиком за этим идиотским разглядыванием, а сердце его с новой силой принимается лупить о ребра, когда взгляд этих ярких, пронзительных глаз пришпиливает к месту. Вот только заставить себя отвернуться и хотя бы попытаться притвориться, будто не пялился сейчас, как помешанный – он все равно почему-то не может. Блядь. Какой же Сукуна все-таки еблан! Тем не менее, Фушигуро-сэнсэй абсолютно ничем не выдает, что вообще слишком уж пристальное внимание Сукуны заметил. Либо все же не заметил, либо и впрямь сжалился, хах. Либо… Либо уже привык, потому что Сукуна же и на уроках, и на наказаниях тоже все чаще пялится – и только сейчас вдруг это осознает. Кончики ушей, теперь уже прикрытые чуть отросшими волосами – ощутимо теплеют. Почему земля не может разверзнуться, когда это так нужно? Геенна огненная звучит, как отличная альтернатива тому уровню стыда за самого себя, который сейчас начинает накатывать на Сукуну – а ведь он в принципе не привык к такой хуйне, как стыд. Ну и как справляться теперь с этим дерьмом, а?! Но Фушигуро-сэнсэй, который, очевидно, никаких экзистенциальных-или-хер-знает-каких-кризисов и приступов стыда за себя не переживает – потому что нет у него для этого причин, ага, – сам обрывает молчание, когда их взгляды пересекаются; в то время, пока лихорадочный поток мыслей за долю секунды проносится в голове Сукуны. И своим привычным, невозмутимым произносит: – Мне казалось, вы заберете его себе. Лихорадочный поток мыслей наконец – наконец, чтоб его! – обрывается. Так. Ладно. По крайней мере, теперь у Сукуны есть что-то извне, за что он может зацепиться – и заставить свой мозг, сука, работать, а не только генерировать херню. И он действительно пытается сконцентрироваться. Действительно пытается своим несчастным, стопорящим работу мозгом услышанное обработать. А затем ржавые шестеренки и впрямь начинают со скрипом крутиться, глупое сердце забивается рваным ритмом куда-то под кадык, и… О. О-о-о. Фушигуро-сэнсэй ведь говорит сейчас об этом пушистом говнюке, да? О том, что думал, будто Сукуна заберет его себе? То есть… То есть, он все же помнит – наконец осознает Сукуна, физически ощущая, как собственные глаза распахиваются шире. За последние недели, когда Фушигуро-сэнсэй вообще ничем, ни единым словом, ни единым взглядом так и не показал, что помнит Сукуну – тот решил было, что и впрямь остался в его памяти при самом оптимистичном раскладе лишь безликим придурком, который никогда не слышал о таком изобретении человеческом, как ебучий зонт. И очень старательно убеждал самого себя, что это ни капли его не разочаровывает, что совершенно, сука, не задевает. А с чего бы, блядь? И все-таки, здесь и сейчас, когда Фушигуро-сэнсэй совершенно спокойно и невозмутимо подтверждает, что все помнит – будто в этом и нет ничего особенного… …в этом действительно ничего особенно нет, – напоминает себе Сукуна. Это значит лишь то, что с памятью у его сэнсэя все заебись. И ничего больше. Ничего. Но дурное сердце Сукуны эхом рваного ритма отдается в костях и явно с этим не согласно – на то оно и дурное. Но дурной рот Сукуны наконец все же открывается и бесконтрольно решает озвучить: – Не думал, что вы помните, – на то он и, сука, дурной. Ну, как Сукуна и подозревал, стоило идиотскому рту открыться – из него тут же вырвалась какая-то херня. Кто бы сомневался, блядь! Ну хоть не про ресницы. Сомнительное, сука, достижение. Тут же закусив внутреннюю сторону щеки, чтобы еще какой херни из идиотского рта не вырвалось – Сукуна мысленно чертыхается. Ну вот и какого хуя он признал, что сам о том дне не только помнит – но еще и о том дне думал? Ну и какого хуя его вообще волнует, будет или не будет Фушигуро-сэнсэй знать, что Сукуна помнит и думал? Ну и какого… Да блядь! Где-то здесь пора бы наконец остановить самого себя, пока Сукуна окончательно не ебнулся, пытаясь собственную мысленную цепочку отследить – а то ведь еще потеряется в ней к хуям, как в долбаном лабиринте. Что с ним вообще не так, а? Да-да, с ним все не так. Но блядь! Никогда же по таким вещам не запаривался! А с Фушигуро-сэнсэем – вот… запаривается. И бесит это просто до пиздеца. Не привык же к такому дерьму, ну – и в душе не ебет, что с ним делать. С ума сходят и сбоящее сердце, и сбоящий мозг, и весь Сукуна. Тоже сбоящий. И что ж это за пиздец такой ебаный-то, ну! Тем временем Фушигуро-сэнсэй опять переводит взгляд на котяру, все так же безуспешно пытающегося заставить Сукуну себя гладить – и протягивает к нему пальцы. Краем глаза Сукуна замечает, как, недовольно мрявкнув – эта пушистая жопа демонстративно от него отворачивается и на ладонь Фушигуро-сэнсэя переключается, принимаясь важно ее обнюхивать. После чего подается мордой вперед, милостиво позволяя длинным, музыкальным пальцам себя за ухом чесать; с каждым мгновением все настойчивее под них подставляясь, все настойчивее шерстяным лбом в ладонь напротив зарываясь. И если на секунду в голове Сукуны мелькает мысль о том, как эти самые пальцы могли бы чесать за ухом его самого. Мысль о зависти к гребаному коту… …то это все его идиотский мозг, который отключается в самые важные моменты – и включается, когда, сука, не нужно. Мозг, которому следует, нахрен, заткнуться. – Едва ли это можно было так просто забыть, – доносится до Сукуны спокойный ответ Фушигуро-сэнсэя. Одновременно с этим он продолжает почесывать за ухом один наглый кусок шерсти – а тот уже, кажется, безраздельно и безвозвратно отдал свое котячье сердце этим длинным музыкальным пальцам и их владельцу. Не то чтобы Сукуна может пушистого говнюка за такое винить. Очередная мысль, в которую тоже лучше глубже не закапываться – а то ведь, кажется, чревато. И попробуй пойми, чем именно. Полностью сфокусировавшись на словах Фушигуро-сэнсэя, Сукуна лишнее в собственной голове на задний план отодвигает. Но не успевает решить, оскорбляться ему или воодушевляться из-за такого ответа – что это вообще значит? – потому что Фушигуро-сэнсэй уже невозмутимо продолжает: – Два раздраженных, насквозь промокших котенка посреди школьного двора – они запоминаются. Пара секунд Сукуне требуется на то, чтобы осмыслить и осознать – а-а-а, так вот, что это значит. И затем он вдруг перестает метаться между оскорбленностью и воодушевлением. Чтобы по итогу, неожиданно даже для самого себя, моментально взорваться возмущенным: – Эй! Я мог бы дотянуть хотя бы до звания промокшей псины! Отвернувшись от котяры, Фушигуро-сэнсэй бросает на него невозмутимый, оценивающий взгляд – и серьезным, совершенно ничего не выражающим голосом отвечает: – Нет. Не могли бы. Выражение его лица при этом тоже совершенно ничего не выражает – и только где-то на донышке глаз вспыхивает что-то, чего Сукуна не заметил бы, если бы все последние дни, недели, уже чертовы месяцы, не был занят тем, что пялился на своего сэнсэя. Как настоящий еблан, которым и является. А потому научился такие короткие проявления эмоций распознавать. А потому знает – такая вспышка в этих обычно непроницаемых глазах аналогичная короткому, сдержанному всплеску веселья в исполнении Фушигуро-сэнсэя. Сукуна моргает. А затем вдруг взрывается хохотом. – Вы, оказывается, тот еще засранец, Фушигуро-сэнсэй! – сквозь смех выдавливает он из себя, едва ли осознавая, что именно несет. Но в следующую секунду осознание наконец настигает мозг – и собственный смех резко обрывается, застревая в глотке булыжником, а веселье смазывает секундной паникой. Как-как Сукуна только что называл своего учителя? Единственного из учителей, одного из немногих людей в принципе, мнение которого его хоть немного волнует – и отрицать это перед самим собой уже нихуя не выходит. Да блядь же! Ну хули его постоянно несет куда-то не туда, а?! Сначала слова про рожу-кирпичом – теперь еще и вот это! Он что, вообще не способен хоть создавать иллюзию адекватности в присутствии Фушигуро-сэнсэя? И ведь Сукуна на самом деле совсем не хотел оскорбить – на его языке это едва ли не комплимент, хули. Потому что увидеть вот такую, засранистую сторону Фушигуро-сэнсэя, увидеть, как он хоть немного выходит за рамки своей обычной вежливости и невозмутимости – это очень дорогого стоит, по мнению Сукуны. То есть, так-то Фушигуро-сэнсэй и сейчас все еще предельно вежлив и невозмутим – но Сукуне кажется, что привычные строгие рамки их общения совсем чуть-чуть, едва уловимо размываются. Что последние реплики Фушигуро-сэнсэя в сочетании со сдержанной вспышкой веселья в глазах – это его аналог невозмутимо-вежливого подшучивания, все еще не выходящего за грань; его аналог подтрунивания над Сукуной, который предпочел бы звание промокшей псины, а не сравнение с куском шерсти, уже вовсю довольно урчащего под почесывающими пальцами Фушигуро-сэнсэя. И это… Это восхитительно, на самом деле. Сукуна в восторге! Но Фушигуро-сэнсэю откуда это знать, если, чисто технически, Сукуна его все же только что оскорбил? И было бы это адресовано кому-нибудь другому – оскорбление и впрямь оказалось бы оскорблением, но сейчас… Блядь. Сейчас Сукуна просто еблан, который разучился изъясняться словами-через-рот. У которого, кажется, в присутствии Фушигуро-сэнсэя в принципе что-то случается с умением изъясняться словами-через-рот – и с каждым днем это дерьмо все сильнее прогрессирует. Все настойчивее мешает, нахрен, существовать без желания под гребаную землю обрушиться. Вот только паника Сукуны даже не успевает толком разгореться – потому что Фушигуро-сэнсэй вместо того, чтобы разозлиться, отчитать, или что там еще сделал бы любой другой учитель на его месте. Лишь монотонно отвечает: – Всегда приятно, когда моим талантам отдают должное, Рёмен-кун, – и хотя голос его звучит привычно ровно и твердо, Сукуне мерещатся легкие беззлобно-ехидные интонации, в него проскользнувшие. Сукуна замирает. И приходит в еще больший восторг. На самом деле, он ведь всегда немного в восторге от абсолютно любого, самого крохотного проявления не-невозмутимости Фушигуро-сэнсэя – но никому не нужно об этом знать; тем более – как раз Фушигуро-сэнсэю. Сукуна и сам предпочел бы не знать, если уж на то пошло. Блядь. Но даже сейчас, даже в этом, то ли померещившемся, то ли нет, беззлобном ехидстве, даже когда Сукуна откровенно Фушигуро-сэнсэю нахамил, когда технически его оскорбил – пусть это и не планировалось, как оскорбление. Фушигуро-сэнсэй все еще остается предельно вежлив. С этим его Рёмен-кун – отстраненным, сохраняющим дистанцию даже за пределами школы. И пусть дурное сердце и спотыкается от того, как собственная фамилия звучит этим хрипловатым, низким голосом – Сукуна все же морщится. Ну. Что ж. Раз ему даже за засранца не влетело – может, стоит рискнуть? Что он теряет, в конце-то концов? Остатки своего гребаного здравого смысла, – услужливо и едко подсказывает внутренний голос, но Сукуна только хмыкает и отмахивается. Да у него такой хуйни в жизни не водилось! Зато можно проверить, как много стыда он еще способен испытать, сколько дополнительных уровней дна способен пробить. Все во имя науки, блядь! Ну и кто после такого скажет, что Сукуна не самый старательный, чтоб вас всех, ученик? Отказываясь отступать и отводить взгляд – хотя хочется, что пиздец, – он в конце концов все же решается и говорит: – Знаете, это странно, когда вы так официально обращаетесь ко мне, если мы даже не в школе, – собственный голос звучит чуть более сипло, чем хотелось бы – ну, по крайней мере, в него не проскользнула дрожь; потому что внутри что-то дрожью заходится определенно. – Можно просто Сукуна. Наверное, за такое его точно отчитают – думает Сукуна. Наверное, его сейчас одернут, поставят на место, напомнят о субординации… Мысль вызывает горечь – и он едва удерживается от того, чтобы поморщиться. Но, наверное, на его лице все же что-то неконтролируемо отражается – потому что внимательные глаза Фушигуро-сэнсэя пару секунд тщательно его препарируют, до самых костей; не отводить взгляд с каждым мгновением становится все сложнее – но Сукуна умеет быть той еще упрямой мразью. В конце концов, Фушигуро-сэнсэй отвечает просто: – Как тебе будет удобнее, Сукуна. И. Ох. Ох, блядь. Возможно, Сукуна не все продумал. Потому что одной только этой фразой – одним только последним словом, одним только гребаным именем – ему планеты основательно сносит с орбит. Его самого – основательно сносит. Потому что, если раньше казалось, будто собственная фамилия этим голосом звучит пробирающе; звучит так, что уже слишком, уже на грани – пусть и неясно, на грани чего. То это оказывается абсолютно ничем в сравнении с тем, как звучит имя. Блядь. Интонации Фушигуро-сэнсэя совершенно ведь не меняются, голос остается все таким же спокойным, ровным – но этот самый голос, низкий и твердый, делает с Сукуной что-то; делает с Сукуной что-то собственное имя, произнесенное этими губами… Вопрос о том, что за нахуй с ним не так, перестает быть хоть сколько-то актуальным. Слишком уж часто он сам себе его задает. И будь в Сукуне хоть немного адекватности – он бы приятно удивился, что Фушигуро-сэнсэй так просто согласился; он бы выдохнул с облегчением, потому что не просто легко отделался – к нему, к его желаниям, даже к его мнению, в каком-то смысле, еще и по-настоящему прислушались. А когда такое вообще случалось-то, ну? Но адекватность и Сукуна – на разных полюсах. Очевидно. Так что вместо этого он ощущает, как непонятный жар лижет ему позвонки. Так что вместо этого Сукуна вдруг, совершенно внезапно и абсолютно катастрофически, задумывается вот о чем – а каково это было бы, если бы Фушигуро-сэнсэй назвал его не просто по фамилии или даже по имени? Каково это было бы, если бы Фушигуро-сэнсэй назвал его, ну, как долбаный кусок шерсти – не только в шутку? Каково это было бы, если бы все произошло в несколько… иных обстоятельствах? Каково это было бы, если бы Сукуне на ухо знакомо низким, хриплым голосом прилетело… …котенок. У Сукуны стопорится вдох. Ох, блядь. Ох, ебучее ж блядь. Так. Вот это – точно не по плану, даже если никакого гребаного плана на самом деле и нет. Вот это – настолько выбивается из любых представлений Сукуны о самом себе, что нахуй-нахуй-нахуй. Вот это – настолько за гранью, что пиздец же. Да Сукуна всегда подобное слащаво-приторное дерьмо презирал! Да его всегда тошнило от всяких ебучих уменьшительно-ласкательных и никогда не было понятно, как вообще можно добровольно так кого-то называть – и уж тем более от кого-то в свой адрес хотеть подобное дерьмо слышать! И если бы кто-то другой только попытался бы такую херню с Сукуной провернуть – пожалел бы обо всех своих ебаных жизненных решениях. Но перед ним не кто-то другой – перед ним Фушигуро-сэнсэй. Фушигуро-сэнсэй, который… …который просто шутит, оставаясь в рамках своей обычной невозмутимой вежливости. Для которого за этими словами абсолютно ничего особенно не стоит – уж точно не стоит того, что промелькнуло сейчас в голове Сукуны. Это с самим Сукуной здесь что-то не так. Пиздецки, пиздецки не так. И Фушигуро-сэнсэй посмотрел бы на него с отвращением, если бы только узнал… Эта мысль вызывает прилив ужаса. Нет уж. Фушигуро-сэнсэй точно никогда не узнает – и вообще Сукуна больше никогда ничего такого думать не будет. Всего лишь случайность. Секундная глупость. Забыть и не думать. Не думать. Не думать. Чтобы Сукуне – и вдруг захотелось услышать что-то вот… такое? Услышать вот так? Услышать от человека напротив него, которого из головы с каждым днем выбросить все сложнее – что абсолютно, нахрен, ничего не значит? Нет. Сукуна не будет об этом думать. Абсолютно точно не будет. Нахуй же! блядьблядьблядь Отведя взгляд, Сукуна надеется, что в затененном переулке не выйдет заметить, как у него потеплели уши – потому что лишь немного отросшие волосы здесь уже вряд ли помогут. В каком же он пиздеце. – Ага. Супер, – выталкивает из себя Сукуна, и отчаянно надеется, что ему только мерещится то, как безнадежно звучит собственный севший голос. Но Фушигуро-сэнсэй опять либо не замечает его странную реакцию, либо милостиво делает вид, что не замечает, списывая ее на что-нибудь более адекватное – ну не реагирует нормальные люди так собственное имя, произнесенное губами их сэнсэя, а! Уж точно не начинают думать обо… всяком только из-за одного гребаного имени и из-за одного шутливого сравнения с промокшим куском шерсти. Появляется отчаянная потребность перевести тему. Отвлечь и Фушигуро-сэнсэя. И собственные идиотские мысли. И собственное сбоящее, как-же-ты-сука-заебало, сердце. Так что Сукуна ляпает первое, что приходит в голову – голосом таким твердым и ровным, на какой только сейчас способен: – Как вы узнали, что я здесь? И с крохотной толикой облегчения понимает, что в этот раз идиотский рот решил совершить нечто невообразимое: не испытывать его и без того уже превратившуюся в решето нервную систему, не испытывать его и без того слабое сердце, которое все никак не может перестать стуком захлебываться. И выдал что-то нормальное. Ну, относительно нормальное, ага. – Случайно увидел, как ты сворачиваешь в этот переулок, – спокойно отвечает Фушигуро-сэнсэй, у которого явно никакой ебаный мир к хуям не переворачивается и никаких непонятных, пугающих мыслей в голове не водится. А ответ ведь предельно очевиден, черт возьми, – осознает Сукуна, немного отрешенно думая о новом уровне своего идиотизма. Можно было бы и не спрашивать! Но… В голове вдруг появляется догадка, которая наконец и впрямь неплохо так отвлекает от остальной хуйни, все в той же голове водящейся. Из-за которой что-то внутри неприятно сжимается, забивается в горло комом, отдающим горечью. – И решили проверить, не собираюсь ли я вляпаться в какое-то дерьмо? – тут же озвучивает свою догадку Сукуна, коротко хмыкнув – но к собственному разочарованию слышит, как в этот хмык пробивается все та же горечь, в горле застрявшая. Секунду-другую Фушигуро-сэнсэй молчит. Его взгляд – знакомо внимательный и проницательный. Его взгляд – где-то за ребрами Сукуны, и это одновременно страшно, но и… до страшного приятно? Приятно уже как минимум от того, что внимание Фушигуро-сэнсэя – на него, Сукуну. Еще одна мысль в мысленную коробку «не думать». А мыслей-то таких становится все больше. А коробке-то такими темпами, кажется, предстоит расшириться до размеров гребаного необъятного космоса. И даже так, возможно, маловато будет. Блядь. – Это сильно тебя обидит, если я скажу, что да? – невозмутимо интересуется Фушигуро-сэнсэй. Хах. Ну, Сукуна и не сомневался, в общем-то. Но тот факт, что Фушигуро-сэнсэй оформляет свой ответ в вопрос, именно такой вопрос – как будто ему не все равно, обидит или нет… Это заставляет Сукуну все же честно к себе прислушаться, чтобы попытаться самого себя понять – и с удивлением он осознает, что нет, не обидит. Отдает ли еще сильнее горечью теперь, практически после подтверждения? Это безусловно. Но обиды все же нет. Потому что… – Ну, я же мудак и мразь. Представляю, что вам уже обо мне наговорили. Так что нет, не обидит, – вновь хмыкает он. Нельзя винить Фушигуро-сэнсэя за ожидания, которые Сукуна чуть более, чем оправдывает. Нельзя винить его за то, что он ждет от Сукуны ровно того же, чего ждет и весь остальной гребаный мир – особенно, если этот мир уже наверняка рассказал ему все о том, чего ожидать стоит. Винить нельзя. Вот только от ожиданий всего остального гребаного мира Сукуне не горько – он просто всем своим видом подтверждает, что эти ожидания оправданы. Но Фушигуро-сэнсэй… Черт. Не хочет Сукуна думать, откуда берется эта горечь, с каждой секундой все более ощутимая. Почему грудную клетку так сильно сдавливает, почему сердце так сильно ноет – не привыкать же, ну. Эта слабая мразь вечно ноет. – Вообще-то, я предпочитаю доверять собственным глазам, а не чужим словам, – привычно ровно – а еще уверенно, серьезно отвечает на это Фушигуро-сэнсэй. – И в твоем случае все больше расхождений того, что я слышу от других – с тем, что я вижу сам. Все та же слабая мразь – замирает за ребрами. И тут же пускается в бешеный пляс. Блядь. Сукуна не знает точно, значат ли эти слова что-то плохое – или что-то хорошее; значат ли они, что эти расхождения в худшую сторону – или в лучшую. Все факты говорят, что должно быть в худшую. Но… Вопрос вертится у Сукуны на языке – но он не может заставить себя это озвучить. Нет. Нихрена Сукуна не готов к ответу. Потому что, пока ответа не получит – у него остается крохотная, слабая надежда. Что все же в лучшую. Хотя уже то, что Фушигуро-сэнсэй предпочитает верит своим глазам, а не чужим ушам – это… Это так похоже на Фушигуро-сэнсэя. Давление на грудную клетку становится чуть слабее. Горечь в гортани становится чуть менее ощутимой. Уголки губ дергаются – Сукуна прижимает основание ладони ко рту, чтобы это скрыть. – И все же, – продолжает тем временем Фушигуро-сэнсэй – и Сукуна тут же напрягается. Блядь. Видимо, он слишком рано позволил себе немного облегчения. – Ты кажешься мне несколько… вспыльчивым, – подбирает Фушигуро-сэнсэй более-менее нейтральное слово – и Сукуна глухо в ладонь фыркает. Вот она, эта извечная вежливость – даже позволяет его сэнсэю найти вежливый аналог слову «ебанутый». Хах. – Так что, увидев, как ты заходишь в какой-то подозрительный переулок – я лучше проверю, не собираешься ли ты и впрямь во что-то вляпаться, – заканчивает Фушигуро-сэнсэй явно предельно честно, но одновременно с этим без тени осуждения или презрения, которых можно было бы ожидать. Этого хватает, чтобы Сукуна ощутил, как его напряжение уходит. Как давление на грудную клетку исчезает окончательно. Такая его оценка абсолютно справедлива, стоит признать – Сукуна и впрямь может иногда необдуманно влезать во… всякое. Или влезать во всякое, потому что жизнь – лютое дерьмище, а он в принципе не видит смысла ею дорожить. Хотя последнего Фушигуро-сэнсэй знать не может. И все же. То, что он руководствуется лишь собственными наблюдениями, а не чужими словами – уже этого чуть более, чем достаточно. Но еще. Еще. Вот же оно, очередное доказательство того, что Фушигуро-сэнсэю все же-таки не плевать. Пусть и только потому, что Сукуна его ученик. Пусть и только потому, что Сукуна – просто промокшая псина… промокший бесполезный кусок шерсти, которого ему жалко. Пусть. Отголосок тепла, растекающегося за ребрами Сукуны – пиздецки страшный. Но сейчас он отказывается об этом беспокоиться. Отказывается в очередную ебучую рефлексию из-за этого впадать. По крайней мере, пока что. Пока что, блядь. – Справедливо, – озвучивает Сукуна крохотную – самую безопасную – часть своих мыслей, все так же прикрывая ладонью рот. Потому что уголки губ дергаются сильнее. Ну вот и как объяснять, что он тут чуть не лыбится, как дурак? Даже самому себе объяснить нихуя не выходит. – Почему вы вообще в тот день, под дождем остановились? Могли бы просто мимо пройти, – решает Сукуна пойти дальше, выяснить больше. Хотя, на самом деле, нихрена он не решает. Вопрос просто сам собой вырывается. Они и так уже выяснили, что Сукуна-то точно о том случае помнит, о том случае думал – а ему ведь и впрямь все это время было интересно, почему. Да, у него есть догадки – но это ведь всего лишь догадки. Чего они стоят? – А ты почему мимо котенка не прошел? – легко подхватывает Фушигуро-сэнсэй – по крайней мере, обратно к официальности все еще не возвращаясь. Уже что-то. Но. Хах. Фушигуро-сэнсэй вновь отвечает вопросом на вопрос, будто Сукуну по-своему щадя или еще что – и этого вновь более, чем достаточно. Потому что – вот оно. Подтверждение. Может, Сукуна для Фушигуро-сэнсэя и не просто случайная промокшая псина, которой он захотел помочь – основная его догадка. Но зато случайный промокший, жалкий котяра. Что, вообще-то, нихуя не лучше. От того теплого, что растекалось за ребрами считанные секунды назад – не остается и следа; его стягивает холодом, сковывает льдом. Как там Сукуна еще считанные секунды назад думал? Будто все в порядке, если Фушигуро-сэнсэй просто жалеет его, как промокшую псину – как промокший бесполезный кусок шерсти? Ну, так Сукуна всегда был тем еще пиздоболом – и самому себе он пиздит больше всех остальных. И сейчас в очередной раз в этом убеждается. Потому что нихуя, блядь, не в порядке. Да, лучше, чем ничего; да, лучше, чем равнодушие; да, лучше, чем плевать. Но – давление на грудную клетку опять возвращается, пусть и не такое сильное. Блядь. Любой намек на улыбку стекает с лица. Надо было просто закрыть свой гребаный рот и не испытывать гребаную судьбу, которая в принципе никогда не была по отношению к Сукуне хоть сколько-то благосклонна. Которая всегда оставалась по отношению к Сукуне той еще пизданутой мразью. Но ладно. Теперь уже поздно, не переиграть, себя вовремя не остановить. Сам ведь напоролся, а? Наслаждайся, Рёмен. Задал вопрос – получил ответ. Можешь удавиться им – тут уж по желанию. Хули тебя теперь не устраивает-то? Сглотнув горечь и силой вытолкнув из головы лишнее – или попытавшись, – Сукуна лишь ворчит себе под нос: – Хотел бы я знать. Моя ебучая жизнь была бы немного проще, если бы прошел. Тихое, сдержанное фырканье, вдруг донесшееся со стороны Фушигуро-сэнсэя – вышибает то самое лишнее из головы так надежно, как никогда не вышло бы вышибить самому. Поворачивает голову и переводит на него взгляд Сукуна до того резко, что отчетливо слышит, как в собственной шее что-то щелкает. Нет, выясняется, что Фушигуро-сэнсэй все-таки не смеется – конечно же, блядь, нет, – но линия его губ кажется не такой жесткой, как обычно, а взгляд… Этот едва уловимо смягчившийся взгляд, с добротой на самом донышке радужек – он пиздецки сильно напоминает слабую тень того взгляда, который обычно от Фушигуро-сэнсэя достается Юджи. Такое, наверное, должно бы порадовать. Должно. Всяко ведь лучше, чем его привычные строгие, острые взгляды, обращенные на Сукуну. Но то неприятное давление, которое все сильнее ощущается в районе диафрагмы – оно совсем на радость не похоже. Совсем не похожа на радость горечь у корня языка или сжавшаяся крепче челюсть. И вдруг Сукуна ловит себя на мысли о том, что… Что совсем не хочет, чтобы Фушигуро-сэнсэй смотрел на него так же, как смотрит на Юджи. Как смотрит на ребенка. А как хочет? Этого Сукуна не знает. Не хочет, нахрен, знать. Прокашлявшись, он опять отводит взгляд – гребаные горящие уши, да чтоб их, – и немного сипловато, грубовато говорит: – Ну, могли бы сказать хоть что-нибудь прежде, чем свалить. – Я просто спешил… – отвечает Фушигуро-сэнсэй, опять подтверждая очередную, самую логичную из догадок Сукуны. Потому что вот такой вот он, Фушигуро-сэнсэй – до раздражающего логичный, чтоб его. Но вдруг он обрывает себя на полуслове. Краем глаза Сукуна замечает, как его брови сходятся к переносице, как между ними появляется морщинка. И, нет, у Сукуны подушечки пальцев совсем не начинает колоть от желания – почти потребности – попытаться ее разгладить. Это же был бы совсем уж пиздец, правда? Вот только Сукуна и есть само воплощение совсем-уж-пиздеца. Сколько там уровней дна им уже за сегодня пробито? Сколько поставлено личных, крайне сомнительных рекордов, из-за которых гордиться абсолютно, нахрен, нечем? Блядь. – И только сейчас я понял, до чего странно, наверное, мое поведение выглядело со стороны, – хмуро продолжает тем временем Фушигуро-сэнсэй. – Прости, если… – Да за что вы вообще извиняетесь? – не удержавшись, прерывает его Сукуна с легким намеком на раздражение и закатывает глаза. Ну правда – вот какого хуя, а? Что еще за прости? – Это я извиняться должен за то, что еблан, который зонты с собой не носит, – констатирует он очевидное. …и еще за уйму других вещей, – добавляет мысленно, вспоминая все то, что пронеслось в собственной голове за одно только сегодня… Блядь. Нет. Не сейчас. Не думать. Максимально сосредоточившись на моменте, Сукуна продолжает так невозмутимо, как может – по этой части у него отличный учитель. Хах. – И благодарить должен за то, что вам оказалось не похуй. И за зонт… Наконец вспомнив о нем – впервые, блядь, вовремя! – Сукуна тут же тянется к валяющемуся рядом рюкзаку, в котором тот самый ебучий зонт лежит теперь даже не неделями. Ебучими месяцами, блядь. Но вдруг ловит себя на том, что останавливается на половине движения. Вот же он, самый подходящий момент из возможных – вопит Сукуна в собственной голове. Разговор сам собой ведь об этом зашел. Еще более подходящих уже точно, нахрен, не будет! Так какого черта он медлит вообще?! Тем не менее – рука его вдруг сжимается в кулак, так до рюкзака и не дотянувшись. Сердце подпрыгивает к горлу, как-то совсем заполошно колотится в кадык. – Э. Ну. Это. Я вам, типа, должен, – выталкивает Сукуна из себя сквозь этот истеричный сердечный тремор – и какого ж хуя он творит? Какого хуя? Какого хуя?! – Ничего ты мне не должен, – легко отмахивается от него Фушигуро-сэнсэй, пока Сукуна отводит взгляд от ебучего рюкзака – и ебучего лежащего в нем зонта, который он месяцами придумывает, как отдать, и какого хуя. – Лучше скажи – почему ты все-таки его не забрал? – уже спрашивает Фушигуро-сэнсэй, указывая на котяру и возвращаясь к своему первому, так и оставленному без ответа вопросу. Не зная об очередном легком экзистенциальном кризисе, разворачивающемся внутри Сукуны. Или как эту херню вообще назвать, блядь. И Сукуна отчаянно на услышанном вопросе концентрируется, чтобы отвлечься от хуйни, которую творит. Чтобы отвлечься от лежащего в собственном рюкзаке зонта, который какого гребаного хуя все еще остается в долбаном рюкзаке. Чтобы отвлечься от лежащего в собственном рюкзаке зонта, который Сукуна почему-то – почему-то, блядь – не возвращает владельцу вот прямо в эту секунду. Он заставляет себя максимально медленно и размеренно выдохнуть. Ладно. Этому наверняка есть какое-то логичное объяснение – ведь есть же, да? И позже Сукуна обязательно его отыщет. Обязательно. Возможно. Там как пойдет. Но сейчас он об этом не будет думать уж точно – а может, не будет думать и позже. Опять же – там как пойдет. Так что Сукуна оскаливается и хмыкает, пытаясь окончательно вернуть себе контроль над… ну, самим, блядь, собой. – А с хера ли мне это делать? – реплика выходит настолько неприкрыто грубой и колючей, что Сукуна даже сам морщится – и понимает, что в очередной раз инстинктивно пытается за грубостью спрятаться, пытается мудачизмом защититься от того, чего не понимает и сам. Проблема только в том, что защищается-то он от самого себя – а прилетает все равно в Фушигуро-сэнсэя. Охуеть план, Рёмен. Гениально, сука. Садись. Неуд. Вот только Фушигуро-сэнсэй остается Фушигуро-сэнсэем – и на эту грубость совершенно не ведется. Как и всегда. Лишь невозмутимо вздергивает бровь в молчаливом… Серьезно, Сукуна? Будто без каких-либо усилий насквозь его, еблана такого, видит. Ну, черт. Отведя взгляд, Сукуна весь сдувается и сдается. Честно бурчит с уже куда меньшим пылом: – У старого гремлина, который по совместительству наш с Юджи дед, аллергия на котов. В этот раз Фушигуро-сэнсэй понимающе, рассеянно хмыкает. Искоса наблюдающий за ним Сукуна видит, что идиотский кусок шерсти, окончательно обнаглевший, уже лапы ему на колени забросил, совсем неприкрыто на ласку напрашиваясь; под длинные, чешущие пальцы подставляясь. А глядящий на него Фушигуро-сэнсэй не улыбается – конечно же, сука, нет, – но уголки его губ совсем чуть-чуть, почти незаметно приподняты. Если бы Сукуна не знал, каким стальным горизонтом эти губы обычно вытянуты – вообще не заметил бы, внимания не обратил бы. Вот только он знает – и внимание обращает. И его дурное сердце явно тоже внимание обращает, и Сукуне остается только гадать, как оно еще не оборвалось, не обрушилось, в кровавую, гнилую лепешку не расшиблось – оно же пиздец слабое, как вывозит этот бешеный ритм вообще, а? Сам Сукуна не вывозит нихрена. А у Фушигуро-сэнсэя вот сердце наверняка сильное, и стучит наверняка также сильно и уверенно, как выглядит, звучит и ведет себя его хозяин. На секунду Сукуне вдруг грудную клетку будто эластичным бинтом плотно стягивает от желания – почти потребности – прижаться ухом к грудной клетке Фушигуро-сэнсэя и проверить, действительно ли его сердце бьется именно так, как кажется. Блядь. Да что опять за херня? Сукуне пора вышвырнуть из головы все это дерьмо! Хотя, на самом-то деле, в этом нет ничего особенного, – говорит он себе. Абсолютно точно нет. Ему всего-то и хочется – хотя бы в качестве постороннего зрителя узнать, каково это, когда сердце сильное, когда стучит уверенно, когда не норовит предать каждую ебаную секунду. Ничего особенного. Ничего особенного. Ничего. Но все же приходится мысленно встряхнуться, чтобы хоть попытаться лишнее из этой чертовой головы вышвырнуть. Чтобы хоть немного на реальности сконцентрироваться. Сконцентрироваться на мысли о том, что есть ведь и факты, которые Сукуна уже знает и так, которым неоднократно видел доказательства. В очередной раз приходится констатировать очевидное – сильное или нет, но сердце у Фушигуро-сэнсэя точно совсем не каменное, а сам он совсем не невозмутимый робот. Ни мелкие братцы-засранцы, ни наглые куски шерсти не оставляют его равнодушным. Где в этом списке место Сукуне? В пизде, очевидно. Не вписывается он, как не впихивай, ага. Да и… не хочет же он, ни чтобы Фушигуро-сэнсэй смотрел на его с мягкостью и добротой, как на братца-засранца – ни чтобы жалел, как промокшего котяру. А чего хочет? Да черт же знает, блядь! – А имя у него есть? – доносится до ушей Сукуны вопрос, вырывающий его из душных, тяжелых мыслей, которые он сам думать совершенно не хочет. И это, вообще-то… Очень, очень хороший вопрос. Просто идеальный, если уж на то пошло! Еще и заданный в абсолютно идеальное время – попробуй пойми, случайно или нет. Это же Фушигуро-сэнсэй – он вполне мог заметить, как Сукуна помрачнел; понять, что за его проглянувшей, попытавшейся обостриться колкостью что-то скрывается. И попытаться от этого отвлечь. Черт. Сукуне совсем не нужны сейчас очередные доказательства того, что Фушигуро-сэнсэй – внимательный к важным мелочам и совсем не каменный, не равнодушный; пусть даже по отношению к самому Сукуне это не-равнодушие сводится лишь к тому, что его жалеют, как промокший кусок шерсти. Сукуне совсем не нужны сейчас очередные доказательства того, что Фушигуро-сэнсэй – попросту какое-то гребаное совершенство. В том числе и когда становится чуть-чуть засранцем. Бесит же, а! Но из-за этого вопроса на смену его душным, тяжелым мыслям уже приходит отлично отвлекающая вспышка веселья – Сукуна переключается на нее и мысленно фыркает. Вот только вслух он лишь произносит как можно более невозмутимым, ровным, самую чуточку торжественным тоном – внутренне предвкушая и краем глаза за реакцией Фушигуро-сэнсэя следя: – Жопа. Краем глаза Сукуна видит, как Фушигуро-сэнсэй тут же к нему оборачивается, как тут же поднимает на него взгляд. Обе его брови взлетают вверх, когда он произносит сухо: – Серьезно, да? Игнорируя то, как уголки собственных губ вздрагивают – кажется, сегодня Сукуне много чего приходится игнорировать, чтоб его, – он равнодушно пожимает плечами и все также невозмутимо говорит: – Что я могу поделать, если он ведет себя, как жопа, и полностью оправдывает эту кличку? Секундная тишина. А затем до ушей Сукуны доносятся отголоски тихого, хрипловатого смеха. Он моментально резко оборачивается, опять ощущая характерный щелчок в шее, теперь приходящий с легкой болью – но не обращая на это никакого внимания, потому что… Да, в этот раз Фушигуро-сэнсэй и впрямь смеется. Низким, тихим, почти неуловимым и коротким – но абсолютно крышесносным смехом. И звук этот забирается Сукуне куда-то под кожу. Надежно поселяется там. А еще в голове. И за ребрами. И… Блядь. И выражение лица у Фушигуро-сэнсэя при этом кажется едва уловимо мягче, расслабленней. И эти его обычно сжатые в стальной горизонт губы – наконец все же чуть искривлены… все еще не в полноценную улыбку, но уже во что-то, опасно к ней близкое. И в глазах у него, всегда непроницаемых и твердых – уже знакомая Сукуне вспышка веселья оборачивается слабой тенью пляшущих озорных бесов. И… блядьблядьблядь И Сукуна отворачивается, пытаясь сглотнуть своей бесящийся сердечный ритм – бесполезно. Бесполезно же, сука. Но, кажется, Фушигуро-сэнсэй решает, что этого недостаточно, что нужно его добить – приходится напомнить себе, что он ведь даже не знает, не понимает, что именно с Сукуной творит; да Сукуна и сам этого нихрена не понимает, блядь! Тем не менее, Фушигуро-сэнсэй невозмутимо говорит, слишком уж быстро отсмеявшись. А Сукуна уже по его смеху тоскует. Пиздец. – Я мог бы забрать его к себе, – и тут же добавляет – добивая, добивая, добивая: – А ты мог бы к нему приходить. И брать с собой Юджи. Сукуна замирает. Дышать отчего-то забывает. Как там это делается? Вдох-вдох? Выдох-выдох? Два вдоха на три выдоха? Это же, вроде бы, просто, да – дышать? Еще какую-то секунду назад было просто… А сейчас вот чот нихуя! Слабое, едва существующие сердце проделывает за ребрами трюки, для которых явно не предназначено – а Сукуна не знает, как приказать ему угомониться, блядь. – Ага, – сипит он отчего-то бессильным шепотом. – Было бы неплохо. И правда ведь неплохо. Сукуна, конечно, об этом засранистом комке больше-не-грязи пытается заботиться, как умеет и как может, даже если вслух не собирается это признавать – но улица остается улицей, она все же никогда не сравнится с настоящим домом. А котяра-то, отстиранный, окрепший – оказался белоснежным, пушистым, как облако, и наглым до жути. Ну точно для чьего-то дома предназначен. Но еще… Нет, Сукуна совсем не думает о том, что так у него появится адекватная, здравая причина для того, чтобы дома у Фушигуро-сэнсэя побывать. Пф. С чего бы. С хрена ли ему вообще такого хотеть? Да и котяра уже трется о ноги Фушигуро-сэнсэя, как совсем недавно о ноги Сукуны – будто признал в нем своего, а сам Фушигуро-сэнсэй не перестает его поглаживать. И эти дурацкие длинные, тонкие пальцы, которые чешут за котячьим ухом – а хотелось бы, чтобы чесали за ухом Сукуну. И этот дурацкий, наглый кусок шерсти, который Фушигуро-сэнсэй собирается забрать к себе – а хотелось бы, чтобы забрал Сукуну. И этот дурацкий низкий смех, который все еще в ушах звенит, но уже постепенно затихает – а хочется, чтобы не затихал никогда. И эта дурацкая почти-улыбка, прячущаяся в уголках губ; и эта дурацкая, едва уловимая мягкость на донышке глаз; и этот дурацкий… Такой дурацкий. Дурацкий. Дурацкий. Фушигуро-сэнсэй. От которого глупое, слабое сердце – заходится ритмом таким бешеным, что эхо отдается в ушах. Обрушивается куда-то то ли в бездну – то ли в безумие. Вместе с самим Сукуной. Ох, блядь. Блядь. Блядь. Блядь. Вот откуда эти дурацкие, абсолютно идиотские мысли берутся – и как приказать им прекратить?! Это ведь… слишком. Слишком много всего. Слишком много непонятного, пугающего, такого, к чему он нихрена не готов – не готов об этом даже думать. Не выдержав, Сукуна резко вскакивает на ноги. Отрывисто бросает, на Фушигуро-сэнсэя старательно не глядя: – Ладно. В общем, что хотите, то и делайте. А мне пора. После чего разворачивается на сто восемьдесят и сваливает оттуда, заставляя себя не оборачиваться, не оборачиваться, не оборачиваться. Мысленно вопя на свое сердце, чтобы успокоилось уже, блядь. Они оба явно к таким испытаниям явно не готовы.

***

Не готовы к испытанию по имени Фушигуро-сэнсэй.

***

Похоже, сбегать от Фушигуро-сэнсэя становится чем-то для Сукуны привычным. Хотя на деле. Кажется. Бежать хочется ровно в противоположную сторону.

***

Пиздец.

***

Уже дома Сукуна достает дурацкий зонт из рюкзака. Уже дома Сукуна заваливается прямо на пол, вытягивает руку вверх и на дурацкий зонт смотрит. Уже дома… …Сукуна, кажется, наконец осознает, почему не смог заставить себя дурацкий зонт отдать. Идиотское сердце. Отдается громоподобным эхом за ребрами. В затылке. В ушах.

***

Возможно, этот дурацкий зонт – единственная вещь Фушигуро-сэнсэя, которая когда-либо в распоряжении Сукуны окажется. И, видимо, он не готов так просто с ней расстаться.

***

Блядь.

***

Похоже, Сукуна вляпался. Пока не понимает, во что именно… Но вляпался конкретно.

***

Блядь. Блядь. Блядь.